Кого же лечит ветеринарный врач?

Константин Садоведов

Кого же лечит ветеринарный врач?

Предисловие

Здравствуйте, уважаемый читатель. Меня зовут Константин Садоведов. Я – кандидат ветеринарных наук, капитан медицинской службы и потомственный практикующий ветеринарный врач, окончивший военный ветеринарный факультет при Московской Государственной Академии Ветеринарной Медицины и Биотехнологии имени Константина Ивановича Скрябина.

Через эту книгу я передам вам реальные истории – случаи, связанные с моей практической деятельностью в ветеринарной медицине. Каждый случай не похож на другой – я описываю события с разных сторон, чтобы вы могли понять мысли не только ветеринарных врачей, но и чувства владельцев животных.

Если вы ветеринарный врач или фельдшер, то мои рассказы могут зарядить вас позитивными эмоциями – это поможет вам укрепиться в выборе профессии и своей вере.

Если вы только выбираете будущую профессию, обратите внимание, насколько ваши ценности будут схожи с мыслями и действиями персонажей – это поможет принять правильное решение.

Книга основана на реальных событиях. Однако, любые сходства с людьми или случаи из жизни, не касающиеся меня лично, являются вымыслом или случайным совпадением.

Глава 1

Новая миссия ветеринарного врача

Эту главу я начну с далёкого прошлого из своего детства, чтобы плавно привести вас к настоящему.

Первые шаги

Моя ветеринарная история началась задолго до 1995 года. Тогда мне ещё не исполнилось 19 лет, и я не работал в лечебном центре при МВА – Московской Ветеринарной Академии. Позже её стали называть МГАВМиБ им. К. И. Скрябина.

Тогда, с 1980-х до начала 1990-х годов, я был ещё совсем мальчиком, поэтому из жизни практического врачевания видел лишь немного.

Первыми уроками взаимодействия с животными для меня стала работа мамы и папы. Мама была ветеринарно-санитарным экспертом, а отец к тому времени стал главным ветеринарным врачом конного завода им С. М. Будённого в Ростовской области. Поэтому я иногда присутствовал даже на собраниях ветеринарных специалистов, где их собиралось, как мне сейчас помнится, не менее пятнадцати человек.

Мне было интересно всё! Особенно запахи в ветеринарной аптеке. Этот лазарет стоял отдельно от других строений и находился на горе. Конечно, это не была гора в прямом смысле этого слова – по сути это балка, просто её называли «гора». А вот сверху той самой балки как раз и было построено длинное, одноэтажное, т-образное строение лазарета. Вход был таким огромным, что внутрь можно было въехать верхом на лошади. В целом, люди порой так и делали – заезжали в него верхом или заводили под недоуздок лошадь, либо вели корову или козу. Сюда на лечение заводили всех животных, которые находились в хозяйстве.

В метрах двадцати от входа стоял уличный раскол для осмотра лошадей и коров. Точно такой же стоял и внутри самого здания. Раскол представлял собой деревянное или железное строение, в которое заводили крупное животное, после чего сзади за ним закрывали выход толстыми жердя́ми. Животное оказывалось взаперти – приходилось просто стоять на одном месте, потому что впереди и по бокам тоже были установлены крепкие же́рди.

Такое ограничение в движении нужно для того, чтобы провести животному различные процедуры: сделать укол, поставить прививку, осмотреть рот и зубы, взять кровь из вены на шее, осмотреть у коровы вымя и взять с него биоматериал для анализа на мастит. Раскол помогал проводить и более сложные процедуры: вскрыть большой гнойный абсцесс, после чего на время подшить дренаж, либо подстричь или подпилить копыта, и заодно вытащить гвоздь или проволоку, застрявшую между копытец, что часто вызывало длительную хромату.

