Игдрасиль. Золотой сон

Руслан Жук

Игдрасиль. Золотой сон

КНИГА 1: ЗОЛОТОЙ ИНТЕРФЕЙС

ГЛАВА 1.

ПЫЛЬ

Каир, Египет. Плато Гиза. 15 марта 2045 года, 5:47 утра.

Запах здесь всегда один: известняковая пыль, смешанная с выхлопами дизельных генераторов и сладковатым привкусом дешёвого чая из термосов рабочих. Лара Аль-Масири знала этот запах лучше, чем духи, которыми пользовалась её мать до того, как погибла. Пыль въедалась в кожу, оседала в лёгких, делала мир немного серым, немного размытым. Как старая фотография.

– Доктор Аль-Масири! – крикнул кто-то снизу, из туннеля.

Лара не обернулась. Она стояла на краю двадцатиметрового раскопа, в пятидесяти метрах к юго-востоку от Великого Сфинкса, и смотрела, как солнце вырезает из темноты его профиль. Тысячи лет он смотрит на восток. Тысячи лет встречает рассвет. И каждый раз Лара думала: «Интересно, что бы он сказал, если бы мог говорить? Пожаловался бы на туристов? Попросил бы убрать Макдоналдс из поля зрения?»

– Доктор Аль-Масири!

– Я не глухая, Юсуф, – сказала она, наконец оборачиваясь. – И не слепая. Что там?

Юсуф, молодой египтолог из Каирского университета с вечно взлохмаченными волосами и горящими глазами фанатика, вылез из туннеля по пояс. Его лицо было перепачкано той самой известняковой пылью, отчего казалось, что он только что встал из гроба.

– Там… там это… – он запыхался. – Камера. Герметичная. Мы долбили породу три дня, как вы сказали, и сегодня ночью бур провалился. Там пустота. Метров пять вниз, не меньше.

Лара моргнула. Сердце сделало кульбит, но она разрешила себе лишь медленный, глубокий вдох. Эмоции – враг археолога. Эмоции заставляют торопиться, а торопливость ломает древности.

– Газовый анализ?

– Кислород есть. Метан в норме. Дышать можно.

– Освещение?

– Опустили лампу. – Юсуф протянул планшет с трансляцией с камеры. – Смотрите.

Лара взяла планшет. На экране, сквозь рябь дешёвой оптики, было видно помещение. Не естественная пещера. Ровные стены. На стенах – барельефы. Не такие, как в обычных гробницах. Без иероглифов. Только линии. Волны. Спирали. И в центре – что-то большое, прямоугольное. Металлическое. Золотое. Даже через камеру было видно, как тускло блестит поверхность.

– Золото, – выдохнул Юсуф. – Там золото. Много.

Лара подняла глаза от планшета и посмотрела на Сфинкса. Солнце почти полностью вышло из-за горизонта, и каменный лик окрасился розовым. «Что ты прятал под собой пять тысяч лет?»

– Останови работы, – сказала она спокойно. – Никому ни слова. Я спускаюсь первая.

– Но доктор, это может быть главная находка века! Нужно звать министерство, журналистов, охрану!

– Именно поэтому, – Лара сунула ему планшет в руки и поправила каску, – я иду первая. Потому что если там то, о чём я думаю, журналисты нам уже не понадобятся.

Она не сказала ему главного. Вчера ночью ей приснился сон. Такой яркий, что она проснулась с криком. Ей снился этот зал. Она стояла в нём, но не одна. Рядом был кто-то в длинных белых одеждах, с лицом, скрытым тенью. И этот кто-то держал её за руку и говорил на языке, которого она не знала, но почему-то понимала каждое слово: «Ты вернулась. Мы ждали. Время пришло».

Чушь, конечно. Нервы. Недосып. И тот дурацкий коптский молитвенник, который она листала перед сном, пытаясь найти хоть какую-то зацепку про подземные ходы под Гизой.

