Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории

Юристы XX века, защищавшие права коренных народов, такие как Чарльз Соломон и Гастон Жезе, тщательно изучали труды Витории при формировании своих взглядов. Как и Лемкин, который, вероятно, был знаком с Жезом в 1920-х годах. Но Лас Касас был его героем: его «имя живет в веках как имя одного из самых достойных восхищения и мужественных крестоносцев за человечество, которых когда-либо знал мир»[45]. Лемкин явно присвоил точку зрения Лас Касаса в своем исследовании «Испанский колониальный геноцид» (Spanish Colonial Genocide). Свою книгу о правлении нацистской империи в оккупированной Европе он назвал «Ось» (Axis Rule in Occupied Europe), чтобы вписать ее в традицию критики жестоких завоеваний. Геноцид для Лемкина был особой формой иностранного завоевания и оккупации. Он обязательно носил имперский и колониальный характер. В частности, геноцид был направлен на то, чтобы навсегда изменить демографический баланс в пользу оккупанта. В связи с нацистским примером он писал, что «в этом отношении геноцид – это новая техника оккупации, направленная на завоевание мира, даже если сама война проиграна»[46]. Любые сомнения в том, что корни концепции геноцида лежат в 500-летней традиции естественно-правовой критики империализма, а не в реакции Лемкина на геноцид армян или Холокост, могут быть развеяны его собственными словами:

История геноцида дает примеры пробуждения гуманитарных чувств, которые постепенно кристаллизовались в формулах международного права. Пробуждение мировой совести можно отнести к тем временам, когда мировое сообщество заняло активную позицию по защите человеческих групп от вымирания. Бартоломе де Лас Касас, Витория, гуманитарные интервенции – все это звенья одной цепи, ведущей к провозглашению геноцида международным преступлением со стороны ООН[47].

Антиколониализм и антиимпериализм?

Хотя сам Лемкин придерживался либеральных взглядов, он не разделял апологетику империи либералами вроде Алексиса де Токвиля, которые горячо одобряли насильственное завоевание Алжира Францией[48]. Лемкин был потрясен удручающими данными о страданиях угнетенных от рук оккупантов, так же как постлиберал Жан-Поль Сартр был возмущен французскими репрессиями в алжирском городе Сетиф и бомбардировками и обстрелами мусульманского гражданского населения поблизости, в результате которых в 1945 году погибли, возможно, многие тысячи арабов[49]. Действительно, Лемкин разделял с такими постлиберальными антиимпериалистами представление о непринудительном взаимодействии человеческих групп. Когда Эме Сезер в своем знаменитом обличении колониализма говорил о невозможности подлинного соединения «разных миров»[50], он, как и Лемкин, несомненно поддержал бы концепцию «срединной земли» (middle ground) Ричарда Уайта, в которой речь идет о пространствах, где народы, торгуя и ведя переговоры, создавали формы взаимной адаптации, выходящие за рамки упрощенной дихотомии «господство – подчинение»[51]. Опираясь на теорию культурных изменений Бронислава Малиновского, Лемкин выступал за то, что он называл «культурной диффузией» через внутрикультурный обмен. Она включала в себя:

Постепенные изменения, происходящие посредством непрерывной и медленной адаптации культуры к новым ситуациям. Новые ситуации возникают в результате физических изменений, творческих энергий внутри культуры и влияния извне. Если их нет, культура становится статичной; если они появляются, но не сопровождаются адаптацией всего культурного паттерна, культура становится менее интегрированной. В любом случае она становится слабее и может полностью распасться под воздействием сильных внешних влияний. Подъем и упадок цивилизаций объясняются на этой общей основе[52].

