Сотворение Волжской России. 4 книги

— Прошу всех присутствующих, в целях соблюдения карантинных мероприятий, не подходить к сцене ближе первого ряда.

Затем, сдвинув повязку под подбородок и кивком головы разрешив это сделать своим спутникам, он продолжил свое выступление, рассказав подробно о том, как, почему и где оказался их город. Потом, сообщив, что в тридцати километрах к северу от города было обнаружено стойбище одного из половецких родов, он предоставил слово Роману.

Роман, выйдя к трибуне, вкратце рассказал о своем путешествии по заснеженной степи, о битве с волками, об убитом ими медведе, о половецком стане.

Зал слушал с напряженным вниманием. Никто даже не дремал, несмотря на самую сонную предрассветную часть ночи.

В конце, как и договаривались с Гринёвым, он представил Залу Кэчтэна и Кэчуша, рассказав, кто они такие, и что отправились они сюда в качестве послов. Роман пригласил на свое место Кэчтэна и вернулся за стол.

Кэчтэн, который не выпускал из левой руки свой щит, вышел к трибуне, резко поднял над головой выдернутый из ножен меч, со свистом разрезал перед собой воздух и аккуратно положил его перед собой, накрыв щитом. Затем низко поклонился залу в пояс и начал свою короткую речь, которую переводил подошедший к нему Лайсман. Кэчтэн, которому Алексей представил сидящих в зале, как старших, «лучших» людей города, отнёсся к своему выступлению очень ответственно. Он рассказал о жестоких и яростных победителях русичей и половцев на Калке в прошлом году. Об их великом и непобедимом полководце Сэбэдае, о том, что половцы гордились бы союзом с их городом и о том, что он на межплеменном совете будет убеждать их заключить такой союз для защиты их с земель от татар.

Кэчтэн, сталкиваясь то с одним, то с другим техническим средством цивилизации конца двадцатого века, всё больше сомневался, люди ли эти русские, не боги ли они? — Разговаривают друг с другом на расстоянии, ездят на авголах, убивают грумпычами — всё волшебное, всё удивительное. При этом русские уважали и слушали Башкэча и теперь вот слушают его. Нет-нет, гордые, сильные и свободные половцы, предпочитающие погибнуть, но никому не подчиняться и не платить дани, должны согласиться с ним и стать данниками этих удивительных русских. Богам за свою защиту дань платить не стыдно.

Обезображенное лицо Кэчтэна притягивало и гипнотизировало зал. Оно воздействовало своей правдоподобностью больше, чем его щит, меч, одежда, да и сам рассказ. Вопросов не было. Тем более, что Гринёв пресёк попытки их задавать ещё во время выступления Карпенко, попросив зал отложить их на потом. Когда Кэчтэн закончил свою речь, прерываемую переводом Лайсмана, Гринёв встал и объявил:

— А сейчас слово для доклада и ответов на вопросы предоставляется Председателю Совета обороны Ярославцеву Андрею Андреевичу.

— Пошли, — скомандовал он «президиуму» и они, надев свои марлевые повязки, покинули сцену через ту же закулисную дверь, через которую входили.

Ярославцев вошёл через другую дверь, прошёл через весь зал, поднявшись на сцену по ступенькам, встал к трибуне. Аудитория загудела, делясь впечатлениями. Председатель Совета обороны поднял руку и, не дожидаясь полной тишины, начал:

— Итак, господа, я думаю, вы получили всю имеющуюся у нас информацию о положении города.

Он внимательно осмотрел зал. Перед ним сидела ВЛАСТЬ города. Ещё в юности, когда он только пришёл на завод и за свою активность и неравнодушие был почти сразу выбран в комитет комсомола, Андрей хорошо запомнил поучения многоопытного тридцатилетнего секретаря комитета Николая Филимонова. Тот говорил: «Знаешь, Андрюша, у нас, у комсомольцев, есть масса идей и желания что-то организовать, что-то сделать. Однако, для осуществления любой идеи нужны две составляющие, которых у нас нет. Первое: это деньги и другие материальные средства, они в руках у директора или профкома, что, в общем, тоже, считай, у директора. Второе: это властная „крыша“, то есть партком. Надо, чтобы он, если не будет помогать, то уж, по крайней мере, не мешал, согласился бы с твоими действиями. Так вот, хочешь добиться результатов? Привлеки на свою сторону две этих составляющие, а ребята тогда черту рога свернут».

