Когда любовь умирает

Алексей Рутенбург

Когда любовь умирает

Когда любовь умирает

О, люди… Забывшие или попросту не знавшие поцелуя войны. Вечно барахтающиеся, кричащие о том, как жестоко с ними обошлась судьба, плачущие о своих проблемах, варящиеся в безумном котле под названием – жизнь. Люди вообще интересные животные…, постоянно жалеющие себя, но позабывшие о жалости к другим. Они – мои герои, мои убийцы, существа, которых я ненавижу так же сильно, как и они меня…, и которых я люблю так же сильно, как желание жить.

Порой надо абстрагироваться и отстранять себя от проблем. Надо менять общество, обстановку, привычный уклад вещей. Это я и сделал, уехав из родного города, простившись со своими родными и отправившись в погоню за своей мечтой. Я приехал в Петербург и влюбился в этот город, в его краски, в его мрачное небо, в его яростный ритм жизни, в его меланхолию, в его сумасшедших депрессующих представителей бывшей интеллигенции и в его экстремальных, безжалостных подонков с новорождённых районов.

Город уже ничем не мог меня удивить в плане поведения людей. Просто проблемы города – они такие же, как и в любом другом месте, только охватывают чуть больше.

«Возлюби ближнего своего» – говорили мне в детстве, и я благодарен своим родителям. Они научили меня таким вещам как любовь, счастье, добро, честь, преданность, но другую сторону медали мне показали мрачные улицы нашего маленького городка и его обитатели.

Меня зовут Александр Веббербург. С детства я привык к коротким сокращениям типа Алекс, Бургер, Сабвеб и другим, которые мне придумывали во дворе и в школе. Я не высокого роста, худощав, как велосипед, голубоглазый альбинос с тягой к причёскам средней длины. Моим волосам часто завидовали и завидуют, правда, я до сих пор не могу понять, почему.

Всё бы отлично, но как вы сами понимаете, корни моего рода идут из Германии, и многих моих сверстников, особенно в раннем возрасте, это кололо. Меня обижали разного рода высказывания в мой адрес. Самое злое прозвище, которое смогли мне придумать недалёкого ума сверстники – фашист…

Они сами не понимали, что говорили…, но кричали это снова и снова. К сожалению, а, может быть, к счастью, это понимал я. Выносить это было невозможно, и я боролся, чаще всего с самим собой в голове, пытаясь скрыть свои обиды и боль. Главный бой, который мы переживаем – это бой с самим собой. Если ты его проиграешь, значит ты проиграешь всем, всему миру… Я всё ещё воюю, постоянно меняясь и наблюдая за тем, как меняется моё восприятие тех или иных вещей. Я не проиграл…, пока. Выворачивался, злился, рыдал, дрался, видел кровь, чувствовал кровь, боль, испытывал страх – и всё равно рвался из жил и отказывался сдаваться.

Наконец, закончив обучение в среднем образовательном учреждении, я вырвался и уехал. Уехал, чтобы исполнять свои идеи, мечты, желания. За одно мне было больно: я сжёг мост, оставив на другом берегу среди толпы недружелюбных монстров своих любимых и своих друзей. Надеюсь, они понимают меня и не держат обиду за мой рывок к свободе.

Я поступил в университет, родители меня поддерживали морально, физически, материально, но чтобы сверхсильно их не напрягать, я устроился на работу.

Как раз сейчас я ехал с работы в общежитие в трамвае и крепко спал. Моя остановка пролетела минут тридцать назад, и это был последний рейс.

– Конечная, просьба освободить салон. Трамвай идёт в парк, – объявила полная женщина в чёрной шапке и оранжевом жилете.

Я открыл заспанные глаза, приоткрыл в непонимании рот и, осознав, как мне «повезло», медленно закинул за спину сумку и вышел на неизвестной мне станции. После тёплого трамвая холод радостно встретил меня своими хлёсткими пощёчинами.

Зима. На улице темно и холодно. В осмыслении, что делать дальше, я достал из кармана пачку самых дешёвых сигарет и закурил. Стоял на месте, пускал дым и глазами искал какое-нибудь круглосуточное кафе, чтобы переждать в нём до утра леденящую ночь.

– Вечер добрый, не угостите сигаретой? – Спокойно спросили меня сзади.

Я повернулся и увидел мужчину лет пятидесяти в очках, в тёплом тулупчике и неумело накрученном на шее шарфе. Свет фонаря падал на него, и я отчётливо разглядел замученное, сильно состарившееся, морщинистое лицо.