Лара спускалась по верёвочной лестнице в темноту, и запах пыли сменялся другим запахом. Тысячелетним. Пустотой. Эфиром.

«Спокойно, – приказала она себе. – Ты учёный. Ты не веришь в сны. Ты веришь в радиоуглеродный анализ и стратиграфию».

Она коснулась ногами пола.

Включила фонарь на каске.

И поняла, что всё, во что она верила последние тридцать лет, сейчас рухнет к чёртовой матери.

Зал был именно таким, как во сне. Размером с небольшой спортзал. Стены покрыты теми самыми волнами и спиралями. Ни одного иероглифа. Ни одного привычного изображения бога с головой сокола или шакала. Только линии, уходящие вверх, к потолку, и там, наверху, сходящиеся в одну точку – как если бы все линии мира стекались в центр Вселенной.

И саркофаг.

Он стоял на возвышении из чёрного камня. Неизвестный чёрный камень с вкраплениями золота, похожий на лабрадорит, но тяжелее. Матовый. Холодный. А саркофаг… он был сделан из материала, который Лара не могла определить. Не золото, хотя блестел. Не бронза. Не титан. Какой-то сплав, переливающийся тёплым светом от её фонаря.

Она подошла ближе. На крышке саркофага не было рисунков. Только один символ. Выгравирован глубоко, почти насквозь.

Глаз. Глаз Уаджет.

– Мамочка… – прошептала Лара. Она не верила в Бога, но здесь, в этом зале, ей вдруг захотелось перекреститься.

Саркофаг не был запечатан. Крышка сдвинута на палец. Между крышкой и основой – тонкая щель, из которой сочился едва уловимый свет. Не электрический. Не люминесцентный. Какой-то другой. Живой.

Лара взяла монтировку, которую сунул ей Юсуф, и осторожно, боясь дышать, начала поддевать крышку.

Камень двинулся на удивление легко. Словно ждал.

Она заглянула внутрь.

Там не было мумии. Там не было костей, не было истлевших бинтов, не было амулетов и золотых масок.

Там был кристалл.

Прозрачный, размером с арбуз, он покоился на подушке из золотых нитей, уложенных так ровно, будто это микросхема. Внутри кристалла плавали огоньки. Медленно, лениво, как планеты по орбитам. Золотые искры сталкивались, расходились, снова сходились. Кристалл дышал. Мягко пульсировал, и от каждой пульсации по залу разносился низкий, едва слышный гул – но не звук, а вибрация, отдающая в грудную клетку.

А вокруг кристалла, на дне саркофага, лежали предметы. Керамические сосуды, соединённые тонкими медными трубками. Пластины из неизвестного металла. Истлевшие остатки ткани, под которой угадывалась форма… человека? Руки? Ноги?

Лара вдруг поняла. Это не гробница. Это не саркофаг.

Это машина.

И она всё ещё работает.

– Юсуф, – сказала она в рацию, стараясь, чтобы голос не дрожал. – У нас проблема.

– Что там, доктор?

– Я не знаю, что там. Но это не Древний Египет. Это… это что-то другое. И оно живое.

Кристалл пульсировал. Огоньки внутри двигались быстрее. Вибрация в груди усилилась. Ларе показалось, что в зале стало теплее. Или это у неё кровь прилила к голове?

Она протянула руку, чтобы коснуться стекла. Просто чтобы убедиться, что оно настоящее. Что это не сон. Не галлюцинация от духоты и пыли.

Её пальцы коснулись гладкой, тёплой поверхности.

И мир исчез.

––

ГЛАВА 1. ПЫЛЬ (продолжение)

Мир схлопнулся.

Не было больше зала, не было саркофага, не было золотого кристалла. Лару выдернуло из реальности, как нитку из ткани, и швырнуло в пустоту.

Она падала.

Нет, не падала – летела. Со скоростью, от которой закладывало уши и темнело в глазах. Вокруг не было ничего. Ни света, ни тьмы, ни верха, ни низа. Только ощущение движения и странный, нарастающий гул, похожий на голоса миллионов людей, говорящих одновременно на разных языках.