Ярославцев неоднократно за свою бурную молодость получал подтверждение этой мысли Филимонова.

За последние восемь-девять лет в стране изменилось многое, но этот постулат: реальная власть всегда находится у того, у кого деньги, был незыблем, как закон природы. Да, несколько подрастеряла свою власть и вседозволенность компартия, уйдя в теневую «крышу». Её место заняли усилившие свое влияние государственные структуры, и Ярославцев всю ночь занимался тем, что обеспечивал себе поддержку этой «крыши», этих структур. Сейчас его активно поддерживали и уже развернули свою деятельность армия, милиция, усиленный аппарат администрации. Дума, по крайней мере, согласилась и, пока, не противодействует, и на том спасибо.

И, вот сейчас, перед ним сидит вторая составляющая — материальные средства, о деньгах пока придется позабыть, они превратились в ничего не значащие бумажки. Великое дело: не просто реквизировать их средства, а убедить хозяев этих средств в жёстокой необходимости такого шага для их же будущей выгоды, сделать их своими союзниками.

Вот почему Ярославцев использовал Гринёва с его подопечными для подробной обрисовки директорату всей картины случившегося. А сейчас он собирался не только объяснить ближайшие цели вынужденных действий Совета обороны, но и перспективу выживания города. Но главное — дать им сознание того, что они вовсе не превращаются в пешек, а остаются ферзями, от которых зависит главный успех сражения за спасение города от деградации.

Ярославцев, рассказав о принятых уже Советом обороны мерах, о мобилизации всего населения города на первоочередные меры по его защите, перешёл к главному:

— Теперь я хочу, чтобы вы задумались о том, что у нас нет никакого сырья для любого производства, а нам надо производить теперь самим всё: спички, бумагу, ГСМ, все металлы, мыло… короче, всё, что даёт нам привычные удобства для жизни и минимум, хотя бы стрелковое оружие, для обороны. Я жду ваших размышлений на этот счет и предложений. Бумагу будем экономить, поэтому с завтрашнего дня с каждым из вас буду встречаться отдельно и будем решать, что делать с вашими предприятиями, что перепрофилировать, что развивать и какую сырьевую базу искать. Вопросы есть?

Зал опять загудел, посыпались вопросы: «Что с электроэнергией? Как там ГЭС? Как будет снабжаться продовольствием население?..». Ярославцев отвечал на одни, просил подождать с ответом на другие. Наконец, кто-то предложил собрать по городу всех докторов и кандидатов наук и провести мозговой штурм о средствах выживания города. Шум в зале нарастал. Ярославцев поднял руку, стало стихать, но очень медленно. В этот момент в дверях в конце зала показался прапорщик с солдатом.

— Тихо! — зычно крикнул Андрей Андреевич, стукнув кулаком по трибуне, и махнул рукой военным, приглашая их к себе. Притихший зал оглянулся и увидел проходящих прапорщика с «Макаровым» в кобуре и солдата с автоматом. Всё, это собрание, которое было на грани превращения в митингующую толпу, как будто спустилось на землю и уже с гробовым молчанием воспринимало слова Ярославцева:

— Попрошу не забывать, что у нас военное положение. Уясните сами и объясните это своим людям, что ответственность за невыполнение приказов Совета обороны и должностных лиц в этих условиях будет суровая. А теперь напоминаю: всем руководителям, у которых имеются здания, сооружения и оборудование — организовать немедленно усиленную охрану своих предприятий силами своих сотрудников. Согласовать количество и структуру охраны с комендантом города. Все свободны, кроме руководителей Энергомаша, Механического, Трубного и Подшипникого.

Директора с шумом встали и пошли к выходу, продолжая обдумывать каждый своё и своих предприятий положение.

Прапорщик, козырнув, доложил:

— Товарищ Председатель Совета обороны, две полевые кухни доставлены по вашему приказанию.

— Хорошо, сдайте их охране на входе и свободны.

— Есть, — и солдаты, развернувшись, пошли к выходу.

— Вот что, братцы, — Ярославцев обратился к оставшимся директорам, осмотрите эти кухни, и, через полчаса, жду ваших предложений по изготовлению двухсот штук чего-то похожего, — и, выйдя из зала, пошёл в свой председательский кабинет.