– Пожалуйста, – тихо и безразлично сказал я, протягивая незнакомцу сигарету.

– Спасибо, – устало ответил путник. – А вы чего здесь? На улице не май месяц, а вы стоите на одном месте, словно желаете быстрее замёрзнуть, – поинтересовался он, прикуривая.

– Проспал, – хмуро ответил я и вздохнул.

«Мужик, тебе это вообще надо? Кого в наше время интересуют проблемы других», – думал я, смотря в темноту в надежде найти пристанище, откуда меня не выгонят до утра.

Незнакомец понимающе кивнул головой. Между нами наступила тишина, но он не спешил уходить.

Погружённый в свои мысли, я наблюдал за падающими снежинками, за светом фонарей, за пустыми улицами и за уходящим вдаль шумом.

– Есть в вас всё-таки что-то родное, вот только не могу понять, что, – проговорил мужчина.

– Бывает, – безразлично произнёс я. – Может быть, вы просто обознались? – Добавил я в надежде, что незнакомцу надоест пытаться вести со мной что-то похожее на дружеский диалог.

– Как вас зовут? – Неожиданно переменив интонацию, спросил он.

– Алекс Веббербург, – спокойно ответил я.

– Вот! Я же говорю, есть что-то родное, что-то своё, – улыбнулся обрадованный мужчина.

– Я вас не понимаю, – ответил я.

– Меня зовут Йозеф Франберг. Мы оба в прошлом немцы.

– Я родился в России и кроме фамилии ничем не отношусь к Германии.

– Это вы можете объяснять другим. Я-то вас прекрасно понимаю, но всё же факт на лицо. Неожиданная встреча двух немцев в России, – засмеялся он.

– Йозеф, неужели у вас нет других более важных дел, кроме как пытаться завязать разговор с незнакомым для вас человеком? – Устав от бесконечных любезностей, спросил я в лоб.

– Ну что вы, дела у меня есть, и дом у меня есть, а вам, я так понимаю, нужна помощь, – спокойно ответил он, игнорируя мой резкий тон.

– Я не просил у вас помощи, – сказал я.

– Вы не просили, но я предлагаю её вам. Не надо во всём пытаться видеть подвох. Конечно, корысть, фальшь, обман захватили этот мир, но порой луч света пробивается, даже через серое небо Петербурга.

– Сейчас ночь, и неба практически не видно.

– У кого есть фантазия и склонность к азарту, тот увидит небо, даже будучи замкнутым в четырёхстенной коробке. Пойдёмте, если вы, конечно, не боитесь.

– С чего мне бояться? – Удивился я.

Да, дела мои были плохи, я уже представлял, что мне придётся снова коротать эту ночь на лавочке в ближайшем парке или, если повезёт, в каком-нибудь подъезде, облокотившись на горячую батарею.

– Смелее, друг мой, – настаивал Йозеф и, с трудом приняв решение, я поддался.

***

– Проходите, располагайтесь, – говорил мужчина, отворяя дверь своей тёмной квартиры.

Двухкомнатная, в хорошем состоянии, я бы никогда не сказал, что здесь может жить одинокий человек, не способный даже шарф правильно повязать себе на шею.

Йозеф любезно проводил меня в маленькую комнату и попросил подождать, пока он принесёт чистое постельное бельё. В это время я принялся изучать комнату: на стене были наклеены фотографии каких-то людей, плакаты музыкальных групп, на столе стоял ноутбук, рядом с ним кружка, в которой когда-то был чай, а сейчас – чёрная жидкость с плесенью. На полке стояли книги: Стивен Кинг, Ремарк, Булгаков, Пастернак, Пушкин, Гёте, Оруэлл, Есенин, Хемингуэй. На стуле рядом с кроватью были аккуратно сложены вещи. На основании всего увиденного я резонно предположил, что это чья-то жилая комната, а не просто пустая гостиная, и поэтому почувствовал себя достаточно дискомфортно.

Сзади появился гостеприимный хозяин с постельным бельём в руках. Я повернулся и увидел его печальный, стеклянный взгляд, направленный в одну точку, мужчина не смел переступить порог.

– С вами всё в порядке? – Поинтересовался я, Йозеф явно был слегка не в себе.

– Да-да, – задёргался он и натянуто улыбнулся. – Вот, я принес вам бельё.

