Ребенок в тени презрения и стыда

— Привет, пап, — сказал я, умеренно дружелюбно.

— Привет, сына, как я соскучился по тебе! — его морщинистое лицо поднялось вверх в улыбке.

К счастью, это и была норма нашего общения: тёплые приветы и тактичные прощания, без лишних разговоров. Я ушёл в свою комнату. Отец, как всегда, рассказывал маме свои байки с работы: как кто-то опять напился и не вышел на смену или как кто-то сломал грузовик. Но в этот раз его истории быстро закончились, и они с мамой пришли поговорить со мной.

Отец сел на стул возле кровати, где обычно сидел я, и начал: — А что там, мать говорит, тебя переводят в другой вуз?

— Да, пришёл приказ из министерства. Я последние полгода буду в другом вузе учиться.

— А ты мне скажи, Руся, ты вот четвёртый год учишься, а как твоя профессия называется, кем работать будешь?

— Я на специальности «Профессиональное обучение».

— И что, кем работать собираешься?

— Преподавателем в университете или колледже.

— Так это ж не пыльная работа, хорошая профессия. Сейчас такие востребованы. Преподаватели всегда хорошо получали.

К сожалению, он не имел понятия о современном образовании. Для него педагог это престижная профессия ведь в СССР так было. Но времена изменились, и теперь преподаватели это каторжники бюрократии на низкой ставке.

Мама не удержалась и тоже вставила:

— Да сейчас все хотят в вузы преподавать. Это тебе не школа, где обязан детей учить, в вуз приходят те, кто сам хочет знаний.

— Да подожди ты, дай поговорить, — укоризненно сказал отец, глядя на неё.

Вот и вся его «заинтересованность» в моей жизни. Четвёртый год учусь, а он даже не знает на кого. Но при этом постоянно клянётся в любви. Любовь эта липовая. Он любит во мне свою кровь, а не меня как человека, — подумал я.

— А где работать планируешь?

— В Алма-Ату хочу поехать.

— В Алма-Ату? Понятно… Ну, если что, мы с матерью поможем. В Алма-Ату это правильно. А почему не в Астану? Столица же.

— Алма-Ата больше и перспективнее.

— Ну, это да… В моё время, кстати, Алма-Ата была столицей. После этого короткого разговора, он вышел на балкон выкурить сигарету, попивая кофе. Затем взял пакеты с едой и одеждой, которые приготовила мама, и уехал обратно.

Когда папа уехал обратно на работу, мы с мамой и сестрой пошли в супермаркет за продуктами к Новому году. Один и тот же бессмысленный ритуал каждый год: ходить тридцатого декабря в магазин за едой, и не просто за парой пакетов, а набирать столько, что физически тяжело тащить домой. Машины у нас никогда не было, поэтому этот путь Одиссея занимал колоссальное количество времени.

Я ждал маму на кассе и смотрел, как она выкладывала продукты из тележки, но продукты в ней всё не заканчивались. В итоге пакетов набралось столько, что место на кассе, где упаковывают покупки, быстро закончилось. Я взял шесть пакетов, по три на каждую руку. Включил музыку в телефоне, чтобы чтобы пережить эту тяжесть, но уже на треть пути почувствовал, как ноют плечи и перехватывает дыхание. Пакеты били по ногам, создавая постоянный дискомфорт, а пальцы под давлением ручек немели. Пакеты медленно скользили по фалангам пальцев. Я шёл, стараясь сфокусироваться на музыке, но это помогало только первую половину пути.

Оглядываясь по сторонам, я видел людей, но ни один не нёс больше одной сумки. И в этот момент, ощущая боль в пальцах, коленях, спине и плечах, я почувствовал сильное презрение ко всем вокруг и особенно к матери.

В этом и есть моя семья — жить в нищете и голоде весь год, чтобы на день почувствовать себя человеком. Один день, но с таким размахом, с таким чувством безмятежности и свободы, чтобы остальные люди обзавидовались. Ощущать себя птицей в небе, но вести себя как свинья в хлеву.

Моя семья последние десять лет в постоянных кредитах и долгах. Вечно чередуются сытые периоды, когда дома есть еда и не отключают свет, и голодные, когда приходится есть одну крупу или жарить сахар, но на Новый год мама всегда накрывает большой стол. В этот раз она потратила пятьдесят тысяч только на еду. Для меня это полный абсурд. Спустить пятьдесят тысяч на еду, которой хватит на три дня, чтобы потом месяц голодать. В этом вся моя семья.