«Я умерла, – подумала Лара. – Кристалл был радиоактивным, или токсичным, или просто древним, и я умерла. И это смерть. Шум. Бесконечный шум. Как в аэропорту, только хуже».

Но она не умерла.

Падение прекратилось так же внезапно, как началось. Лара стояла на чём-то твёрдом. Открыла глаза – она даже не заметила, что зажмурилась, – и увидела…

Пустыню.

Но не ту пустыню, которую знала. Не золотые пески Египта, не лазурное небо, не палящее солнце. Эта пустыня была красной. Тёмно-красной, цвета запёкшейся крови. Небо над ней – чёрным, с двумя лунами: одна огромная, вторая поменьше, и обе висели низко, почти касаясь горизонта. А в центре пустыни, там, куда уходили барханы, стоял город.

Лара не сразу поняла, что это город. Слишком непривычные формы. Не кубы и пирамиды, как в Каире. Не классические колонны, как в Луксоре. Что-то текучее, органическое, словно здания выросли из песка, а не были построены. Башни изгибались спиралями, соединялись переходами на головокружительной высоте, и все они были пронизаны золотыми нитями, пульсирующими тёплым светом.

– Красиво, правда?

Лара вздрогнула и обернулась.

Рядом с ней стоял мужчина. Высокий, с кожей цвета старой слоновой кости, с длинными чёрными волосами, забранными в хвост. Одет он был в простой белый балахон, каких полно на любом восточном рынке. Но глаза… глаза были нечеловеческие. Вертикальные зрачки, как у кошки, и радужка, переливающаяся золотом.

– Где я? – спросила Лара. Голос прозвучал спокойно, хотя внутри всё кричало.

– Там, где ты должна быть, – ответил мужчина. – Или там, где была. Сложный вопрос. Время здесь течёт иначе.

– Кто ты?

– У меня много имён. Твои предки звали меня Соколом. Другие – Хором. Но это было потом, когда мы уже ушли, а они остались и придумали нам имена, чтобы не забыть.

Лара моргнула.

– Ты… аннунак?

Мужчина улыбнулся. Улыбка была печальной.

– Слово, которое придумали через тысячи лет после того, как мы перестали ходить по вашей земле. Мы называли себя просто – Старшие. Но да, для вас мы аннунаки.

– Это сон, – сказала Лара. – Я сплю. Или у меня галлюцинации от газов в камере.

– Это не сон, – мягко ответил Сокол. – Это интерфейс. Ты коснулась кристалла, и ваши паттерны синхронизировались. Ты видишь то, что осталось от нашего мира.

– От вашего мира? – Лара обвела рукой красную пустыню. – Это Нибиру?

Сокол покачал головой.

– Это Нибиру, какой она была до того, как умерла. До того, как мы убили её. Мы думали, что спасаем себя. Мы создавали технологии, продлевали жизнь, стирали болезни, побеждали смерть. Мы стали почти богами. Но за всё надо платить. Мы заплатили планетой.

Он указал на две луны.

– Видишь? Вторая – обломок. Это была наша луна, пока мы не раздробили её на энергию. А потом атмосфера начала уходить. Солнце жгло нас, даже через защиту. И тогда мы поняли: биологическое тело – тупик. Надо искать другой путь.

– Золото, – выдохнула Лара.

– Умная девочка, – кивнул Сокол. – Золото. Идеальный проводник. Идеальная память. Мы научились переносить сознание в кристаллы. Сначала только лучших. Потом всех, кто успевал. Мы строили ковчеги, грузили в них кристаллы с разумами и отправляли в космос, искать новый дом. Один из ковчегов нашёл вашу Землю.

– И вы создали нас.

– Не сразу. Сначала мы просто добывали золото. Его нужно было много, очень много, чтобы поддерживать сеть, чтобы наши сознания не разрушались. Мы привезли оборудование, построили первые шахты. Но работать было тяжело. Мы привыкли к комфорту, понимаешь?

