Бездна Европы

Руслан Махмудов

Бездна Европы

БЕЗДНА ЕВРОПЫ

Руслан Махмудов

1. Нижняя кромка

Ложка ушла под настил, и Вера не стала её доставать. За семь минут до выхода в океан ей предстояло открыть кран, который девяносто четыре дня оставался закрытым. На рукоятке висела жёлтая бирка: «Обратный контур. Не снимать».

Бирку она написала от руки ещё на Ганимеде. Пластик пережил перелёт, посадку и три месяца во льду. Буква «б» стёрлась под большим пальцем; за остальное Вера почему-то была благодарна.

— Осталось двенадцать метров, — сообщил Илья.

Он сидел на переднем посту, повернувшись к экрану левым боком. В нижнем прогретом слое льда машина шла быстрее, чем в холодной толще: последние сто метров заняли чуть больше часа. За спинкой кресла помещались два гермомешка с бельём. До посадки их пытались убрать в багажную нишу, но там лежали запасные фильтры, и теперь мешки служили Илье подлокотниками. Один был подписан «ЧИСТОЕ», другой — «ПОЧТИ».

Вера прижала ладонь к передней переборке. С той стороны, за силовым корпусом, работала тепловая корона. Вибрация передавалась ровно, без знакомого дребезга третьего насоса.

— Питание на движители готово, — сказала она. — Проверяю обратную ветвь.

— Только после выхода, — ответил Орлов.

— Готовлю проверку. Кран закрыт.

Капитан обернулся, посмотрел на её руку и снова занялся картой. Так он проверял любое действие, которое можно было проверить зрением. В учебном центре Вера считала это недоверием. На тридцатый день спуска перестала замечать.

Нереида стояла почти вертикально. Пол под ногами был временным: узкие откидные ступени по внутренней стороне корпуса. После выхода лодку предстояло развернуть горизонтально, сложить ступени, опустить рабочие столы. Люди привыкли жить на лестнице, спать в подвесных ложементах и передавать чашки снизу вверх. Вера ждала горизонтального пола сильнее, чем первого вида океана.

На малом экране рядом с краном ползли температуры. Выходной теплоноситель — в норме. Разность на двух датчиках — меньше допуска. Давление после насоса немного выше расчётного.

Она вывела график за последние двадцать минут.

— Девять метров, — сказал Илья.

У графика была аккуратная выпуклость. Такая же возникала на испытаниях, когда наружный теплообменник работал с неравномерным охлаждением. Тогда её назвали погрешностью стенда. Вера потребовала дополнительный датчик и повторный физический тест при переходе через пиковый градиент. Датчик поставили. В её заключении стояло: «Длительное использование на стандартном режиме проверено; переход через пиковый градиент требует отдельного испытания». В утверждённой версии осталась только первая часть.

На Ганимеде она отправила запрос об исправлении. Ответ пришёл уже после старта.

— Вера?

Ника стояла ниже на две ступени с контейнером для проб. На щеках у неё отпечатались края спального ложемента.

— Скажи, куда это пристегнуть. В горизонтали здесь будет стол?

— На правую стенку. Красный ремень не трогай.

— Красный я и так не люблю.

Ника пристегнула контейнер, проверила замок дважды и поднялась к своему месту.

Вера сохранила график в локальный журнал. Добавила: «Проверить при переходе на океанский теплоотвод». Справа от записи появилось маленькое пустое поле для подписи капитана. Она нажала «Передать».

— У тебя замечание? — спросил Орлов.

— Незначительное превышение на выходе. За пределы допуска не вышли. Нужен тест перед увеличением мощности.

— Влияние на выход?

— Нет. На возвращение — после теста.

Капитан прочёл запись целиком. Вера видела, как его палец остановился над кнопкой. Потом поле стало зелёным.

— Принято. Делаешь до спуска к дну.

Из верхнего ложемента спустилась Самира. Закрепила медицинскую сумку под сиденьем, положила каждому на плечо узкий ремень страховки. Марк уже был пристёгнут; он смотрел на последнюю строчку геофизического профиля. За три месяца Вера научилась узнавать выражение его лица, когда он находил что-то полезное. Сейчас выражение было другое: он проверял знакомый адрес.