– Спасибо, – спокойно ответил я и потянул руки, чтобы взять его. Слегка я дотронулся до рук Йозефа, как его передёрнуло, словно я бился током, его руки дрогнули, и бельё упало на пол.

– Простите меня, – пусто начал причитать мужчина и неуклюже завозился, пытаясь быстрее поднять всё с пола.

– Не страшно, я подниму, – проговорил я, и мне почему-то стало невыносимо жаль его.

Хозяин обхватил свою голову руками и удалился. Я остановился и боялся вздохнуть, наблюдая за тем, как этот затюканный человечек скрывается из моего поля зрения. Я поднял бельё с пола, подошёл к кровати, снял всё грязное и постелил выданное мне. Затем, собрав снятое постельное бельё, которое не было таким уж грязным, я направился на кухню – туда, где скрылся от меня Йозеф.

Я вошёл туда, держа в руках несвежее бельё, и увидел на столе откупоренную бутылку коньяка, хозяин же стоял возле окна и курил в открытую форточку, наблюдая за спящим городом. В полной тишине было слышно только шипение газовой конфорки, на которой безмятежно грелся старенький чёрный чайник со свистком.

– Я угощусь сигареткой? – Поинтересовался я, чтобы как-то обозначить своё нахождение в помещении.

Мужчина резко обернулся, посмотрел на меня и разрешающе покивал головой.

– Кто живёт в той комнате? – Спокойно спросил я.

– Мой сын, – тяжело вздохнул Йозеф.

– А где он сейчас? – Я уже и сам догадался, где он, но подумал, что смогу как-нибудь поддержать этого человека, помочь ему, выслушав его.

– Нет его больше…, – тихо ответил хозяин и глубоко втянул в лёгкие терпкий табачный дым.

– Что с ним случилось? – Снова спросил я.

– Убили его.

– Кто?

– Ультрас, нацисты, скинхеды, фашисты, гопники, может быть, панки, не всё ли равно. Его больше нет и точка, – мужчина не отрывался от окна.

– Давно?

– Нет…

– А где ваша жена?

– Мари…, – снова тяжело вздохнул Йозеф и закашлялся, но сигарету из своих рук не выпустил. – Мари не смогла этого выдержать, – вновь закашлял хозяин, а потом сделал глубокую затяжку на полсигареты. – Нет, не подумайте, она не покончила жизнь самоубийством. Сначала…, – Йозеф выкинул в форточку закончившуюся сигарету и быстро достал из пачки новую. – Сначала она не отрываясь смотрела в это окно, словно ждала, когда её единственный любимый сын вернётся домой. Во время обеда она продолжала накрывать на троих. Боялась войти в его комнату, аргументируя это словами, вдруг её мальчик привёл подружку, и она не хочет их смущать. В конце концов она довела себя, – мужчина остановился и пристально посмотрел на коньяк, его глаза блестели и, казалось, вот-вот в них покажется слеза. – И сейчас она продолжает его ждать, но в другом месте. В психиатрической лечебнице. А я…, а я не знаю, как ей помочь.

– Это тяжело слышать…, – моё сердце останавливалось, в моей голове не укладывалось, как можно сохранить рассудок после такого, и я видел перед собой человека, живущего словно на нитке, держащегося за жизнь, но явно не знавшего, зачем ему теперь всё это. Зачем продолжать бороться… Один день, один момент – и жизнь их семьи сломалась. Да и семья, в общем-то, сломалась. Всё разделилось на «до» и «после». На фоне всего услышанного я не понимал, как этот мужчина не сломался и не озлобился на весь мир. Сегодня он сам предложил мне помощь, хотя, возможно, сегодня мы оба помогаем друг другу. Незнакомому человеку порой легче раскрыть свою душу. Ну что же, сегодня я могу сыграть роль внештатного психолога, а третьим в нашей компании будет пятизвёздочный, весьма недурной коньяк.

– Алекс, вы пьёте? – Поинтересовался Йозеф.

«Ты что, читаешь мысли?» Мне прямо неловко стало. Я, конечно, не против бесплатно выпить такой благородный напиток, но мне неудобно пить и восхищаться его элегантным вкусом, когда такое счастье выпадает за счёт несчастья другого.

– Я не пью, – с трудом проговорил я, думая, что поступаю правильно, отказываясь.

Нажраться – это одно, а сейчас у меня не было настроения напиваться в поросячий визг. Мне было больно смотреть и слушать этого человека, который, казалось, никому в своей жизни не способен причинить зла.