Когда я наконец зашёл за порог и с животным наслаждением скинул пакеты на пол, по телу разлилось облегчение, смазанное потом. Я снял перчатки и увидел свои красные пальцы. Я не мог сжать их в кулак. Они дрожали, как у человека с Паркинсоном.

Прошло пару часов. Я сидел на диване. Мама снова жаловалась сестре на отца. Вообще, все её жалобы можно свести к одному предложению: отец просит о какой-то бессмысленной вещи, мама за его спиной негодует, но в итоге выполняет всё беспрекословно.

Под вечер я услышал, как мама разговаривала с сестрой:

— Ну да, мне ничего не сказал, что в Алма-Ату едет, а отцу всё растрепал. Мать ни во что не ставит, а отец ему авторитет. Только вот когда вам всем плохо, почему-то ко мне бежите, а не к отцу.

У мамы был явный синдром жертвы. Всё своё существование она строит так, чтобы чувствовать себя угнетённой. Она навязчиво старается всем «помочь». Будет терпеть боль, болезни, усталость, сильный стресс, лишь бы не брать ответственность за своё счастье. Все её «помощи» она копит как стрелы в колчане, чтобы, если начнёшь спорить, отстреливаться ими:

— Хватит следить за каждым моим шагом, — говорю я.

— Но помнишь, я тебе помогла тогда, — отвечает она, совсем не понимая бессмысленности этого аргумента.

— Да, но это не значит, что нужно следить за каждым моим шагом.

— Получается, мать плохая! Я стараюсь помочь, а вы вот так, — уже срывается на крик.

И не важно, просишь ты её о помощи или нет — она всё равно навяжет своё, а если попросишь не вмешиваться, то начнёт читать нотации о том, что «хотела как лучше». Поэтому они с отцом идеальная пара: авторитарный деспот с кругозором уже, чем ушко иголки, и мученица, отчаянно ищущая повод почувствовать себя жертвой.

У мамы был ещё синдром «да, но». Сколько раз я слышал:

— Тебе не нравится поведение папы?

— Да.

— Может, поговоришь с ним?

— Да, но он не слушает меня.

— Может, нам вместе поговорить?

— Да, но я не хочу тебя впутывать.

— Может, обратиться к психологу?

— Да, но…

Я много раз пытался вывести её из этой петли, но каждый раз упирался в «да, но». Таким парадоксом страдают многие женщины. У них есть проблема, но вместо того чтобы решить её, они перекладывают ответственность. Так проще жить, когда всё плохо, но не по твоей вине. Виноват муж, родители, друзья, общество, вселенная, кто угодно, только не ты.

Как-то я попытался её переубедить. Она снова ушла в своё «да, но», и я сказал:

— Так зачем ты ноешь тогда? Если проблему не решить, зачем постоянно ныть? Не лучше ли просто принять это?

Она не поняла моей логики и начала рыдать, обвиняя меня во всех смертных грехах. Она рыдала навзрыд, как сумасшедшая. Тогда я окончательно убедился, что моя мать это Катерина Ивановна Мармеладова из «Преступления и наказания». Как Катерина Ивановна, она могла в один миг превратиться в трагическую героиню: хвататься за сердце, заламывать руки, говорить громко и мученически, будто вокруг сцена, а она единственная актриса. Любая мелочь превращалась в повод для великой драмы и самопожертвования. Ей не нужна правда или решение. Она психологически сломленный человек, и изменить её уже невозможно. Ею движет только одно это стремление к трагедии. А единственное, что соразмерно её гордости это чувство жертвенности.

IX

Это был уже второй Новый год, когда бабушка жила с нами. До этого шестнадцать лет она жила у моей тёти Тани. Её обычный досуг из-за здоровья был скудным. Ноги почти не держали, а на улицу она выходила редко. Поэтому там, в квартире тёти, она нашла себе собутыльника в лице маминой сестры. Как выяснилось позже, Таня часто издевалась над бабушкой и даже поднимала на неё руку. Это если верить словам самой бабушки, как всё именно было, никто не узнает. В итоге Таня выгнала её из дома после очередной ссоры, и теперь бабушка жила с нами.

Я не сочувствовал бабушке. В этом было что-то ироничное, что Таня обошлась с ней так же, как бабушка когда-то с моей мамой. Хоть я и не люблю свою тётю, но в её поступках хотя бы есть логика. Бабушка и дедушка наградили Таню вседозволенностью и поплатились за это. Лучше быть честным мерзавцем, как моя тётя, чем лицемерно делать добро как моя мама. Лучше быть плохим до конца, чем хорошим местами.