— Пять метров, — сказал Илья. — Плотность падает.

Никто не ответил.

На большой схеме белый столб льда заканчивался неровной серой чертой. Сверху до них тянулись восемнадцать километров и шестьсот метров замёрзшего пути. Никакой открытой шахты за лодкой не было. Сантиметры воды вокруг тепловой короны успевали стать льдом задолго до того, как машина проходила следующий метр. Там оставались кабель и несколько неподвижных ретрансляторов. Для подъёма корону можно было переставить на кормовую сторону. Описание обратного хода занимало в документах восемьсот страниц. Здесь его ещё не проверяли.

Обитаемый силовой цилиндр можно было отсоединить от исследовательской рамы, сохранив тепловую корону и передний переходник. Но собственного рабочего источника у него не было: без исправного энергоблока такое отделение давало лишь герметичную капсулу, которой предстояло ждать помощи.

— Верхняя станция подтверждает океанский режим, — сказала Самира. — Крот держит позицию. Привет от Ковчега. Они просят первое изображение без наших лиц.

Илья коротко рассмеялся.

— Обойдутся. Я три месяца ради этого не стригся.

Голос с поверхности пришёл без привычной задержки. Станция Север была автоматической; её оператор на орбите говорил через несколько промежуточных звеньев. Земля находилась слишком далеко, чтобы участвовать в этих семи минутах. Последнее сообщение жены Орлова лежало в очереди скачивания. Вера видела, что капитан не открывал его с утра.

— Три метра. Два. Контакт потерян на передней короне.

Вера почувствовала, как пол под ступнями дрогнул. Звук насосов сделался ниже. На изображении наружной камеры появилась чёрная полоса; увеличилась, закрыла правый край, потом весь кадр.

— Мы в воде, — сказал Илья.

Орлов не стал поздравлять команду.

— Плавучесть.

— Плюс один и восемь десятых. Нос держу.

— Тепловая машина?

— Снимаю нагрузку, — ответила Вера.

Она повернула кран. Рукоятка прошла первую четверть легко и остановилась там, где должна была. На экране разошлись две линии температуры: тепло уходило в океанский контур. Лодка чуть качнулась, будто освободила плечо из тесной одежды. Вера переставила ладонь на поручень. Вместе со льдом исчезла опора, на которой они держались три месяца.

Илья отвёл Нереиду от нижней кромки на двадцать метров. В лучах камер висели ледяные крошки; они двигались вверх, к светлой плоскости. Одну из них Вера сперва приняла за пузырь. Потом увидела неровную грань.

— Вот он, — негромко сказала Ника.

Океан выглядел как пустой экран. Прожекторы освещали воду на несколько десятков метров, дальше не было ничего, за что мог бы зацепиться взгляд.

Марк попросил выключить передний свет.

— Зачем? — спросил капитан.

— Проверить собственное свечение взвеси.

Ника повернулась к нему:

— Тогда нужно выключить все четыре. И подождать, чтобы камеры подняли чувствительность.

Илья убрал освещение.

В салоне осталось только зеленоватое сияние приборов. На изображении появились две тонкие линии, пересекли экран и растворились. Ника включила запись. Через несколько секунд камера показала маленькое светящееся пятно. Оно не плыло к прожекторам, которых больше не было. Оно сокращалось и снова расширялось.

— Не увеличивай цифровым зумом, — сказала Ника Марку. — Сначала исходник.

— Я сохраняю исходник.

Вера отвернулась от камеры. На её графике выпуклость разгладилась. Температуры стабилизировались, давление после насоса упало. Это было хорошим признаком. Она хотела записать «Замечание закрыто», но вместо этого поставила «Повторить под нагрузкой».

— Теперь мой тест, — сказала она.

Илья вернул свет. По приказу капитана Нереиду развернули в горизонталь. Складные ступени медленно ушли к стене, одно из сидений пришлось придержать: замок заело после долгой неподвижности. Ника поймала упавшую упаковку салфеток. Самира наступила на ложку, посмотрела на Веру и убрала её в карман.

— Потом верну.

На правильном полу Вера сделала два шага и едва не стукнулась лбом о рабочий стол. При слабой тяжести тело не успевало опускаться так, как она ожидала. Три месяца вертикального быта не подготовили её к этому простому движению.