Но если Сезер считал, что «никто не колонизирует безвинно», то Лемкин, как и Лас Касас, не выступал против колонизации или империи как таковой[53]. Империи, управляемые гуманно, способствуют прогрессу человечества посредством «диффузии», полагал он. Как и Малиновский, Лемкин считал, что культурные изменения происходят под влиянием экзогенных факторов, когда более слабые общества перенимают институты более эффективных обществ или поглощаются ими, поскольку те лучше удовлетворяют основные потребности. «Диффузия происходит постепенно и относительно спонтанно, – писал Лемкин, – хотя она может привести к окончательному распаду слабой культуры»[54]. Он не стал бы возражать против финикийской колонизации западного Средиземноморья, где «сближение и использование коренного населения» и плодотворное культурное взаимодействие привели к его ассимиляции в течение двух поколений[55]. Империя, которая способствовала диффузии, управлялась «косвенным правлением», утверждал Малиновский, потому что она якобы способствовала автономному приобретению коренным населением европейских институтов[56]. Лемкин был согласен с этой оценкой, как мы увидим ниже.

Более того, Лемкин сохранял либеральную веру в международное право, которое он считал главным цивилизационным инструментом борьбы с геноцидом. Ведь геноцид, по его мнению, был возвращением к варварским временам, когда не существовало законов войны для защиты гражданского населения. Поскольку западный империализм, каким бы жестоким он порой ни был, распространял это международное право, Лемкин не разделял откровенного антиимпериализма левых интеллектуалов вроде Сартра и Фанона, для которых все империи, по крайней мере капиталистические, влекли за собой эксплуатацию и деградацию коренного населения[57]. Как мы уже видели, Фанон не терпел подобных либеральных воззрений о моральном или этическом прогрессе, который, по его мнению, неизбежно происходил за счет неевропейцев.

Геноцид и культура

Лемкина глубоко тревожили такие оккупационные режимы, как немецкое колониальное правление в Африке, которое в конечном счете вылилось в геноцид в немецкой Юго-Западной Африке и немецкой Восточной Африке в 1904–1907 годах. «В немецких колониях не было сделано ни одной попытки уважать обычаи местных племен или вернуть вождям их прежнее достоинство и власть. Вожди были лишены своих привилегий, и единственное, что им было разрешено, была власть, делегированная им немецкими чиновниками, причем использовалась она исключительно в целях наемного принудительного труда. Если вожди не могли сотрудничать во всем, что от них требовалось, их систематически подвергали жестокому обращению, пороли и сажали в тюрьму даже за самые пустяковые проступки»[58]. Эта цитата дает нам представление о концепции геноцида Лемкина. Его больше волновала утрата культуры, чем гибель людей. В своей переписке с прокурорами Нюрнберга он призывал их изменить обвинение, включив в него геноцид. Он писал:

В свете этих доказательств представляется, что термин «геноцид» является правильным, поскольку обвиняемые стремились уничтожить, искалечить или унизить целые народы, расовые и религиозные группы. Термины «массовое убийство» или «массовое истребление» в свете представленных до сих пор доказательств представляются неадекватными, поскольку они не передают расовую и национальную мотивацию преступления. Массовое убийство или массовое истребление не передают элементов отбора и не указывают на культурные потери, которые несут жертвы нации. Если все 125 000 островитян будут уничтожены, это будет означать не только исчезновение 125 000 человек, но и исчезновение островной культуры с ее старым языком, национальными устремлениями и всем вкладом, который островная нация сделала или может сделать для человечества в будущем[59].

Почему культура занимала центральное место в концепции геноцида Лемкина? Опираясь на функционалистскую антропологию сэра Джеймса Фрэзера и Малиновского, он утверждал, что культура, которую он называл «производными потребностями» или «культурными императивами», является такой же составляющей жизни человеческой группы, как и индивидуальное физическое благополучие (то есть базовые потребности). Культура интегрировала общество и обеспечивала удовлетворение индивидуальных базовых потребностей. Эти «так называемые производные потребности, – писал Лемкин, – так же необходимы для их существования, как и основные физиологические потребности». Он развил эту мысль следующим образом: «Эти потребности находят свое выражение в социальных институтах или, если воспользоваться антропологическим термином, в культурном этосе[60]. Если культура группы насильственно подрывается, сама группа распадается, и ее члены должны либо влиться в другие культуры, что является расточительным и болезненным процессом, либо поддаться личной дезорганизации и, возможно, физическому уничтожению»[61]. По этим причинам, заключает он, «уничтожение культурных символов – это геноцид». Уничтожение их функций «ставит под угрозу жизнь социальной группы, которая существует благодаря своей общей культуре»[62].