– И тогда вы создали рабов, – голос Лары стал жёстким. – Нас.

Сокол посмотрел на неё с уважением.

– Да. Мы взяли то, что было на Земле. Сильного зверя, который умел ходить на двух ногах. И добавили себя. Немного генов, немного разума, немного души. Получились вы. Идеальные рабочие. Сильные, выносливые, послушные.

– Послушные? – усмехнулась Лара. – Мы устроили бунт. Мы построили цивилизацию. Мы перестали быть рабами.

– Да, – кивнул Сокол, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. – Вы перестали. Мы не ожидали. Мы думали, что контроль будет вечным, но вы… вы научились любить. По-настоящему. Не так, как мы, Старшие. У нас любовь была расчётом, стратегией, способом продолжить род. А вы полюбили так, что готовы умирать друг за друга. И это сломало программу.

– Какую программу?

– Ту, что мы в вас заложили. Тягу к золоту. Жажду накопления. Веру в богов. Мы думали, это будет держать вас в узде вечно. Но любовь оказалась сильнее.

Лара вдруг почувствовала, что задыхается. Не от нехватки воздуха, а от объёма информации, которая обрушилась на неё.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

Сокол подошёл ближе. Теперь между ними было меньше метра. Лара увидела, что он совсем не страшный. Уставший. Бесконечно уставший.

– Потому что время пришло. Сеть, которую мы построили на Земле, просыпается. Мы, Старшие, заперты в кристаллах уже тысячелетия. Мы спим и видим сны. Но скоро мы проснёмся. И тогда у вас будет выбор.

– Какой выбор?

– Стать нами, – просто ответил Сокол. – Войти в сеть. Стать частью Золотого сна. Жить вечно в мире, который мы создадим. Или…

– Или?

– Или умереть. По-настоящему. Как люди.

Лара открыла рот, чтобы спросить ещё, но Сокол поднял руку.

– Время вышло. Ты нужна там. Твои друзья уже рядом. Помни: кристалл – это дверь. Не впускай никого, кто не готов. И берегись тех, кто называет себя жрецами. Они забыли, кому служат на самом деле.

– Подожди! – крикнула Лара. – Я не понимаю! Кого беречься? Каких жрецов?

Но Сокол уже таял. Вместе с ним таяла красная пустыня, чёрное небо, две луны, странные здания. Всё расплывалось, как акварель под дождём.

– Ты поймёшь, – донеслось издалека. – Ты всегда понимала. Потому что ты – не просто человек. Ты – одна из нас. Прощённая. Вернувшаяся. Иди.

––

Лара открыла глаза.

Над ней было голубое небо. Настоящее. Египетское. Жаркое. И чьё-то лицо, перекошенное от страха.

– Доктор Аль-Масири! Доктор! Вы живы?! Говорите! Скажите что-нибудь! Мать вашу, скажите хоть слово, или я вызову всех святых!

Юсуф. Рыжий, чумазый, с выпученными глазами. Он тряс её за плечи так, что голова моталась из стороны в сторону.

– Юсуф, – прохрипела Лара. – Если ты не перестанешь меня трясти, я тебя убью. И не надо святых, я сама разберусь.

Юсуф отдёрнул руки, как ошпаренный.

– Живая! Слава Аллаху! Вы упали! Я кричал в рацию, вы не отвечали, я спустился, а вы лежите у саркофага и не дышите! Минуты две не дышали! Я уже хотел делать искусственное дыхание, но побоялся, что вы меня потом уволите!

– Правильно побоялся, – Лара села, потирая затылок. – Уволила бы. Искусственное дыхание от археолога – это верная смерть.

Она огляделась. Она снова была в зале. Саркофаг стоял на месте. Кристалл внутри мерно пульсировал золотым светом.

– Сколько я была без сознания?

– Минуты три. Может, четыре. Я уже хотел бежать за врачом.