Капитан занял свободное место рядом с сервисным шкафом. Вера перевела нагрев на кормовую ветвь, подняла мощность до тестового уровня и начала отсчёт. Тридцать секунд. Шестьдесят. Девяносто.

Нагрузка распределялась без скачков.

— Проверка обратного хода завершена, — сказала она. — Рабочий режим допускаю до половины мощности. Полный проверим перед входом во лёд, с предварительным прогревом.

— Ограничение записано? — спросил Орлов.

— На твоём экране.

Он подписал. На этот раз Вера дождалась, пока появится зелёное поле.

С кормы раздался короткий стук. Все посмотрели туда, хотя звук мог прийти откуда угодно. Вода передавала его на весь корпус.

— Лёд? — спросила Самира.

Илья вывел акустическую запись. На ней была узкая полоса, далеко от рабочих частот насосов.

— Возможно. Под нами есть течение, приносит обломки.

Капитан приказал отойти ещё на сто метров.

Вера засекла время почти машинально. Через сорок семь секунд стук повторился. Не громче и не ближе. Так же коротко, с едва слышным вторым ударом.

Марк перестал смотреть на камеру.

— Включи направленный приём, — сказал он Илье.

— Уже.

Третий сигнал пришёл снизу.

На экране было темно, и Вера впервые заметила, насколько охотно человек принимает эту темноту за отсутствие чего бы то ни было. Она вписала сорок семь секунд в журнал, рядом с отметкой о своём тесте. Между двумя событиями прошло слишком мало времени, чтобы сейчас решать, связаны ли они.

— Прежде чем спускаться, — сказала она, — повторим при выключенных насосах.

Орлов кивнул.

Они отключили всё, что могли отключить безопасно. Вера услышала, как Ника открывает липучку на блокноте. Как Илья трёт большим пальцем край джойстика. Как кто-то дышит ртом.

Следующий стук не опоздал.

2. Шесть мест

Через час Вера снова услышала стук, но теперь его вызвал Илья. Он освобождал последний складной стол и просил отвертку. Капитан велел сохранить запись внешнего сигнала, установить непрерывный контроль и продолжить спуск. Три приёмника дали одно направление с большой ошибкой. При таком расстоянии источником могла оказаться донная трещина, и геофизическая группа на орбите обещала сравнить спектр с архивом.

— Какую? — спросила Вера.

— Короткую. Длинная сюда не лезет.

Она открыла инструментальную сумку. Всё лежало на своих местах, хотя она точно помнила, что две недели назад сняла из этого кармана клещи. Вероятно, Самира разложила инструменты при последней уборке. Иногда врач делала это молча, а иногда устраивала торжественное вручение одного потерянного винта.

Илья выправил направляющую. Стол опустился и застыл горизонтально. Ника первой положила на него обе ладони.

— Завтрак сидя, — сказала она. — Я бы сфотографировала.

— Сначала грунт, — ответил Марк.

— До грунта восемь часов. Завтрак сейчас.

Марк посмотрел на время и убрал планшет.

Стол был рассчитан на четверых. Двое ели у переднего поста, потом менялись. Все шесть сидений имели отдельные ремни, но два крайних были развёрнуты к переборке. Илья называл их местами для обидчивых. Вера выбрала одно из них. Здесь можно было есть и смотреть на сервисный экран, не притворяясь, что она участвует в общем разговоре.

Ника разрезала пакет хлеба ножницами. Хлеб хранился в вакууме, немного пах спиртом и крошился одинаково при любой тяжести. Крошки медленно оседали на стол. Самира собрала их салфеткой.

— У кого сегодня болит голова?

Марк поднял палец, продолжая жевать.

— Со вчера?

— Нет. После пробуждения. Уже почти прошло.

— Воду допей. И после завтрака зайди ко мне.

— Я не ребёнок.

— Тогда мне не придётся напоминать второй раз.

Илья улыбнулся над своей чашкой. Марк тоже улыбнулся, неохотно. Последние недели он спал мало, но уверял, что это из-за неудобного ложемента. Теперь ложемент висел горизонтально, и отговорка лишилась части убедительности.