Как только он вошёл к себе, встал Гринёв, за ним, понимая эту демонстрацию уважения к первому лицу города-государства перед половцами, Жилин и Зубов, а уж остальные встали совершенно естественно. Лайсман тут же представил Ярославцева, как «князя» города Кэчтэну, который пояснил это же на своем языке Кэчушу. Ярославцев подошёл к половцам, пожал им руки, слушая их имена из их же уст, затем поздоровался с представившимися ему Лайсманом и Карпенко, предложил всем сесть и прошёл к своему столу.

За окном уже почти совсем рассвело. «Рано, по-весеннему», — подумал он, и на душе замотанной тяжелой ночной работой полегчало, напряжение безмерной ответственности за город несколько ослабло, и Ярославцев сказал улыбнувшись:

— Однако весна, братцы, — перевел взгляд на присутствующих, сел в свое кресло и добавил, — всё будет нормально.

— Приказ об организации комендантской службы и план мобилизации всего населения города вчерне готовы, — доложил Жилин, показывая исписанные листы, — читать будете Андрей Андреевич?

— Некогда, сейчас отпечатайте, я подпишу. Теперь, Виктор Борисович, оперативное командование милицией сдайте своему заму, а сами обживайте кабинет напротив. Вы мой заместитель и комендант города, — так что милости прошу, а пока свободны.

Жилин с Зубовым вышли из кабинета и Ярославцев попросил оставшихся снять повязки, а в ответ на укоризненный взгляд Гринёва махнул, усмехнувшись, рукой:

— Зараза к заразе не пристанет. Перейдем к делу. Господин Кэчтэн, когда Вы сможете собрать Большой Половецкий Совет всех родов для заключения с вами союза? Кстати, сколько у половцев осталось людей после монгольской бойни?

Кэчтэн отвечал, что из-за начавшегося ледохода и разлива рек собрать межродовой совет можно будет не раньше, чем через три месяца, а после страшной «татарской» бойни они смогут выставить не больше трех тысяч воинов.

— Ледоход на Волге нам не страшен, гонцов можно переправить и по плотине, — вновь заговорил Ярославцев, — покажите им плотину, Александр Беркетович, а вот воинов столько, наверно, и не нужно, если господа половцы возьмут на себя обязанности дозорной разведки границ общего союза на востоке и на юге, в первую очередь.

— Хош, ладен, — был ответ Кэчтэна.

— Александр Беркетович, сейчас, наверное, и гостям и Вам надо отдохнуть, а через несколько часов, вы с ними обговорите детали нашей помощи в том, чтобы собрать их Большой Совет или как его там… а заодно и место сбора обговорите, где-то недалеко от нас, чтобы наше посольство могло поучаствовать. В общем-то, всё, — Ярославцев встал, встали и гости, — а сейчас извините, ещё дела. До свидания. Он, вышел из-за стола, попрощался с гостями за руку, и они расстались, пожелав друг другу всего доброго.

День 16-го апреля 1224 года для Ярославцева пролетел, как вихрь. К девяти часам вечера, измученный огромным объемом принятых решений, он просто перестал воспринимать информацию, а, тем более, верно на неё реагировать. Поручив дежурному секретарю принимать и записывать все сообщения, Ярославцев оделся и вышел из кабинета, направляясь домой.

Прохладный, но не холодный южный ветер освежил его лицо и, метров через 100 неспешного прогулочного движения навстречу этому ветру, его голове стала возвращаться способность рассуждать.

«Итак, — подумал он, — каковы у города перспективы? Первое: продовольствия примерно на полтора месяца, хлеба, при норме от трехсот до шестисот грамм на человека в день, хватит на полгода. Следовательно, даже нормированного отпуска продуктов при всеобщем общественном питании надолго не хватит. Второе: запасы нефтепродуктов мизерны, и взять их негде, следовательно, предельная экономия. Третье: сырья для заводов тоже взять негде, значит надо срочно организовывать добычу его и энергоносителей. Четвертое: надо срочно искать пути для выгодного обмена промтоваров конца второго тысячелетия на продовольствие тринадцатого века. Пятое: распахать целину вокруг города (благо, весна) и получать достаточно продовольствия, чтобы отменить распределительную систему. Д-а-а, этого для начала достаточно. Стратегию достижения этих целей надо определить уже завтра и быстро подсчитать силы и средства для решения задачи выживания».