Животные, которые уже бывали в расколах, вели себя более спокойно и покладисто. Они уже понимали, что хоть это и страшно, но уже совсем скоро будет только легче. А вот какая-нибудь молодая тёлка с молочно-товарной фермы могла показать свой нрав, а вернее, страх и весь ужас неизвестного доселе ей раскола. И всё потому, что эта дикая тёлка жила в стаде и совсем не привыкла к рукам человека. Впервые попав в крепкий раскол, она билась там до последних сил в попытках найти выход. Не понимая, почему у неё не получается освободиться, тёлка всё равно продолжала вести бесполезную борьбу. Полностью выдохшись, наступал момент смирения – тёлка опускалась на свою пятую точку и спокойно сидела, подобно собаке, ожидавшей, когда же хозяин откроет ей дверь в дом. Иногда, после усиленно принятых мер для выхода из этого про́клятого лабиринта, молодые тёлки всё же продолжали стоять на своих четырёх конечностях, но состояние было настолько вымотанным, что животное казалось не живым, не мёртвым.

Каждый раз в такие моменты я с сочувствием смотрел на трёхсот и пятисот килограммовых животных, боясь, что они вот-вот всё же разнесут крепкий раскол – жерди с треском разлетятся в стороны, а некоторые даже взлетят в небо от сильных ударов копыт. Однако ветеринарные фельдшеры и врачи реагировали на такие ситуации вполне спокойно. На моменты проявления, как мне казалось, необузданной силы, доктора вели себя совершенно невозмутимо – отступив шаг назад, они выжидали момент, когда животное утихало, после чего подходили к нему, гладили и говорили волшебные слова, похожие на заклинание змей: «Опа-опа! Ну, всё, хватит. Тихо, тихо. Ну, ничего же нет страшного». Но испуганное животное продолжало смотреть на людей, выпучив свои огромные глаза и вытянув шею вперёд, будто пытаясь взлететь вверх, где преграды не было. Но и крыльев не было, чтобы улететь.

И вот уже через некоторое время фельдшер брал одну конечность, загибал сустав вовнутрь, чтобы копыто было направлено назад и вверх. Взяв специальный кривой и очень острый копытный нож, он чистил им копыто. Затем, крепко придерживая конечность животного, фельдшер зажимал копыто уже между своих коленей и кусачками для обрезки копыт ловко и аккуратно скусывал лишние части. При этом он мог одновременно курить – сигарета или папироска сначала перекатывалась из одного уголка рта в другой, и в какой-то момент замирала в одном из них. Дымок от папироски струился вверх, попадая в лицо и глаза работающего человека, поэтому он зажмуривал один глаз. Вот так, с полуоткрытым глазом, фельдшер продолжал намечать последующее нажатие кусачек, одновременно продолжая вести разговор с врачом и скотником фермы.

Скучное собрание

К десяти утра солнце уже начинало сильно припекать мой коротко стриженый затылок. Прогревшись под утренним зноем, слепни, оводы и мухи-жига́лки терпеливо пытались ужалить молодую тёлку, пока она была в замешательстве и боролась с расколом. Насекомые садились на круп, живот и вымя своей жертвы, озираясь по сторонам своими зелёно-фиолетовыми не то, что глазами, а прямо-таки аппаратом зрения, который, подобно всевидящему оку, следит за всем и вся.

Вот слепень сел на кожу, в которой прячется сладкий для него нектар – кровь. Жало проваливается вглубь, будто в сливочное масло, которое лежало на столе и, согревшись, стало податливым и сочным. Самое время закрыть глаза и втянуть в себя порцию горячей утренней крови. Напившись до́сыта, можно лететь дальше, толкаясь с другими оводами и слепнями, пока не закончатся силы или не настанет вечер. И так делают только самки – им нужна кровь после оплодотворения, ведь белок необходим для развития потомства.

Но хоть кругом полно коров с необходимым биологическим материалом, слепню ни в коем случае нельзя терять бдительность – нельзя закрывать глаза (хотя он всё равно и не сможет, даже если бы очень захотел). И всё потому, что все кровопийцы на свете боятся хвоста коровы – это как удар дубиной по голове: движение чёткое и точное! Волосяная часть хвоста обильно облеплена сухим репяхом1 и засохшим навозом.

Мозг коровы быстро получает сигнал боли, вот тогда-то хвост и превращается в быстрый кнут: один удар по коже, и вот они – первые жертвы! Но какие-то самки оводов всё же успевают отскочить в сторону, на ходу ударяясь своими головами о деревянные жерди. Пошатнувшись, они начинают кружиться, приходя в чувства от произошедшего. А кто-то, упав на землю, всё ещё лежит на сухой потрескавшейся глине, пытаясь пошевелиться и взлететь вновь. И у них это может получиться, если, конечно, не успеют прибежать муравьи.