– Хорошо, что не побежал. – Лара встала, опираясь на его плечо. Ноги дрожали, но голова была удивительно ясной. – Юсуф, слушай меня внимательно. Это самое важное, что ты услышишь в жизни.

– Да, доктор?

– Ты никому не скажешь о том, что здесь видел. Никому. Ни жене, ни матери, ни имаму, ни президенту. Никому. Мы законсервируем раскоп, закроем туннель и будем делать вид, что ничего не нашли.

Юсуф округлил глаза.

– Но почему?! Это же сенсация! Это изменит всё!

– Именно поэтому, – твёрдо сказала Лара. – Это изменит всё. И не факт, что в хорошую сторону. Ты видел золото?

– Да.

– Ты видел кристалл?

– Да.

– Ты видел, что он светится?

Юсуф сглотнул.

– Да.

– Скажи мне, Юсуф, кто, по-твоему, это построил? Фараоны?

Юсуф молчал.

– Правильно, – кивнула Лара. – Не фараоны. И если об этом узнают те, кому не надо знать, сюда придут не археологи. Придут люди с автоматами. Из-за золота. Из-за технологии. Из-за власти. И они заберут это. И никто никогда не узнает правды. А если повезёт, нас с тобой просто убьют. Если не повезёт – сначала пытать будут.

Юсуф побледнел так, что его веснушки стали похожи на коричневые точки на белой бумаге.

– Вы шутите, доктор?

– Я никогда не шучу про пытки. – Лара похлопала его по щеке. – Давай, собирай инструменты. Мы закроем эту дыру так, что никто не найдёт. А потом я позвоню одному человеку.

– Кому?

– Очень умному и очень циничному парню в Америке. Он не поверит ни одному моему слову, пока не увидит сам. А когда увидит – у нас будет союзник.

Лара посмотрела на кристалл. Огоньки внутри него, казалось, смотрели в ответ.

«Ты – одна из нас. Прощённая. Вернувшаяся».

– Посмотрим, – прошептала она. – Посмотрим, кто я на самом деле.

––

Конец первой главы.

ГЛАВА 2. ПРИЗРАК

Бостон, США. Массачусетский технологический институт. 15 марта 2045 года, 23:15 по местному времени.

Дэвид Чен ненавидел тишину.

Тишина – это когда мозг начинает заполнять пустоту сам. А заполнять ему было чем. Три терабайта данных сканирования коры головного мозга. Двадцать семь тысяч часов расшифрованных нейронных сигналов. Одна бутылка виски «Джеймсон» в ящике стола, начатая сегодня и уже наполовину пустая. И одно лицо, которое всплывало перед глазами каждый раз, когда Дэвид закрывал веки.

Лицо брата.

Сэмюэль Чен погиб три года назад. Автомобильная авария. Пьяный водитель, встречная полоса, удар в лоб. Дэвид получил звонок в три часа ночи и с тех пор не спал больше четырёх часов подряд. Он не спал, потому что работал. Он работал, потому что верил: смерть – это просто сбой. Баг в системе. А любой баг можно пофиксить.

– Ну давай, – прошептал Дэвид, глядя на голографический экран, висящий в воздухе над его столом. – Давай, сука, покажи хоть что-нибудь.

На экране вращалась трёхмерная модель человеческого мозга. Точнее, не мозга, а его цифровой реконструкции – той части, которую Дэвиду удалось восстановить по медицинским архивам, снимкам МРТ, записям разговоров, фотографиям, видео. Он кормил нейросеть всем, что осталось от Сэма, и заставлял её учиться думать как он. Говорить как он. Чувствовать как он.

И иногда, в редкие минуты, когда алгоритмы сходились, а память не подводила, Дэвиду казалось, что он слышит брата.

– Ты опять не ешь, – говорил голос в наушниках. Синтезированный, плоский, но с интонациями Сэма. С ленцой, с лёгкой насмешкой. – Мама бы расстроилась.

– Заткнись, – отвечал Дэвид. – Ты не настоящий.