Новый год мы провели без происшествий. Сели вчетвером за стол. Я сидел напротив мамы, справа была бабушка, слева сестра. Папа был на вахте. Стол выглядел празднично: оливье, крабовый салат, бутерброды, сыр, колбаса, курица, в центре и манты. Такая мешанина из блюд была у нас каждый год. Ужин меня устроил, кроме одной детали — бабушки, сидевшей справа.

Я редко смотрел на неё в последний год, но, казалось, она стала ещё уродливее, чем я помнил. Сухая, натянутая на кости кожа делала её похожей не на человека, а на чучело, набитое ватой. Её острые, злые глаза бегали от одного блюда к другому, а длинная тонкая шея вытягивалась, как у индюка. Глядя на её жирные блестящие волосы, собранные в крысиную косичку, я ощущал тошноту. Бабушка сидела в красном халате и мягких тапочках, в руках теребила носовой платок. Ощущение было, будто я сижу рядом с пациентом психдиспансера, а не на семейном ужине. Я давно понял, что старые люди вызывают у меня физиологическое отвращение. Я видел их в университете, на работе, на улице, и каждый раз думал: неужели они сами не замечают, насколько неприятно выглядят. Нет, я не лукист. Старость сама по себе меня не отталкивает, но я не могу скрыть отвращения к телесным проявлениям увядания. Сам я боюсь старости, боюсь морщин и мешков под глазами. Для меня морщины это слёзы организма по утраченной молодости

Иногда, глядя в зеркало, я замечаю новые прыщи. Это неприятно, но хотя бы говорит о том, что организм ещё молод и способен их производить. Думаю, у женщин есть нечто похожее с месячными. Месячные тяжело переносятся, но их отсутствие пугает куда сильнее. Смотря на людей преклонного возраста, я всё больше убеждаюсь: культура и история не способны скрыть того факта, что на фундаментальном уровне мы всего лишь куски гниющего мяса. Молодость, здоровье, сила, воля. Всё это со временем превращается в ничто.

Мама наполнила бокалы и начала разговор с бабушкой:

— Такая погода сегодня, не как вчера, — вздыхая произнесла мама

— Ой, да не говори, я уже такая старая… кто-то заметил, как я постарела? — ответила бабушка.

— Стол у нас хороший, не хуже других!

— Не хуже! Это вот другие зажрались. Вон, по телевизору смотрели — судятся за огромные квартиры, машины… с жиру бесятся.

— Я так устала, три недели без выходных.

— А ты сиди в четырёх стенах, ноги ещё болят, кашель замучил.

— Что вы не едите? Я наготовила тут всего, а вы не едите. Руся, бери курочку.

— А где тут оливье? А то я уже ничего не вижу.

Сестра в это время подкармливала кошку, которая кружила вокруг стола, сводимая запахами с ума. Я ел, стараясь не смотреть направо. Радио возле меня барахлило, создавая дополнительный шум. Я ненавидел эти семейные формальности. Праздники нужны, чтобы семьи проводили время вместе, но я не горел желанием сидеть с мамой, сестрой, а тем более с бабушкой. Всё, чего я хотел это забыть прошедший день и начать новый

X

.

Мы поели, встретили Новый год, и я лёг спать. Весь следующий день я просидел за компьютером. Когда на часах было около десяти, я услышал протяжный стон с кухни. Это стонала мама. У неё уже давно были сильные проблемы со спиной из-за работы на морозе и ношения тяжестей, поэтому иногда у неё случались резкие боли в пояснице.

Я зашёл на кухню. Она сидела на стуле в халате, лицом ко мне, держась одной рукой за спинку стула, другой за поясницу. На кухне было темно, я видел только её силуэт в слабом свете из коридора. Она тяжело дышала. Такие приступы у неё случаются последние три года.

— Тебе скорую вызвать? — спросил я.

— Нет, не надо. Спина схватила. Думала, ещё одна ампула есть дома, но, оказалось, что нет. Сейчас дочка придёт из аптеки.

В такие моменты я понимал, насколько её организм истощён. За долгие годы тяжелого труда, постоянного стресса и холода ее здоровье пошатнулось, и это я еще не говорю о психических травмах. За четыре года до моего рождения у мамы родился сын Алеша, который умер еще во младенчестве, поэтому с того трагического дня она начала курить. Когда я был маленьким, мы каждый год ездили на его могилу. Приносили цветы, убирались там, клали конфеты и печенья. Я никогда не видел его, но каждый раз чувствовал боль, стоя у его могилы. Потом мы внезапно перестали туда ездить. Сейчас я даже не помню, когда были там в последний раз. Иногда хочу сходить, но боюсь спросить маму, где он похоронен. Не представляю, каково это носить в себе жизнь девять месяцев, увидеть её, даже прикоснуться и потерять навсегда.