Подходя к, своему дому в непривычной темноте улицы и окон, Ярославцев, уже неплохо различавший предметы под звездным небом, заметил два силуэта, которые двинулись к нему навстречу.

— Стой, кто идет? — раздался сильный мужской голос.

— Ярославцев, я здесь живу.

— А, Андрей Андреевич, — мягкий женский голос сопроводил вспыхнувший на несколько секунд навстречу Ярославцеву луч карманного фонарика.

Ослепленный и потерявший ориентацию во вновь навалившейся темноте, городской голова спросил:

— А вы кто такие?

— Комендант двора, старший лейтенант Коровин и патрульная Сёмина, — доложил мужчина.

Разговорились. Ярославцев узнал, что возле каждого дома круглосуточно дежурит двое патрульных, всего в их дворе восемь человек. Причем мужчины-пенсионеры взялись дежурить по два часа в три смены, а женщины по часу.

— Пока так, — закончил Коровин.

Ярославцев же на вопросы патрульных отвечал в общих чертах. Говорил о положении в городе, о принимаемых мерах. Он почти ничего нового не добавил к тому, что уже и так знал весь город. Некоторые подробности по организации конкретных служб и рабочих рот Коровин знал даже лучше.

В конце концов, усталость снова навалилась на Андрея Андреевича и он, сославшись на неё, извинился и пошёл к своему подъезду. Лифт не работал, и он с удовольствием дал нагрузку на ноги, прыгая через ступеньки по лестнице на свой этаж.

Татьяна с детьми встретила Андрея co свечкой, и, пока он раздевался, а Петр держал горящий свечной огарок, она на кухне налила ему борщ из кастрюли, накрытой одеялом. Под тем же одеялом стоял горячий чайник и сковорода с жареной картошкой и луком.

— Что, пап, учиться не будем? — спросил не то радостно, не то озабоченно Петр.

— Это почему же? — удивился Ярославцев.

— Так говорят, нас, кто с пятнадцати и старше мобилизуют. Завтра с утра в школу.

— Да, и нам тоже в школу. Нас тоже мобилизуют? И что, воевать пойдем? — обрадовано затараторил Вовка.

— Вояка, — съязвил Петр, — тебя половцы только увидят…

— Боже мой! — воскликнул Ярославцев, перебивая сына, — они уже и про половцев знают.

— Мы уже знаем не меньше тебя, дорогой наш светлый князь всея Руси-России, — вступила шутливо в разговор, выходящая из кухни, улыбающаяся Татьяна и добавила, — скорее умывайся и за стол, ужин стынет, а подогревать его не на чем — ни газа, ни света.

— Сейчас, сейчас, — заторопился Андрей. Пробежка по лестнице и веселый щебет родных сняли усталость, задвинули все заботы прошедших суток куда-то в дальний угол, и он счастливый и полный какой-то теплой и ласковой энергией, умывшись, прошёл на кухню.

Пока Ярославцев с аппетитом ел, вся семья собралась вокруг стола, и мальчишки рассказывали, куда они за день бегали, что видели. День был крайне необычный, на улицах почти исчезли машины, зато куда-то спешило множество людей. Ещё больше их собиралось во дворах, обсуждали «Обращение», гадали, чем закончится вся эта заваруха, рассуждали о том, что начальство должно делать в первую очередь, варили еду на паяльных лампах. Потом во дворах зачитали приказ о мобилизации и споры поутихли. Началась суета с составлением списков, формированием комендантских и рабочих подразделений. С восьми вечера город как-то сразу, вместе с отключением электроэнергии, затих, тем более что до пяти утра был объявлен комендантский час. Военное положение, так военное.

Плотно поужинав, Ярославцев вдруг почувствовал, что рассказы детей и жены его просто убаюкивают. Он уже не воспринимал смысла сказанного, хотелось просто положить голову на руки и заснуть прямо за столом. Усилием воли он встряхнулся и встал:

— Всё, ребятки, спать. Я пошёл, Танюша.

Татьяна, уже убравшая со стола, поручила Петру помыть посуду, а сама со свечой пошла в спальню впереди мужа. Ярославцев разделся, преодолевая желание упасть на кровать, как есть, и только коснулся щекой подушки на разобранной женой постели, как тут же провалился в бездну.