Тут один овод со всего маху врезался в мою шею и крепко к ней прилип. Я машинально бью его рукой и тут же смотрю на свою ладонь – на ней много крови, которую овод только что выпил у коровы.

УАЗик отца свернул с асфальтовой дороги и стремительно ехал в нашу сторону, поднимая своими колесами облака пыли. В это время ветеринарные врачи и фельдшеры отделений стояли при распахнутых дверях у са́мого входа в лазарет. Фельдшер конной части, красивый мужчина с приятной и располагающей улыбкой, рассказывал что-то весьма интересное, раз окружившие его коллеги смеялись и выкрикивали какие-то фразы, после чего раздался общий громкий смех.

Чёрные волосы на голове рассказчика блестели искрами. Казалось, что их бережно уложили в салоне красоты – как же они сейчас сияли на солнце! Но салона красоты здесь не было. Мужчина был красив по природе своего рождения. Стоило ему проснуться рано утром, умыться прохладной водой, как улыбка сама появлялась на лице, и день наполнялся энергией!

По странным обстоятельствам, или это такая закономерность для ветеринарии, но практически все ветеринарные врачи и фельдшеры были энергичны, бодры и веселы. Вот только один фельдшер молочно-товарной фермы был интровертного психотипа. Он всегда стоял ровно, уверенно и молча. Говорил всегда мало – практически ничего не говорил. Но и не отставал. Всегда был со всеми и везде – был в коллективе. Но вот когда ему и приходилось сказать слово, то это было не в бровь, а в глаз! Действительно пророческие умозаключения или подведение итогов. Есть люди, которые говорят для фона, а есть те, кто говорит только по делу. Возможно, этот высокий и сильный мужчина порою и сам боялся своих высказываний, от которых все вокруг могли стушеваться и затем серьёзно задуматься. Поэтому он старался возде́рживаться от высказываний и больше слушал.

Отец зашёл в лазарет. Следом за ним на лошади прискакал ветеринарный фельдшер из отделения «Майское». Всадник ловко соскочил с кобылы и привязал её в отведённом для этого месте под тенью больших акаций, после чего также последовал в лазарет.

Собрание ветеринарной службы началось довольно быстро:

– Что по абортированным кобылам? – не ме́шкая, спросил отец.

Алексей Петрович отвечал чётко и быстро.

– Сейчас поедешь и возьмёшь анализы. Отвези их в лабораторию, – дал указание отец.

Вообще цифры будоражили моё воображение, тем более, когда речь заходила о полутора тысячи лошадей. Я понимал, насколько же это много – тысяча пятьсот лошадей!

Собрание продолжалось: чесотка овец, обработка, профилактика, стрижка, отделения и точки. Врачи говорили и фиксировали себе в блокнотах даты, в которые намечали сделать то или иное действие. И снова цифры – двадцать тысяч овец. Затем обсуждение перешло на тему коров и свиней. И снова тысячи и тысячи. Мне было тяжело принимать эти цифры, когда мозг готов досчитать и осознавать максимум до ста.

Собрание мне надоело, и я пошёл в аптеку. Надеялся на то, что там уже кто-то есть, тогда я смог бы взять немного сухой глюкозы и полакомиться ей. Но, к моему разочарованию, аптека была ещё закрыта на огромный амбарный замок.

Обратная сторона монеты

Выйдя из главного входа на улицу, я направился в противоположную сторону от лазарета. С другой стороны здания была шку́рня – там снимали шкуры со всех мёртвых животных, которых сюда привозили. Ветеринарные врачи вскрывали каждый труп, брали анализы и составляли протоколы о причинах смерти. Шкуры снимали и солили, а вскрытые тела без шкур отвозили в специальные ямы. Здесь не было оводов и слепней – тут крутились стаи ворон, и вился рой огромных разноцветных мух.

Я стоял и смотрел на несколько мёртвых овец, свиней разных возрастов и большую корову. Их привезли ещё ранним утром. Несколько толстых мух, толкаясь друг с другом, ходили по роговице глаза коровы.