– А кто настоящий? Тот, который лежит в земле? Или тот, который живёт в твоей голове? Я тут, Дэн. Я всегда тут.

Дэвид снял наушники и швырнул их на стол.

– Ты просто алгоритм, – сказал он пустоте лаборатории. – Ты не страдаешь. Не хочешь есть. Не скучаешь по девушке, которая тебя бросила за месяц до смерти. Ты – тень. Искусственная тень.

– Но ты всё равно меня любишь, – прошелестело из динамиков, которые он забыл выключить.

Дэвид встал и вышел из-за стола. Лаборатория была большой, заставленной оборудованием, которое стоило миллионов двадцать грантовых денег. Квантовый компьютер в углу тихо гудел, охлаждаемый жидким гелием. Сканеры томографа ждали следующего добровольца. На стенах висели схемы нейронных сетей, распечатанные на плёнке и подсвеченные неоновым светом.

Здесь пахло озоном, кофе и отчаянием.

Дэвид подошёл к окну. Бостон светился огнями, как всегда. Мост через Чарльз-ривер переливался гирляндами. Где-то там студенты пили пиво и трахались, не думая о смерти. Где-то там люди жили.

– Алло? – сказал Дэвид в пустоту. – Где моя жизнь?

Телефон завибрировал. Дэвид посмотрел на экран. Незнакомый номер, международный код – +20. Египет.

Он хмыкнул. Спам? Реклама пирамид? Но нажал ответить.

– Дэвид Чен, – сказал он сухо.

– Дэвид, это Лара Аль-Масири. Мы пересекались на конференции в Лондоне два года назад. Ты ещё выступал с докладом о нейроинтерфейсах и сказал, что «мозг – это просто мясной процессор». Я тогда подумала, что ты мудак.

Дэвид моргнул. Голос был женский, низкий, с лёгким акцентом. И имя показалось знакомым. Аль-Масири… Археолог? Та, что работала в Долине царей?

– Припоминаю, – осторожно сказал он. – Вы ещё спросили, верю ли я в душу. Я ответил, что душа – это нейросетевой артефакт. Вы сказали, что я мудак. Мы сошлись на том, что мудак, но интересный.

– Рада, что ты помнишь, – голос Лары звучал напряжённо. – Дэвид, мне нужна помощь. Неофициальная. И очень, очень конфиденциальная.

– Я слушаю.

– Ты веришь в жизнь после смерти?

Дэвид усмехнулся.

– Я верю в данные. Если данные можно сохранить, жизнь можно продолжить. В некотором смысле.

– Хорошо. Тогда слушай. Я нашла кое-что в Гизе. Под Сфинксом. Это не гробница. Это… машина. Она работает до сих пор. И там есть кристалл, который… – она запнулась. – Дэвид, этот кристалл показал мне мир. Другой мир. И существо, которое назвало себя аннунаком.

Пауза.

– Лара, – сказал Дэвид медленно. – Вы пили сегодня?

– Нет.

– Курили что-нибудь странное?

– Нет.

– Ударялись головой?

– Ударялась. Когда упала в обморок после контакта с кристаллом. Но это не галлюцинация. Я отправила тебе по защищённому каналу данные. Спектральный анализ материала кристалла, трёхмерную модель камеры, фото саркофага. Посмотри. Потом поговорим.

Связь прервалась.

Дэвид уставился на телефон. Потом открыл почту. Действительно, письмо от Лары с вложением в несколько гигабайт. Защищено паролем, пароль пришёл отдельной смс.

– Ну давай, – пробормотал он, загружая данные на голографический экран. – Посмотрим, что там за кристаллы у алкашей-археологов.

Через пять минут Дэвид перестал дышать.

Спектральный анализ показывал материал, которого не существовало в природе. Кристаллическая решётка с вкраплениями золота, но с такой структурой, которая невозможна при нормальном давлении и температуре. Это был не природный минерал. Это был продукт высокотехнологичного синтеза.