На общей стене горели шесть небольших квадратов. В каждом — человек, его частота дыхания, температура кожи, время последнего сна. Вера не любила эту стену. В учебном центре они согласились на общий доступ к физиологическим показателям, и согласие действовало до возвращения. Один раз она попросила Самиру выключить квадраты на время еды. Врач ответила, что может убрать имена, но тогда люди начнут угадывать. Вера не вернулась к вопросу.

— Течение ниже сильнее, чем в профиле, — сказал Илья.

Орлов отставил еду. Сходил к переднему посту, прочёл цифры и вернулся за своей чашкой.

— По движителям сколько?

— Менее трети. Запас есть.

— Марк, уточни слой.

— Это не слой. Здесь боковой поток. Он должен ослабнуть через пять километров.

— Откуда пять? — спросила Ника.

Марк показал ей экран.

— Термопрофиль и солёность. У нас нижняя граница языка.

Вера не стала смотреть. Она занималась своим: каждые пятнадцать минут сверяла отвод тепла, хотя автоматическая система снимала данные непрерывно. В океане всё работало лучше, чем во льду. Именно это её беспокоило. Исправный режим мог скрыть слабое место до тех пор, пока машина снова не окажется в условиях, ради которых её построили.

После завтрака Орлов включил запись для Ковчега. Они по очереди назвали своё состояние. Марк сказал «Работоспособен». Ника показала пакет хлеба. Самира удержала его за край, чтобы он не заслонял лицо. До Веры дошла очередь последней.

— Океанский теплоотвод стабилен. Проверка обратной ветви завершена с ограничением по мощности.

— А ты сама? — спросил капитан.

— Тоже стабильна.

Он оставил эту реплику в записи.

Лодка погружалась носом чуть вниз. Глубину считали от нижней границы льда; суммарное давление показывал другой прибор, с красной чертой далеко впереди. Вера сделала на него механическую наклейку, потому что однажды ночью Илья перепутал два экрана. Ошибка была замечена до манёвра. Они обсудили её, переставили приборы и с тех пор не шутили об этом.

На девятом километре Ника попросила остановиться.

В лучах левого прожектора проходила цепочка светящихся точек. Длина цепочки составляла едва ли полметра. Камера не могла разрешить форму каждого звена, но вся цепочка изгибалась против потока, как будто разные её части получали разную тягу.

— Пробоотборник? — спросил Марк.

— Нет. Он уничтожит структуру. Сначала наблюдение.

— Ника, нам нужна химия.

— Воды — сколько угодно. Это оставим.

Капитан посмотрел на часы.

— Десять минут. Без манипулятора.

Ника выключила ближайший свет, оставив встречный луч, и перестроила камеры. Через полторы минуты цепочка разделилась надвое. Между частями осталась тёмная перемычка. Потом маленькие точки вспыхнули по очереди: от середины к краям.

Вера поймала себя на том, что ждёт повторения. Оно произошло через двадцать три секунды. В следующий раз — через двадцать шесть.

— Сорок семь не получается, — сказала она.

— И хорошо, — ответила Ника. — У нас пока два разных наблюдения.

Вера поняла, зачем та это сказала. Марк уже открыл акустическую запись, будто намеревался совместить её со светом. Он закрыл окно, ничего не возразив.

Вода на пробу прошла через отдельный наружный контейнер. Салон оставался изолирован. Возвращать образцы внутрь можно было только после серии проверок; для живых структур существовал ещё более строгий порядок. Ника сама написала часть этого порядка и теперь жаловалась, что её же правила мешают работать.

— На орбите скажут, что у нас светящийся мусор, — заметила она.

— Тогда дай им запись, где мусор делится, — ответил Орлов.

Ника переслала файл, добавив к нему вместо слова «жизнь» осторожное описание наблюдения. Вера заметила и это. На старте Ника говорила быстрее и охотнее называла вещи. Три месяца ожидания, казалось, должны были сделать её нетерпеливой. Получилось наоборот.

Спуск возобновили.

На шестнадцатом километре Самира вернула Вере ложку. Чистую, в прозрачном пакетике.

— Я не просила стерильную.

— Пакет был рядом.