– А как же вы живёте? – Грустно спросил Йозеф и посмотрел на меня.

– А что, обязательно пить? – Спокойно ответил я, чтобы не выдать себя и не обидеть и без того поникшего хозяина.

– Верно, не обязательно. Я тоже не пил, а потом как-то само наливалось и в рот заливалось. Кто-то мне говорил, что так легче. Так вот, молодой человек, ни хрена так не легче! Только хуже становится. Выплёскиваешь свою агрессию, ненависть и всё, что копится в тебе, а нужно быть более терпимым ко всему. Люди провоцируют каждый день, и что? Каждый день нажираться?! Надо учиться не обращать на это внимания, нужно учиться быть спокойнее и добрее.

– Я слишком молод, чтобы вести дискуссии на подобные темы.

– Не говорите мне про возраст. Я уверен, что даже вы в свои ранние года столкнулись с жестокостью, с несправедливостью мира сего, но вы ведь не озлобились на него?

– Я до сих пор не знаю, как реагировать на некоторые вещи.

– Это прекрасно, это и есть становление. Вы же не солдат, который при принятии решения не имеет права слушать свои мысли, свои чувства, своё сердце… Он должен всегда руководствоваться уставом – сводом законов, в котором за каждой строкой таится не одна капля крови.

– Вы так мрачно говорите о солдатах…

– Потому что я понимаю, о чём говорю. Но никогда не смогу понять этот мир. Не должно быть такого, чтобы родители хоронили своих детей, тем более в мирное время.

– Кто-то живёт войной, в их жилах кипит ненависть, злоба и боль…

– Мой сын не был таким. Он хотел творить, хотел создавать хорошее, он пытался видеть во всех обитателях этого мира добро.

– Значит, он был слишком идеален для этого мира и за его добро этот же мир сожрал его, обглодав кости и выкинув на помойку.

– Вы правы, молодой человек, этот мир его уничтожил. Его забила до смерти компания каких-то молодчиков… Как нам потом сообщили, он умер намного раньше, чем они перестали его бить. Вот он – дивный новый мир…

– Простите, что был резок и где-то позволил себе излишние высказывания.

– Не беспокойтесь, молодой человек, вы – молодежь, очень горячие, очень агрессивные, очень вспыльчивые и где-то злые. Конечно, не все, но встречаются такие кадры, смотря на которые боишься выходить из дома.

– Право, не могу не согласиться, но как вы сами подметили, не все мы такие.

Засвистел закипевший чайник. Вся кухня была в пару и в табачном дыму. Даже дышать было тяжело.

– Если вы не пьёте, я осмелюсь предложить вам кружку чая перед сном.

– Благодарю, от горячего чая я не откажусь.

– Простите, что не предлагаю вам ничего более существенного, просто всё надо готовить, а я в таком состоянии, что и делать-то ничего не хочу.

– Не страшно. Йозеф, позвольте мне взять книгу с полки из комнаты вашего сына, у нас с ним удивительно схожи вкусы в литературном плане.

– Конечно, берите. Книги – великое богатство и прятать его, а, тем более, уничтожать – это преступление против человечества.

***

Преподавателя нашего университета, профессора Менделя Авида Моисеевича, не сильно интересовало, что происходит во время потоковой лекции на задних скамьях. Он давал знания и твёрдо верил, что те, кто хотят чему-нибудь научиться, обязательно научатся. Специалист никогда никому не отказывал в консультациях вне учебного времени, всегда старался доходчиво объяснить свой предмет и искренне радовался, когда видел, что его труды не проходят впустую. Такие же студенты, как я, знали, что на экзамене профессор при любом раскладе поставит тройку, и ни о чём не переживали. Если на большее не претендуешь, можешь спокойно заниматься своим делом, но присутствие на лекции было делом обязательным. Преподаватель опасался проверок, да и не горел желанием выступать перед пустой аудиторией.

Я спокойно читал книгу, как справа от меня потихоньку разгорался скандал между моими однокашниками. Шёпот постепенно превращался в более громкие голоса и нехотя все, кто сидел рядом, становились свидетелями дискуссии.

– Да вот подобные им и виновны во всём, – утверждал парень.

– В чём виновны? – Смеялась девушка.

– Все неприятности, кризисы, застои, безработицы – всё из-за евреев.

– В чём, по-твоему, виновен Авид Моисеевич?