В связи с этим мы подходим к непростому вопросу о «культурном геноциде», который занимает центральное место в изучении колониализма, поскольку он так часто связан с проектами ассимиляции коренного населения. Лемкин был в корне неправильно понят исследователями геноцида, которые утверждают, что он не поддерживал концепцию культурного геноцида. На самом деле он хотел, чтобы культурный геноцид был включен в конвенцию 1948 года. Ссылаясь на проект конвенции 1947 года, подготовленный Секретариатом, в котором содержался раздел о культурном геноциде, он писал: «Культурный геноцид – это наиболее важная часть Конвенции»[63]. Он лишь неохотно согласился на ее исключение по тактическим соображениям[64]. Тем не менее из его многочисленных высказываний на эту тему трудно получить четкий ответ о его собственном определении этого термина. Является ли принудительное обращение в веру геноцидом? Иногда он предполагал, что да: например, в действиях испанских священников в Америке[65]. В других случаях он это отрицал: «Культурный геноцид не обязательно должен включать в себя замену новых черт культуры (как, например, насильственное обращение), но может злонамеренно уменьшать численность группы-жертвы, чтобы сделать ее членов более беззащитными перед лицом физического уничтожения». «Денацификация», или «германизация», – навязывание завоеванному народу «национальной модели поведения» завоевателя – неудовлетворительны, поскольку «они рассматривают главным образом культурные, экономические и социальные аспекты геноцида, оставляя в стороне биологические аспекты, такие как физический упадок и даже истребление»[66]. Неужели он безнадежно запутался?

Более внимательное изучение его трудов показывает, что, верный своей концепции групповой жизни, он не рассматривал разрушение культуры в отрыве от физического и биологического элементов группы. В изученных им случаях геноцида нападения на культуру неразрывно переплетались с более широким нападением, охватывающим все существование группы: «Физическому и биологическому геноциду всегда предшествует культурный геноцид или нападение на символы группы, или насильственное вмешательство в религиозную или культурную деятельность». Для того чтобы эффективно бороться с преступлениями геноцида, необходимо вмешаться на самом начальном этапе преступления»[67]. Массовые убийства нацистами также нельзя было отделить от их атаки на культуру. «Параллельно с уничтожением «неугодных» шло систематическое разграбление произведений искусства, книг, закрытие университетов и других учебных заведений, разрушение национальных памятников»[68].

Мы можем сформулировать позицию Лемкина в отношении геноцида, рассматривая его как «тотальную социальную практику», затрагивающую все аспекты жизни группы[69]. Разумеется, его нельзя сводить к массовым убийствам, как это часто происходит в массовом сознании и даже в исследованиях геноцида. «Как и все социальные явления, – писал он, – он представляет собой сложный синтез множества факторов»[70]. Поэтому он является «органической концепцией, имеющей множество влияний и последствий»[71]. Как тотальная социальная практика, геноцид включает в себя различные техники уничтожения групп. В «Правиле оси» он описал восемь методов, использовавшихся нацистами. Они заслуживают полного перечисления, поскольку иллюстрируют его целостную концепцию геноцида и показывают, что массовые убийства – лишь один из множества методов уничтожения групп. Здесь они кратко рассматриваются в порядке, указанном Лемкиным[72].

Политические приемы означают прекращение самоуправления и местного правления и замену их властью оккупантов. «Все напоминания о прежнем национальном характере были уничтожены».