Татьяна укрыла мужа одеялом, послушала его мерное дыхание и пошла загонять мальчишек в их кровати — свечи надо беречь, да и самой надо ложиться, тоже вымоталась, а утром, в пять часов обещали дать электричество, надо напечь лепешек, хлеб-то вчерашний сегодня доели, а как там завтра их будут кормить — ещё бабушка надвое сказала.

Жилину, да что там Жилину, городу просто повезло, когда в восьмом часу утра в кабинет коменданта города постучал Борис Васильевич Зенин. Полковник Зенин служил начальником тыла расквартированной в Волгограде мотострелковой бригады, а в Волжском этой ночью оказался потому, что выдавал свою дочь Ленку замуж за местного бизнесмена Ивана Козина, который занимался иностранным и местным туризмом. У него была собственная турбаза на Ахтубе, двухкомнатная квартира и старенький ноль-первый жигулёнок, на который пересел с Вольво, чтобы купить эту квартиру и сыграть свадьбу. Так что не особенно шикарно, но концы с концами сводил. Свадьбу играли на турбазе, и большая часть гостей осталась там догуливать и ночевать, а родители и молодожены, где-то около 23-х часов поехали в город на такси. Проводили молодых в их квартиру. Иван показывал тестю с тещей свое новое и, надо сказать, уютное жилье, пообсуждали его обустройство, сложили в кучу подарки и деньги, собранные на свадьбе и, оставив молодых, пошли ночевать к родителям Ивана в соседний дом, у которого стояла машина Зенина. На едва заметную встряску они не обратили внимание, но, когда потух свет и им пришлось впотьмах подыматься на восьмой этаж, досталось на орехи всему клану энергетиков и электриков на свете. Зато, добравшись, наконец, до кухни, сваты дернули напоследок по стопашке за здоровье молодых и, разогнанные свахами после веселой колготы, легли спать.

В шесть утра Зенины проснулись от настойчивых коротких, но частых звонков в дверь. Зенин вскочил, как ужаленный и рефлекторно бросился одеваться. Сигнал тревоги, въевшийся в его организм ещё с курсантской юности, кинул его к одежде, и, только одев брюки и схватив рубашку, он начал, наконец, просыпаться и соображать, где находится.

— Что случилось? — поднялась жена и стала вспоминать-искать свой халат.

— Кто там? — на ходу поправляя свой халат спросила сваха и приникла к дверному глазку.

— Мы из военкомата, — раздалось за дверью, — Козин Иван мобилизуется по тревоге, внизу ждет автобус.

— Его здесь нет… — начала было хозяйка, но Зенин был уже возле неё в наброшенном на плечи пиджаке:

— Открывай, Даниловна.

Сваха поглядела на его сосредоточенное, хотя и заспанное лицо, оглянулась на подходящую к ним сваху, взяла стоящий в углу у двери стальной совок и тихо, пробормотав: «Гляди осторожней, Боря», — открыла дверь, за которой стоял кудрявый светловолосый парень в старой синтетической куртке с трехцветной повязкой на левом рукаве.

— Полковник Зенин, — представился Борис Васильевич, — что случилось?

— Толком не знаю, — ответил парень, — город ночью провалился в какое-то прошлое, вокруг нас дикие степи и то ли половцы, то ли хазары, то ли татары. В общем, мобилизуется армия для охраны границ города. Нам нужен Козин Иван, внизу ждёт автобус.

— Где сбор?

— В горвоенкомате.

— Езжайте, не ждите, я его привезу на своей машине. Парень замялся:

— А Вы точно полковник Зенин? Мне нужен лично Козин.

Зенин достал из пиджака удостоверение, раскрыл его, показал парню и, пока тот читал, пояснил:

— Ивана здесь нет, он в соседнем доме, так что езжайте, я сейчас за ним схожу.

— Ясно, тогда распишитесь вот тут, — парень протянул ему листок бумаги с десятком, фамилий, — и напишите: «Полковник Зенин», да и пусть возьмёт с собой еды на сутки.

Закрыв за парнем дверь, Зенин посмотрел на присмиревших женщин:

— А где сват?

— А спит, — сваха махнула рукой, — вчера надрался, теперь пушкой не разбудишь.

— Что случилось? — тревожно спросила жена, — Война?

— А бес его знает! Но вроде не война. Сколько времени? Радио у нас есть?