Трёхмерная модель камеры показывала помещение, построенное с точностью, недоступной древним. Углы – идеальные девяносто градусов. Стены – абсолютно ровные, без следов инструментов. И линии на стенах… Дэвид увеличил изображение. Спирали, волны, узоры. Если присмотреться, это были не просто рисунки. Это были схемы. Схемы электрических цепей. Топология процессоров. Дорожки, по которым должен идти сигнал.

– Твою мать, – прошептал Дэвид. – Это не искусство. Это техдокументация.

Он подошёл к кристаллу. Его сердце колотилось где-то в горле. На фото кристалл выглядел именно так, как описал бы идеальный носитель информации инженер-нанотехнолог: прозрачная матрица, внутри которой плавают золотые наночастицы, организованные в структуры, похожие на нейронные связи.

– Если это память, – прошептал Дэвид, – то её объём… Это не терабайты. Это эксабайты. Это йоттабайты. В этом кристалле может храниться… всё. Вся история цивилизации. Все знания. Все люди.

Он схватил телефон и набрал другой номер.

– Майк, – сказал он, когда на том конце ответил сонный голос. – Просыпайся. У нас работа.

– Дэвид, блин, у нас сейчас три часа ночи, – простонал голос. – Я только лёг. Я проходил новый уровень в «Киберпанке», у меня там девушка, у неё кибер-импланты, мы только…

– Майк, заткнись про девушку с имплантами. Мне нужно, чтобы ты пробил спутниковые снимки Гизы за последние пять лет. Все, какие найдёшь. И чтобы никто не узнал.

– Дэвид, это нелегально. Точнее, полулегально. Точнее, совсем нелегально, но я умею. Зачем тебе?

– Потому что под Сфинксом нашли штуку, которая изменит историю. И если там есть кто-то ещё, кто следит за этим местом, мы должны знать.

– Какая штука? – голос Майка стал заинтересованным.

– Кристалл, который хранит сознания богов.

– …

– Майк, ты там?

– Я перезваниваю. Мне нужно кофе. Много кофе. И, Дэвид?

– Что?

– Если это шутка, я взломаю твой банковский счёт и переведу все деньги на счёт организации по защите бездомных кошек. Ты будешь нищим, но кошки будут сыты.

– Это не шутка. Работай.

Дэвид сбросил вызов и снова уставился на голограмму кристалла.

«Мы создали вас. Мы дали вам разум. Мы запрограммировали вас на веру».

Голос Лары из её сообщения, которое она прислала вместе с фото. Она записала свой разговор с аннунаком?

– Если это правда, – прошептал Дэвид, – то мой брат… Сэм… Его можно не воссоздавать. Его можно найти. Если все сознания хранятся где-то… Если есть сеть…

– Ты опять за своё, – прошелестел голос из динамиков. Дэвид забыл выключить синтезатор. – Думаешь, я там? В кристалле?

– Заткнись, – машинально ответил Дэвид.

– А если я там? Если каждый, кто умер, просто перешёл в другую форму? Если смерть – это просто смена носителя?

Дэвид молчал.

– Ты бы хотел, чтобы это было правдой, Дэн. Потому что тогда ты не виноват. Ты не мог меня спасти, потому что смерти нет. Я просто сменил адрес.

– Заткнись, – повторил Дэвид, но голос дрогнул.

– Но если смерти нет, то и любви нет. И боли нет. И смысла нет. Подумай об этом, брат.

Дэвид выдернул шнур питания из розетки. Динамики замолчали. В лаборатории стало тихо. Слишком тихо.

– Я найду тебя, – сказал Дэвид в тишину. – Если ты есть где-то, я тебя найду.

Он посмотрел на телефон. На фото кристалла. На лицо Лары в углу экрана – она прислала селфи на фоне раскопа, уставшая, но с горящими глазами.

– И ради этого, – добавил он, – я готов стать мудаком. Ещё бо́льшим мудаком, чем я есть.

За окном Бостон засыпал. А Дэвид Чен только просыпался для самого важного приключения в своей жизни.