Социальные методы предполагают нападение на интеллигенцию, «поскольку эта группа в значительной степени обеспечивает национальное лидерство и организует сопротивление нацификации». Смысл таких атак в том, чтобы «ослабить национальные ресурсы».

Культурные методы запрещают использование родного языка в образовании и прививают молодежи пропаганду.

Экономические методы перераспределяют экономические ресурсы оккупированной территории к оккупанту. Народы, которые немцы считали «родственными по крови», например жители Люксембурга и Эльзас-Лотарингии, получали стимулы для признания этого родства. Были и антистимулы: «Если они не воспользуются этой «возможностью», то их имущество отберут и передадут другим, стремящимся пропагандировать германизм».

Биологические методы снижают рождаемость оккупированных. «Так, в оккупированной Польше браки между поляками запрещены без специального разрешения губернатора (Reichsstatthalter) округа; последний принципиально не разрешает браки между поляками».

Под физическими методами подразумеваются нормирование питания, угроза здоровью и массовые убийства с целью «физического ослабления и даже уничтожения национальных групп в оккупированных странах».

Религиозные методы пытаются разрушить национальное и религиозное влияние оккупированного народа. В Люксембурге этот метод предусматривал вовлечение детей в «пронацистские молодежные организации», чтобы ослабить хватку римско-католической культуры. В Польше, где подобная ассимиляция была невозможна, немцы проводили «систематическое разграбление и уничтожение церковного имущества и преследование духовенства», чтобы «уничтожить религиозное руководство польской нации».

Моральные методы – это политика «ослабления духовной стойкости национальной группы». Эта техника морального разложения предполагает отвлечение «психической энергии группы» от «морального и национального мышления» к «низменным инстинктам». Цель состоит в том, чтобы «стремление к дешевому индивидуальному удовольствию заменило стремление к коллективным чувствам и идеалам, основанным на высшей морали». В качестве примера Лемкин привел поощрение порнографии и алкоголизма в Польше.

Геноцид, ассимиляция и выживание коренных народов

Поражает совпадение этих методов с теми, которые применялись во многих случаях европейского колониального правления. Рацион питания, насильственное обращение в другую веру, внедрение господствующей культуры, ограничения на брак и репродуктивную функцию, конфискация экономических ресурсов и насаждение зависимости от европейских наркотических веществ привели к ужасной культурной и физической деградации коренных народов. Лондонские критики британских поселенцев перечисляли злоупотребления, которые во многом повторяют методы геноцида Лемкина. В отчете Специального комитета по аборигенам в книге «Аборигены (британские поселения)», опубликованной в 1837 году, говорится: «Слишком часто их территория [аборигенов] узурпировалась, их собственность захватывалась, их численность уменьшалась, их характер унижался, распространение религии искусственно сдерживалось. Среди них распространились европейские пороки и болезни, их познакомили с использованием наших самых мощных средств для тонкого или насильственного уничтожения человеческой жизни, а именно с бренди и порохом»[73].

Не зря представления коренных жителей о пережитом согласуются с феноменологией геноцида Лемкина. Рассмотрим это резюме одного из лидеров коренного населения Австралии.

Хотя вторжение 1788 года было несправедливым, настоящей несправедливостью был отказ [губернатора] Филиппа и последующих правительств в нашем праве на равное участие в будущем земли, которой мы успешно управляли на протяжении тысячелетий [sic]. Вместо этого земля была украдена, а не поделена. Наш политический суверенитет был заменен вирулентной формой крепостного права; наши духовные убеждения отрицались и высмеивались; наша система образования была подорвана. Мы больше не могли передавать нашим молодым те сложные знания, которые приобретаются в результате близкого общения с землей и ее водными путями. Внедрение более совершенного оружия, чужеродных болезней, политики расизма и принудительной биогенетической практики привело к лишению собственности, циклу рабства и попытке разрушения нашего общества. В докладе 1997 года «Вернуть их домой» подчеркивается нарушение определения ООН о геноциде и содержится призыв к национальным извинениям и компенсации тем аборигенам, которые пострадали от законов, разрушивших общество коренных народов и санкционировавших биогенетическую модификацию аборигенов[74].