Да, глаза у животных всегда открыты, но в их взглядах была пустота. Подобное я уже видел и стал примечать, что у живых и здоровых в глазах всегда есть энергия и жизнь. Это видно, это чувствуется. А вот у мёртвых животных уже нет жизни в глазах – нет энергии и силы. Иногда я видел похожие пустые взгляды у ещё живых, но больных животных. Вскоре они умирали. Выходит, что жизнь – это своего рода энергия.

Верят ли животные? Надеются ли? Думают? Знаю точно, что они всё понимают, когда с ними говоришь. Только ответить не могут. Или могут как-то на своём языке, а мы их не понимаем.

Я направился к расколу, где недавно лечили молодую тёлку. Сейчас раскол стоял в одиночестве – передние круглые жерди были раскрыты и приставлены к боковым несъёмным жердям.

Метрах в ста от раскола, напротив главного входа в лазарет, расположилось отдельное здание в тени нескольких больших акаций и мощного дуба. Мама часто ходила туда за пробами и анализами. Она срезала маленькие части с диафрагмы, мышц и туш свиней, которые, плотно прижавшись друг к другу, висели на крюках. Анализы проводили для того, чтобы понять, есть ли в них опасные для человека болезни, например, трихинеллёз. У овец мама смотрела лёгкие и бронхи. Небольшие кусочки мяса и органов она складывала на железный поднос и подписывала. Весь взятый биоматериал мама относила в лазарет, где очень внимательно изучала каждый кусочек под микроскопом. Потом на проверенные туши мама ставила синие печати.

Если мне доводилось присутствовать во время исследования, то я всегда с большим любопытством просил маму и мне показать, что же видно там – по другую сторону микроскопа. И она всегда разрешала посмотреть в окуляр.

В этот момент мне открывался новый микромир тканей, о котором я пока ещё и не догадывался. Тогда я и вовсе не понимал, что есть мир видимый и мир невидимый. Осознанно изучать микромир я начну значительно позже, когда пойму, что существуют разные клетки со своими органеллами и различными способами деления. В каждой клетке есть свой особый внутренний мир, что в конечном итоге определяет её функцию. В любой клетке одновременно протекают десятки процессов по сложнейшим химическим и физическим законам.

Ещё в 1665 году английский учёный Роберт Гук обнаружил под микроскопом множество мелких ячеек на срезе пробковой коры. Эти ячейки он назвал «клетками». И хоть клетки учёные исследуют уже не один век, но многое для нас и по сей день остаётся загадкой. Например, до конца так и не изучены спирали ДНК и РНК. Да, клетка – это бездна знаний и тайн, которую можно изучать вечно. Это схоже с астрономией – наукой по изучению тайн вселенной. Мы до сих пор не можем уложить в своём сознание такие понятия, как «вечность» и «бесконечность». Как вселенная непостижима, так и живая клетка бездонна без возможности понять её до конца.

Мёртвая и живая клетки под микроскопом выглядят одинаково. Однако только живая клетка способна адаптироваться под изменения окружающей среды. Мы все всегда меняемся. Или нас меняют – хотим мы этого или нет. Эволюция идёт всегда. И уже сотни лет люди задают себе один и тот же вопрос: «Что было вначале – яйцо или курица?» Можно усилить эту мысль: «Что первично – сознание или материя?»

Если у вас возникла жажда поиска ответов на эти философские вопросы, милости просим в мир ветеринарии! Ведь ветеринарный врач – он же и доктор философии в том числе.

Однако чтобы стать врачом, мало любить кошек и собак. Нужно любить химию, физику, анатомию, гистологию, физиологию, патологическую физиологию, фармакологию, клиническую диагностику, хирургию, лабораторную диагностику и много другое. А ещё нужно любить жизнь и, что самое сложное для многих, любить людей! Тогда всё сложится, и вы найдёте себя в ветеринарии, не смотря ни на что. Не зря сказано, что ветеринарный врач лечит человечество. А, значит, и самих людей. И далее в книге я раскрою эту мысль в примерах из собственной практики ветеринарного врача.

В отдельном здании расположилась бойня. Это было страшное место. Нет, я не боялся смотреть на него или бывать внутри. Если с раннего детства вам что-то показывают, то вы принимаете это. Тут очень важно изначально правильно преподнести и объяснить, что здесь происходит.