Только теперь все обратили внимание, что за окном уже здорово рассвело.

— Пошли на кухню, — скомандовала сваха.

На кухне она включила радиоточку — только шипение. Зенин включил радиоприемник на магнитоле, прогнал его по ФM — не было даже шипения, переключил на СВ — тот же эффект. Прогнал автоматически обратно и вдруг ш-ш-ш в одном месте. Глянул на настенные часы:

— Странно, уже восемь минут седьмого…

И вдруг шум прекратился и раздался тревожный женский голос:

— Внимание, внимание, передаем «Обращение Городского Совета обороны к гражданам Волжской России», то есть, к нам с вами, жители города Волжского.

Все трое, застыв, выслушали «Обращение». После обращения выступила диктор с информацией о совещании руководителей предприятий, о речи половца, о всеобщей мобилизации жителей города на выживание. Снова стали передавать «Обращение».

Зенин молча прошёл в комнату, достал бритвенный прибор и, проходя в ванную, бросил свахе:

— Даниловна, звони сыну, скажи, что его призвали по мобилизации, пусть собирается, я за ним сейчас зайду.

— Господи, что за напасть на нашу голову, — глаза двинувшейся к телефону Даниловны были влажными от готовых прорваться слез.

Через двадцать минут, выбритый, одетый в свой новенький, неделю назад полученный из ателье мундир, Зенин сидел на кухне и завтракал — пил чай с бутербродом. Запасливая сваха доставала из холодильника снедь, а жена складывала её в целлофановые пакеты и помещала их в старенький большой портфель, в котором Борис Васильевич привез вместе с бритвенными и туалетными принадлежностями и свой гражданский костюм для свадьбы. Кое-как поднятый свахой, но не до конца проснувшийся Козин-старший, быстро приходил в себя, посасывая напротив Зенина «Сталинградское» пиво из горла и слушая «Обращение». Когда Борис Васильевич, допив чай, поднялся, он встал проводить его, не выпуская из рук бутылки, и уже в коридоре, когда Зенин надевал зимнюю куртку с полковничьими погонами, сказал, сделав очередной глоток:

— Вот что, Боря, как я понял, Волгоград гакнулся, или мы гакнулись от него?

— Хрен редьки не слаще, но надо ещё разобраться, что к чему.

— Что там разбираться? Ты главное запомни — вы со свахой, один чёрт бомжами не будете. Считай, что этот дом — ваш дом, хоть там что. Ты понял меня? Правильно я говорю, мать? Или как? Даниловна удивленно глянула на мужа:

— И что говорить-то, конечно, и так всё ясно, не чужие ведь.

Зенина заплакала и уткнулась в плечо свахе. Борис Васильевич помотал головой, не то соглашаясь, не то нет, и, взяв за плечо Козина-старшего, сказал только:

— Спасибо тебе, сват, на добром слове, женщин на тебя оставляю.

— А что с ними сделается? Слыхал? — «Всеобщая мобилизация», того и гляди меня забреют…

В это время раздался звонок, стоящий у двери Зенин открыл её, и все увидели Ивана с сумкой на плече и его молодую жену в тёплых спортивных куртках и брюках.

…Иван не слышал телефонного зуммера, он проснулся оттого, что его растолкала жена.

Ленка, влюбленная и счастливая, уснула только около трех часов ночи. Сперва, как только закрылась дверь за родителями, они с Иваном, разбросав одежду по дороге к кровати, отдались желанию друг друга, потом, глотнув прямо в кровати «Байкала» и отдышавшись, начали всё снова, потом опять… Когда около двух часов ночи Иван, тоже счастливый и усталый, мирно засопел, раскинувшись посреди кровати. Ленка поднялась с его плеча, приняла душ, почему-то с чуть теплой водой, и, накинув халат, принялась собирать и складывать одежду, потом занялась подарками, распаковывала и раскладывала их, ища для новых вещей, их новое место. Навела в квартире некоторый порядок, легла под одеяло к мужу и задремала в полглаза. Спала — не спала, и уже под утро ей приснился сон, что они с Ваней сидят за свадебным столом, а гости кидают и кидают им подарки, которые падают и взрываются, как в немом кино — тихо. Иван одной рукой надевает на нее каску, а другой отбивает подарки, и тут вдруг он ловит телефон, а тот верезжит и вырывается у него из рук.