Один из вопросов, поднятых в докладе «Вернуть их домой», заключался в том, равносильна ли насильственная ассимиляция культурному геноциду[75]. Вышеприведенные высказывания Лемкина и его неопубликованные исследования колониального поведения, особенно его неприятие насильственного обращения в другую веру, позволяют предположить, что он приравнивал эти два понятия. Но он также был прагматиком. Для того чтобы культурный геноцид пережил возражения против его включения в различные комитеты ООН в 1947 году, он предложил ограничить его «действиями, которые не одобряются или инкриминируются [sic] всеми национальными уголовными судами, такими как поджоги, сжигание книг, разрушение церквей и школ», а не законными административными мерами[76], то есть, другими словами, он ограничивал культурный геноцид «актами насилия, которые квалифицируются как преступные большинством уголовных кодексов»[77]. Таким образом, законная ассимиляция не является культурным геноцидом, и этот вывод выгоден государствам, стремившимся ассимилировать свое коренное население и другие меньшинства после Второй мировой войны. Остаточная вера Лемкина в западную цивилизацию как источник международного гуманитарного права, возможно, также способствовала более узкому прочтению культурного геноцида. Но в итоге даже такое ограничение значения культурного геноцида оказалось неудовлетворительным для большинства делегатов ООН, которые поняли проект Конвенции Секретариата как приравнивание закрытия библиотек к массовым убийствам. В итоге культурный геноцид был исключен из окончательного варианта Конвенции[78].

Двойственность Лемкина по отношению к насильственной ассимиляции может быть связана с его невольным участием в дискурсе о вымирании коренного населения, распространенном в культурном эволюционизме антропологии начиная с XIX века[79]. В соответствии с этим взглядом он склонен рассматривать встречу между европейцами и индигенами[80] как крайне асимметричную, тем самым преуменьшая как самостоятельность коренного населения, так и зачастую слабую власть европейцев, особенно на начальных этапах колонизации. Например, в немецкой Юго-Западной Африке он не увидел, что немецкий губернатор изначально зависел от местных вождей. На самом деле такая зависимость, скорее всего, была нормой, поскольку сотрудничество с туземными элитами делало имперское правление дешевым и эффективным. В таких случаях имперские владыки сотрудничали с этими элитами, а не пытались европеизировать местную культуру, хотя описывать эту динамику как «империю по приглашению» было бы слишком упрощенно[81]. На самом деле непрямое правление часто разрушало и коренное государственное устройство коренных народов, поощряя власть вождей за счет других социальных субъектов или фетишизируя этнические различия («племена»), что программировало эти общества на геноцидные конфликты после деколонизации, как в случае с Руандой[82]. Лемкин также не оценил того, что гереро пережили немецкий геноцид 1904–1905 годов, потому что, по словам одного исследователя, он «просто рассматривал гереро как беспомощных жертв, судьба которых была предрешена на все времена»[83].

Такой пессимизм по поводу «исчезающего дикаря» и «фатального воздействия» западной колонизации удобно оставлял европейцев в единоличном владении землей и работал против интересов коренных народов, переживших геноцид и впоследствии потребовавших признания и возмещения ущерба. Последние исследования опровергают миф об «исчезающем дикаре», утверждая, что коренные народы творчески адаптировались к новым условиям. Индейцы Натика, вопреки известным утверждениям де Токвиля о том, что индейское общество распалось после контакта с поселенцами, успешно сохранили индейский характер своей земли. Спустя чуть более века после первого контакта, в 1767 году, 82 % из них вступили в брак вне общины и продавали имущество как частные лица[84].