На бойне работают мужчины-бойщики – это точно такие же люди, которые живут и ходят среди нас. Вне бойни они носят обычную одежду, но тут мужчины выглядели палачами из Средневековья: сапоги, брезентовые или резиновые халаты и рукава рубахи, закатанные по локоть. Иногда резиновые халаты они надевали просто на голое, мощное и волосатое тело. В жилистых кистя́х рук и предплечьях появлялась сила и мощь в виде перекатов мускул. В руках почти всегда были топор или большой острый нож. Запах свежих туш специфичен – почувствовав его однажды, уже никогда не с чем не спутаешь. Свежая кровь имеет свой, и только свой, запах. Ветеринарный врач только лишь по запаху свежей туши и крови способен определить вид животного.

К чему я пишу всё это? Да чтобы сразу определить точки! Ветеринария большая – она бывает не только доброй и мягкой, но ещё и жёсткой и суровой. Да, можно попробовать найти себя в ней, не замечая сторону по выращиванию сельскохозяйственных животных для употребления в пищу. Закончив институт или ветеринарную академию, можно устроиться на работу в городскую клинику – лечить только кошек и собак. Но, получив в свой адрес нелестные замечания от владельцев животных по поводу неудачного лечения, многие начинают «сгорать» или «выгорать», или как-то ещё посыпать голову пеплом, мол, не понимают они меня – такую тонкую и нежную натуру. «Карету мне, карету!»2 И в итоге решают: «Уйду из профессии». А всё потому, что здесь психология. Сейчас многие врачи идут в ветеринарию, потому-то любят животных больше, чем людей. В этом и проблема – «не умеют они готовить людей» (шутка).

Вернёмся на бойню. Убой животных – это одна из тем ветеринарии, которая заслуживает отдельного внимания и требует глубокого осмысления. Люди приходят в магазин, выбирают себе тушку курочки, ломоть свинины или кусок говядины на обед, не задумываясь, как и каким образом было умерщвлено это животное. Но это очень важно знать, ведь гуманность и прозрачность этих процессов также формируют в людях человечность. Новый качественно изменённый Федеральный закон о гуманном умерщвлении животных будет так же воспитывать в человеке доброту.

О том, как в обществе относятся к старикам и животным, порой судят про нравственное здоровье общества. Нет, я не призываю вас к веганству или каким-то крайностям. Я лишь прошу задуматься о том, как мы действительно относимся к животным. На момент написания этой книги я не употребляю мясо вот уже более десяти лет. И это не связано с новыми течениями по вегетарианству или «птичку жалко» – в моём поступке совсем другой мотив. Если я осмелюсь, то опишу его в одном из своих рассказов.

Про новые ценности владельцев

На момент написания этих рассказов в России существует более четырёх тысяч ветеринарных клиник, в которых лечат именно кошек и собак.

Лечение мелких домашних животных (МДЖ) кардинально отличается от выращивания и лечения крупного рогатого скота (КРС – коровы, бычки) и мелкого рогатого скота (МРС – козы, овцы).

Согласитесь, что существует большая разница между лечением белоснежной кошки ангорской породы и лечением крупной белой свиньи, которую выращивают для получения мяса и сала.

На данный момент 47% россиян содержат в своих домах кошек и собак не для ловли мышей или охраны территории, а совершенно для другого – 67% владельцев считают своего питомца членом семьи!

У людей поменялись ценности, поэтому и ветеринария должна трансформироваться, чтобы отвечать под эти новые запросы и потребности.

Надеюсь, эта книга послужит ещё одним поводом, чтобы отделить домашних питомцев от министерства сельского хозяйства и выделить их в отдельное ведомство по заботе за животными-компаньонами, ведь потребность социума уже явно поменялась и проявилась.

Животные-компаньоны дают человеку совершенно другой продукт: кошка не даёт молока для людей, а собака не даёт мясо. Но они дают нечто другое – воспитывают в людях ответственность, а ещё вызывают особые чувства, состояния и эмоции.

Именно поэтому миссию современного ветеринарного врача в лечении животных-компаньонов сейчас можно сформулировать так: «Продлевая и улучшая жизнь питомца, ветеринарный врач улучшает и продлевает жизнь его владельца».