– Да припёрся, разводит рассадник еврейского пристанища. По всему миру разбежались – и сюда припёрлись. Зачем они здесь нужны? И сейчас он будет учить меня жить?! Нет! Я отказываюсь от этого! Наша страна сама позволила всякой мрази лезть сюда и разводить не понятно, что. Они занимают наши рабочие места, они не уважают наши традиции и не чтят нашу культуру. Они припёрлись и хотят, чтобы мы их любили. А за что их любить? Мне их любить не за что!

– Ты про кого? Про евреев или иммигрантов?

– Иммигрантов? Не надо прятаться за красивыми словами. Гастарбайтеры, они и есть гастарбайтеры. Верно говорю, Алекс? – обратился молодой человек ко мне.

Нехотя я закрыл книгу и повернулся к спорящим.

– Вань, вот только не надо меня приплетать к вашему трёпу. Хорошо? Ты ко мне обратился, потому что gastarbeiter – это немецкий термин или по какому-то другому поводу? Если судить по твоим убеждениям, то я тоже не особо русский, так что…, я тоже зря родился в этой стране и живу в этом городе?

– Нет, Сань, ты не путай. Ты ж свой. Немцы, русские, ну ты понимаешь, а это – еврейские жиды и азиатские шавки, которые ломятся толпами к нам, и никто им ничего не говорит.

– Так вы, батенька, расист и антисемит, – усмехнулась девушка.

– Ничего смешного. Все мы в той или иной степени расисты, просто кто-то скрывает это и делает вид, что всё хорошо, а кто-то этим живёт и будет бороться до последнего за свою свободу и свои убеждения, – жёстко ответил Ваня.

– Гитлера вспомни! – Отреагировала девушка на жёсткий тон собеседника.

– Он плохо кончил, – донеслось откуда-то с передних скамей, и хохот охватил аудиторию.

Профессор моментально отреагировал на веселье молодых людей и погасил вспышки смеха, приковав внимание студентов к доске.

***

После пары мы совершали переход из одной аудитории в другую. Ко мне подошёл Ваня.

– Что ты там читаешь? – Миролюбиво спросил он.

– Эрнест Миллер Хемингуэй, слыхал про такого? – Жёстко отреагировал я на то, что меня побеспокоили, когда я этого совершенно не желал.

– Поэтому и несёшь дичь и не понимаешь, что я хочу сказать. Интересно читать про любовь и всякий бредовый вымысел? На, держи! – Ваня протянул мне книгу и внимательно оглянулся по сторонам.

– Что это? – Равнодушно спросил я.

– Возьми, увидишь. Когда прочтёшь, тогда ты поймёшь, о чём я говорю, – настаивал он, всовывая мне в руку пакет с книгой.

Я перестал сопротивляться и, тяжело вздохнув, взял пакет. Любопытство зашкаливало, и стоящий передо мной собеседник, не отстававший от меня до сих пор, тоже подогревал интерес.

– Ладно, – ответил я и развернул пакет. Обложка была заклеена, поэтому, чтобы узнать книгу, нужно было развернуть первую страницу: «ADOLF HITLER. MEIN KAMPF».

Я медленно перевёл взгляд на собеседника.

– Ты – придурок? За эту книгу меня из университета вышибут.

– В общаге прочитаешь. И, кстати, не обязательно кому-то говорить о ней, – усмехнулся Ваня и ушёл.

***

Я достаточно быстро прочитал книгу, взятую у моего случайного знакомого Йозефа, и думал о том, как её вернуть. Мне не сильно хотелось приходить к нему, потому что я чувствовал себя крайне неловко, находясь у него в гостях. Но видя то, с какой скоростью растут цены в магазинах на книги, я как примитивный обыватель подумал, что теперь книги, помимо духовного богатства, становятся и в материальном плане настоящим золотом. Индустрия литературного бизнеса широко распускала свои руки. Всё дело в желании людей образовываться и читать. На самом деле, таких не мало. Встречаются, конечно, люди, которые, как могут противятся чтению, считая, что это пустая трата времени, потому что искренне верят, что их хобби намного увлекательнее и намного полезнее. И тут мы являемся свидетелями конфликта трёх основных способов досуга и получения информации в современном обществе. Фильмы, сериалы – продукты телевидения, на которые тратятся феноменальные деньги и которые достаточно часто окупаются; книги, появившиеся благодаря писателям, порой не гонящимися за прибылью, а просто находившими покой и умиротворение, в рассказах о том, о чём они не могли молчать; видеоигры – альтернатива всему для множества людей, не желающих тратить время, как говорится, «в пустую». Такие люди не многогранны, они не понимают, что подобные увлечения легко можно совмещать. Можно в равной степени любить и компьютерные игры, и фильмы, и книги, и музыку, и спорт – нужно учиться раскрывать в себе новые грани.