Слепота Лемкина к вопросу выживания и адаптации коренилась в его особой концепции культуры. Несмотря на свою антропологическую начитанность, он, похоже, приравнивал национальную культуру к высокой культуре. Рассмотрим, как он относился к этому вопросу, на примере данной цитаты:

Все наше культурное наследие – это результат вклада всех народов. Мы можем лучше всего понять это, когда осознаем, насколько обеднела бы наша культура, если бы людям, обреченным Германией на гибель, таким как евреи, не было бы позволено создать Библию, не родились бы Эйнштейн, Спиноза; если бы у поляков не было возможности подарить миру Коперника, Шопена, Кюри, у греков – Платона и Сократа, у англичан – Шекспира, у русских – Толстого и Шостаковича, у американцев – Эмерсона и Джефферсона, у французов – Ренана и Родена[85].

В этом утверждении ценность культуры заложена в ее элитах, которые вносят вклад, ценный для человечества. Вспомним, что социальная техника геноцида обычно направлена на носителей культуры, таких как интеллигенция и священнослужители. Геноцид мог иметь место при их уничтожении, а также при разрушении библиотек, домов религиозного культа и других элитарных институтов передачи культуры, даже если основная масса населения выживала и продолжала жить в гибридной народной культуре. Вот что писал Лемкин о майя в Мексике XX века спустя столетия после их разорения испанцами: «Хотя положение индейцев с тех пор улучшилось при более прогрессивной мексиканской администрации, их участь по-прежнему тяжела, а их культурное наследие было безвозвратно утрачено. Миллион индейцев и сегодня говорит на диалекте майя. Они по-прежнему обрабатывают землю, как это делали их предки, но они давно утратили обычаи своей цивилизации, свои замечательные навыки и знания»[86]. Очевидно, что сегодня эта точка зрения несостоятельна. Только представления белых о том, что «настоящие» индейцы должны быть «чистыми», не позволили европейцам увидеть, что «индейскость» сохранялась даже тогда, когда индейцы адаптировали свою культуру и вступали в браки с другими. Лемкин, похоже, не рассматривал возможность того, что может быть предпринята попытка геноцида, что может произойти значительное разрушение и что культурная диффузия все же продолжится.

Вопрос о намерениях

Даже если геноцид нельзя свести к массовым убийствам, консервативная аргументация против колониальной сущности геноцида заключается в том, что Лемкин в «Правиле оси» говорит о «скоординированном плане различных действий», нападении на группы «с целью их уничтожения»[87]. Действительно, какой план можно обнаружить в столь бессистемных и нескоординированных процессах, как имперская и колониальная экспансия, особенно на границах, выходящих за пределы досягаемости государства? Однако в своих работах, посвященных колониальным делам, Лемкин никогда не упоминал о плане, но он пытался определить «намерения» колонизаторов. Говоря об испанском завоевании Америки, он писал, что в случае «империи Перу» их намерением было «завладеть ею как своей законной территорией и обратить перуанцев в истинную веру»[88]. Официально объявленная воля испанской короны свидетельствовала о намерении, например, в обращении к майя с заявлением о праве испанцев на их страну: «Если вы не [признаете Церковь и его величество короля своими правителями], мы начнем с вами войну, заберем ваших жен и детей, распорядимся вашим имуществом и причиним вам столько вреда, сколько сможем, «как вассалам, которые не повинуются и отказываются принять своего господина»[89]. По словам Лемкина, прочтение испанской Декларации о суверенитете, независимо от того, присутствовали ли туземцы и понимали ли ее, «казалось вполне достаточным в глазах испанцев, чтобы добиться повиновения и оправдать геноцид»[90]. Лемкин не принимал это утверждение за чистую монету, считая подобные заявления «просто фикцией», поскольку упреждающие массовые убийства, совершенные Кортесом, были явно «намеренными»[91]. В другом месте он писал, что «мотивацией» испанцев, убивавших «мятежных индейцев», было «самодовольное отношение к индейцам как к испанской собственности»[92].