Вот почему ветеринария лечит человечество, а медицина – человека. Вот чем занимается ветеринарный врач.

Через объятия и безоговорочную любовь к животному, человек получает необходимый окситоцин и эндорфины, которые продлевают его жизнь. Именно поэтому и существуют ветеринарные клиники для лечения животных-компаньонов.

Глава 2

История про Ротвейлера

Передо мной понуро стоял молодой и довольно крупный ротвейлер двух или трёх лет от роду по кличке Джой. Уныло опущенная голова кобеля лишь изредка косилась в сторону хозяина, реагируя на голос, когда он отвечал на вопросы врачей. Да и не врачей ещё, а так – студентов ветеринарной академии, которым поручили миссию быть врачами.

По поведению, внешним признакам и специфическому запаху от кобеля можно было сразу предположить, что у него парвовирусный энтерит собак.

В те года, а это 1995 год, у владельцев животных ещё не сформировалась культура по вопросам вакцинации своих питомцев, поэтому собаки с энтеритом и чумой были частыми пациентами в ветеринарном центре.

Владелец собаки, молодой мужчина, активно объяснял: «Он поно́сит уже неделю. Всё засрал уже. Достал всех».

Я ещё раз внимательно посмотрел на собаку – выглядит, вроде, неплохо. Да, худощавый немного – вон и рёбра видны. Но глаза не впа́ли в глазницы, значит, запас жира ещё есть.

Мой товарищ, Иван Иванович – такой же студент, как и я, стоял рядом и сурово молчал. Но периодически перекатывающимся желвакам на нижней челюсти, я понимал, что разговор ему не нравится. Да и мне этот разговор был не по душе, ведь по высказываниям владельца я уже понимал, к чему шёл этот разговор.

– Это всё так, – прервал я речь молодого парня. – Понос – дело плохое. Тем более, когда уже неделю всё это длится. А вы уже лечили Джоя?

– Да, лечили. Мы ему водку давали – раза два уже!

– Понятно, – вздохнул я. – Ну, а аппетит у него есть? Воду пьёт?

– Аппетит у него есть. И воду пьёт. Только обосрал уже всё!

– Ага, это хорошо, – продолжал я. – Мы сейчас сделаем ему сыворотку. Через две недели её надо будет повторить. И сейчас ещё назначим некоторые препараты, тогда положительные результаты будут уже в течение недели.

– Нет, не нужно, – чуть опустив голову, промолвил владелец Джоя. – Мы уже всё решили. Мы не будем его лечить. Просто усыпите.

Лицо Ивана Ивановича немного покрылось пятнами. Он жил в общежитии и тоже держал большую собаку, которую когда-то пришлось лечить в этом центре. Лечил и кормил её.

Иван Иванович после техникума пришёл в академию учиться, чтобы помогать животным. Однако в ветеринарном центре усыплений (эвтаназий) насчитывалось значительно больше, чем должно быть по её реальной необходимости. В первые годы практики нам приходилось часто выполнять эту отвратительную и порою неблагодарную работу. Иногда казалось, что мы напоминали работников похоронного бюро.

Однако эвтаназия иногда действительно была нужна, чтобы прекратить страдания животного, уже измученного каким-то неизлечимым недугом.

Чем дольше мы работали в центре, тем больше приходило и понимание, что есть разные доктора: у некоторых врачей даже в безнадёжных случаях животное быстро приходило в норму, вставало и уходило домой на собственных лапах. После такого чуда все остальные врачи обязательно интересовались, какие были прописаны препараты и в каких дозировках. Конечно, в следующих подобных случаях животным уже непременно применяли именно эту «чудо-терапию», как некую панацею при любых сложных или непонятных заболеваниях. И, когда эта «волшебная формула» в очередной раз подводила, то и случай «чудесного исцеления» скоро забывался. Просто тогда в постановке диагноза как-то было тяжко с клиническим мышлением и логикой – чаще всего лечили всех одинаково.

– Понятно, – ответил я и посмотрел на пса.

Джой молчаливо стоял, перемещая взгляд то на хозяина, то на нас. Думаю, он понял, что сейчас решалось что-то очень важное. И это касалось именно его.

– Мы можем его вылечить, – повторил я ещё раз.

– Нет, не нужно. Мы уже решили, – ответил мужчина.