Как бы то ни было, каждый должен иметь своё личное мнение, воспитывать в себе настоящего человека, а не «модника» – существо, которое собирает себя по предложенным клише любой вышеназванной индустрии. Учитывая жизненный опыт, смотря в глаза трудностям и искренне радуясь успехам, ценить моменты счастья и быть жёстким в то время, когда это необходимо.

Возможно, люди не меняются – это утверждение я слышу достаточно часто, но от кого? От искренне обиженных чем-то… Я употребляю слово «возможно», потому что это не моё мнение. Даже если люди не меняются, они – развиваются, улучшаются или ухудшаются, и от этого меняются их поступки, они начинают по-разному смотреть на одни и те же вещи. Они по-другому относятся к проблемам и реакциям окружающих. Характер не меняется, хотя нет – меняется внутренний мир, и мы находим в себе силы сдерживать эмоции. А не это ли значит быть человеком? Развиваться и контролировать свои эмоции? Учиться держать себя в руках, учиться приспосабливаться к обществу? К толпе таких же, как «я»?

Я поднимался по душной прокуренной лестнице в парадной Йозефа и постоянно думал. Может, за это я и полюбил книги? За то, что они заставляют меня думать, и это принуждение – единственное, которое меня устраивает. Ответ на это смогу дать только я и только сам себе, и, если я кого-то и обману, то только себя. Мне было тяжело дышать, я устал подниматься на восьмой этаж. Лифт, к сожалению, не работал, но я не отступал, потому что твёрдо решил, что должен вернуть книгу. В моей голове как падающая в небе звезда промелькнула мысль: а вдруг этот несчастный человек всё-таки был сломан внутри и лишь пытался создать имитацию внутреннего боя. Вдруг он решил просто исповедаться мне напоследок, а как я с утра исчез несколько дней назад, так он и взял верёвку… Что, если я был просто последним, кто видел его живым? Почему я так переживаю за этого незнакомца? Я чувствую его боль… Я не могу оставить его в беде и стремлюсь ему помочь… Но почему?

Я замер возле двери, моё сердце остановилось, дрожь побежала по спине, глаза забегали, а потом вдруг остановились на дверном глазке, и внутри всё замерло, словно перед большим взрывом. Я закрыл глаза, вздохнул и нажал на кнопку звонка, однако, его не последовало – он явно был в неисправном состоянии. Меня так передёрнуло током, что я отпрыгнул назад, резко отдёрнул руку и вдобавок ударился об стену за моей спиной и издал от боли яростный крик, рвущийся из глубин моего нутра. Переведя дыхание, сжимая от злости больную руку в кулак, я подождал, пока боль отпустит, затем подошёл к двери и несколько раз аккуратно постучал. Я вздохнул в ожидании ответа, прислушивался к звукам за дверью, но слышал лишь тишину. Никакого намёка на присутствие кого-либо в квартире, по крайней мере, в живом виде, не было. Я снова подумал о том, что возможно Йозеф сорвался, напился и сейчас висит в кухне, подвешенный на верёвке самим собой. Я думал: он висит, а на столе стоит откупоренная бутылка коньяка, валяется начатая пачка сигарет, в пепельнице лежат окурки, а под ногами висельника по полу разбросаны фотографии сына.

Я закрыл глаза и мысленно дал себе несколько пощёчин. За пару мгновений моё подсознание изобразило ужасную картину, и мне стало невыносимо печально и стыдно. Я ушёл в проход между этажами и закурил, смотря в окно. Смотрел на мир с восьмого этажа. На страшный, жестокий и подлый мир…

Он хлестал меня по глазам сотнями уличных фонарей. Я видел за окном белые дорожки дыма, убегающие из огромных промышленных труб. Видел чёрное небо, но не видел звёзд. Видел своё отражение, вызывающе бросающееся прямо в глаза, мягкий дымок, поднимающийся вверх от моей сигареты. Слышал в тишине постукивание в лампах и не мог двинутся с места. Картина перед моими глазами остановилась, и жизнь вокруг меня словно тоже остановилась, и только дым от тлеющей сигареты подсказывал мне, что всё, что я вижу – это не чей-то подлый рисунок.