Вера сунула ложку в карман и уступила врачу место у сервисного шкафа. Самира проверяла резервные дыхательные блоки. Это были не скафандры: небольшие автономные устройства на случай дыма или отказа салонной вентиляции. Их ёмкости хватало на ограниченное время. Вера умела подключить любой из шести с закрытыми глазами. На последней тренировке Марк перепутал выходы и потом говорил, что рисунок разъёма неудачный.

— С кротом всё нормально? — спросила она.

— Да. Стоит на двести двадцать метров выше кромки. Батареи заряжены. Из Северной станции пришло подтверждение проверки аварийных запасов.

К-2 был отдельной маленькой машиной, способной принять экипаж Нереиды без комфорта и почти без багажа. Он шёл вниз по соседнему пути, медленнее основной лодки, и остался во льду. Его собственный реактор был слабее; обратный подъём занял бы много суток. Во время тренировок они провели внутри К-2 сорок восемь часов. Илья после этого попросил, чтобы его спасали как-нибудь иначе.

— И я наконец поговорила с Севером без шипения, — добавила Самира. — Они поменяли модуль на третьем ретрансляторе.

Вместе со статусом пришёл снимок посадочной площадки. Грузовой тягач убирал пустые транспортные кассеты в бокс; его защищённый приёмный контейнер стоял на отдельной платформе. По плану он встретит экипаж после обратного плавления. Примерку сухого рукава к люку цилиндра они провели ещё до начала спуска.

Вера знала, что никакие «они» модуль не меняли. Автоматическая станция перестроила канал на резерв. Но врач проводила на связи столько времени, что давно разговаривала со станцией как с отдельным человеком.

На двадцать восьмом километре началась вторая рабочая смена. Вера должна была лечь спать. Она дождалась, пока дублёрский экран Марка примет её контрольные окна, и ещё раз показала, куда смотреть при повышении температуры.

— Я помню, — сказал он.

— Всё равно покажу.

Он терпеливо выслушал. Потом попросил Илью изменить курс на три градуса к востоку.

— Зачем? — спросил пилот.

— Уходим от взвеси. Донный профиль дальше чище.

— У нас его ещё нет.

Марк приблизил карту. На ней действительно не было дна: до него оставалось слишком далеко для их рабочего сонара.

— Профиль с орбиты, — пояснил он.

Орлов, отдыхавший у стены, открыл глаза.

— Это будет уход от точки посадки.

— Небольшой. Площадка шире погрешности.

Капитан запросил расчёт. Марк отправил его, и через минуту на карте появилась пунктирная линия. Орлов посмотрел запас времени, согласился на поправку и снова откинул голову.

Вера легла в ложемент. Под тканевой стенкой ощущалась твёрдая рама. Она повернулась на бок, но удерживающий ремень оказался под ребром. Раньше ей приходилось затягивать его, чтобы во сне не съезжать вниз. Теперь ремень можно было ослабить.

Она закрыла глаза и подумала о трёх градусах. Скорее всего, это была обыкновенная рабочая поправка. До неё самой тоже иногда доходили дополнительные данные, которых ещё не было в общем интерфейсе.

Потом она вспомнила выражение лица Марка у нижней кромки льда. Он словно ждал появления чего-то на определённой глубине.

Вера не стала возвращаться к столу. Набрала вопрос в журнале смены: «Вейс — уточнить источник восточного профиля». Отправила капитану. Если дело стоило вопроса, его стоило задать открыто.

Сорок семь секунд прошли без стука. Ещё сорок семь тоже. Приёмники продолжали ловить далёкую периодику, но корпус уже не передавал её человеку.

Вера уснула под шум вентилятора, который знала лучше любого земного звука.

3. Прямые линии

Веру разбудили за пятнадцать минут до дна. Она успела пройтись вдоль корпуса, размять ноги и выпить полчашки воды. Часы показывали десять часов сорок минут после выхода во внешний океан.

Илья убирал скорость. На главном экране снизу поднималось серое поле с редкими тёмными полосами. Рабочий сонар строил рельеф; камера пока видела только муть.

— Шестьдесят один километр, — сказал пилот. — Чуть меньше расчёта.

Датчик общего давления показывал сто четыре мегапаскаля. Вера сверила независимый механический индикатор. Между двумя стрелками на нём оставалось достаточно места, и она запретила себе смотреть второй раз.

— Площадка под посадку? — спросил Орлов.

— Есть, но садиться не хочу. Осадок рыхлый. До него сто сорок метров.

— Зависаем на шестидесяти.

Ника приготовила Ласточку. На экране проверки один из двигателей дрона мигнул жёлтым, потом позеленел. Она повторила цикл и только после этого запросила выпуск.

Марк сидел у бокового стола. Перед ним были открыты две карты; на одной нижняя часть исчезала за тёмным служебным окном.

Орлов положил руку на спинку его кресла.

— Я жду источник профиля.

— Обновление из научного пакета. Пришло на Ганимеде.

— Почему его нет в общем архиве?

— Есть, в глубинном моделировании. Не в оперативной карте.

— Выведи файл и подпись отправителя.

Марк убрал служебное окно, открыл каталог. На экране появился геофизический массив, датированный девятью месяцами раньше. Вера увидела сетку с крупными ячейками. Такой массив годился для выбора района, но три градуса точного курса из него выжать было трудно.

Орлов тоже это заметил.

— Мы вернёмся к этому после обзора. Сейчас никаких поправок без объяснения.

Марк сказал «Принято». Вера не услышала в его голосе обиды. Это было хуже: он словно заранее приготовился к этому разговору.

Ласточка вышла из кормовой кассеты. Размером она была с крупную собаку, но в воде выглядела слишком маленькой для любого сравнения с земной вещью. Шесть движителей, две камеры, акустический датчик, пробоотборный зажим. Связь шла через тонкое волокно, которое медленно разматывалось из катушки на лодке. Сама Нереида общалась с маяком у нижней кромки по звуковому каналу. Здесь ответ с поверхности возвращался примерно через полторы минуты даже без обработки. Для большой записи требовались часы. Вера пожалела, что они не могли немедленно показать кому-нибудь то, что появлялось на карте.

Осадок расступился перед камерой дрона. На дне лежал длинный тёмный выступ. Он шёл вправо, выходил из кадра и снова появлялся на следующей полосе сонара. Слева от него проходил ещё один.

— Может быть, разлом, — сказал Марк.

Ника подняла дрон выше. Второй выступ заканчивался поперечной стенкой. За стенкой начинался третий, почти под прямым углом.

Илья перестал касаться джойстика. Нереида держалась на автоматике, компенсируя слабое боковое течение.

— Масштаб? — спросила Вера.

— Между ними сто восемьдесят метров, — ответила Ника. — Высота над осадком от двадцати до тридцати.

На Земле Вера неоднократно смотрела изображения затонувших городов. Там всё было устроено для человека: окно, дверь, лестница. Даже обрушившиеся здания сохраняли понятный размер. Здесь выступы расходились на расстояниях, которые она могла представить только по аэродромам и заводским площадкам. В лучах камеры не помещался ни один целиком.

Ника дала дрону новую команду. Он повернулся вокруг оси; кромки выступов остались на месте. Значит, их прямизна не была дефектом обработки.

— Сделай проход поперёк, — попросила Вера. — И выключи исправление перспективы.

— Уже выключено.

Сырая картинка качалась от работы движителей. Поверхность выступа была неровной, местами покрытой рыхлыми пластами. Под ними открывались тёмные плиты с одинаковыми закруглёнными краями. Не каменная кладка: между плитами не было швов в привычном смысле. Скорее одна поверхность меняла высоту через равные интервалы.

Марк придвинулся к экрану.

— Природная кристаллизация тоже даёт повторение.

— Тогда посмотрим переход, — сказала Ника.

Ласточка прошла вдоль кромки до угла. Камера показала, как продольные углубления изгибаются и уходят на соседнюю грань. Пять одинаковых дорожек продолжались без разрыва. В месте изгиба каждая расширялась, затем снова сужалась до прежнего размера.

Вера знала такой способ обхода угла: на заводах делали увеличенные радиусы, чтобы не терять рабочее сечение потока. Это не доказывало, что перед ними трубопровод. Но одинаковое сохранение сечения на пяти разных дорожках требовало объяснения.

— Нам нужен другой участок, — сказала она.