Руслан Исаев.

Облачная башня (сборник)



скачать книгу бесплатно

Глава 2. Семейные ценности

Башня в облаках. XX век, 70-е годы


Если подъезжать по нижней дороге, то часть пути придется проехать по руслу реки в узком ущелье, потом попадаешь в низину, почти всегда заполненную легким туманом. И сквозь туман видишь на вершине башню. Выше только снежные вершины Главного хребта. Если ехать по верхней дороге (о ней знают только местные), то увидишь обширную замкнутую долину, в которую спускаются ледники. Бурная стремительная река с водопадами берет начало от этих ледников. Поэтому в низине всегда прохладно, даже в разгар лета, и легкий туман расходится только во второй половине дня даже в жару. Посреди долины повыше на склоне, где потеплее, стоит старая башня. Никто не знает точно, сколько лет этому укреплению. Считается, что она видела войско Тамерлана в XIV веке. Насчет Тамерлана точно не известно, но русские войска в 1840-х годах дважды предпринимали ее штурм. Первый раз неудачно, но через несколько лет им удалось взять ее. Орудиями они проломали стену и перебили защитников. Русский командующий генерал-лейтенант барон Дельвиг велел разрушить башню. Не из ненависти – в те времена русские генералы не испытывали ненависти к горцам, – а просто чтобы уничтожить хорошую фортификацию противника. Но тут наиб Шамиля Хаджи-Мурат ударил из Дагестана, и русский отряд ушел, а пролом в башне предки Магомеда отремонтировали – там и сейчас видна более свежая кладка. В 1995 году русский штурмовик выстрелил ракетами в башню просто из хулиганских побуждений, причинив ей более серьезный ущерб, чем русские ядра за 150 лет до этого. Этот пролом отремонтировал Абу с бригадой строителей из города между двумя войнами.

Дядя Абу и показал Магомеду башню первый раз. «Здесь наше сердце», – сказал он детям. Абу пригнал из города новый УАЗ-469 и поехал прокатить детей по окрестным горам. Именно такой открылась башня: стоящая на вершине над облаками.

В большой дом Абу в горном селе городские родственники привозили детей на лето. Все ребята хотели понравиться дяде Абу. Здесь же, в селе, были еще более старшие родственники, но контакт с ними был уже затруднен из-за пропасти лет. В семье почти не разделяли детей. Отец, его братья для детей были просто «старшие». Но дядя Абу был для всех особенным.

В семьях считается неприличным баловать родных детей. Наоборот, к своим детям родители относятся строже. Скажем, мать всегда положит младенца в коляску, если держала его на руках, а навстречу идет старший родственник. Но нести на руках ребенка сестры или жены брата – в этом нет ничего неприличного. Поэтому, когда сын приезжает проведать родителей, младшая сестра всегда выскочит за дверь, чтобы принять из машины грудного ребенка и не ставить жену брата в неловкое положение.

В те времена дядя Абу работал участковым милиционером. Утром Абу отправлялся пешком по делам с неизменной красной папочкой. Что было в этой папочке, так и осталось загадкой для Магомеда. Потому что Абу тщательно увиливал от милицейской писанины, сводя ее к абсолютному минимуму.

Он любил обходить село пешком, не спеша, здоровался с людьми, с местными и приезжими, узнавал, как дела, что к чему, как здоровье стариков, у кого какие планы. Его приветливые простоватые вопросы плохо знающим его людям казались просто любопытством деревенщины. Но Магомед знал, что жизнь села для дяди – это клубок отношений, родства, намерений, надежд, симпатий, обид. В горах люди живут подробно – это не город, где люди сталкиваются и расходятся в бесконечность. Город учит равнодушию. А здесь помнят всё. Образ жизни здоровый, и склероза ни у кого нет. Так что если обидел кого, проявил неуважение – тебе могут напомнить и лет через сорок.

Абу видел проблемы и кризисы еще до того, как они могли случиться. Оно ведь как в горах? Например, два пацана с разной фамилией в третьем классе не любят друг друга. В школе там заденут плечом, кнопки положат на стул товарищу. В выходные молодежь, человек пятьдесят, идет погонять в футбол и потусить на берегу реки. И вот один из этих пацанов сбивает другого, нечестно, подловато, так что тот разбивает лицо. Один из старших братьев пострадавшего дает пощечину обидчику. Нормальную такую, силовую пощечину, так что чуть голова не отлетает. Ну а тут как назло рядом у обоих еще братья, только пришедшие из армии, а у одного как раз из зоны старший братишка подошел со своими манерами. В результате поножовщина, раненые и труп, что ужасно, потому что трещина по селу, на долгие годы семьи разделены кровью, а жить рядом.

На участке Абу такое невозможно. Он уже в курсе, кто кого не любит. Поговорит со взрослыми, перекинется парой слов с учителем. Узнает, какие планы у парней после армии. Как устроились, как работа. Думают ли о женитьбе или дурака валяют. К братану, который с зоны откинулся, зайдет, намекнет, не пора ли в город выдвигаться такому отважному и талантливому джентльмену, чем водку пить и бездельничать по селу. Если джентльмен намек не понял, Абу может его и в обезьянник в райцентр свозить суток на пятнадцать, там лучше думается. Абу очень любил слово «джентльмен», оно привязалось к нему после фильма «Джентльмены удачи». А потом благодаря мальчишкам, в воспитании которых он принял участие, это слово стало почти семейной особенностью.

В детстве Магомед почти не разговаривал. Однако Абу выделял его из всей остальной оравы подростков, толпившихся летом у него в доме. Непонятно почему, ведь среди них было много более ярких личностей. «О чем ты с ним разговариваешь? – как-то спросила его жена. – Он же все время молчит». – «Он слушает», – ответил Абу.

Дядя Абу был человеком, который без всего этого детского сада не представлял свою жизнь. Он вообще был центром всей семейной жизни. Все съезжались к нему. Все важные семейные решения обсуждались на собраниях в этом доме. Трудно сказать, сколько было народу в один момент в доме Абу в разгар летних каникул. Это не считая его собственных восьми девчонок. Абу очень хотел сына. К рождению шестой девчонки он немного приуныл. Он очень просил Всемогущего позволить ему иметь сына, но когда родилась восьмая девочка, он понял, что у Всеведущего почему-то другие планы. Абу в вере крепок, и раз так – значит, так.

Ворота в просторный двор Абу были всегда открыты. Этот двор был сельским клубом. Заходили родственники и соседи поговорить на скамейках под деревом. Летом целый день орава подростков там же, во дворе, играла в шахматы. Играли блиц на пять или пятнадцать минут. Многие играли очень хорошо. Лучше всех играл Салман, это началось с раннего детства, даже Магомед, когда уже готовился поступать в Физтех, редко выигрывал у него.

– Ой, спаси меня Аллах! – притворно закатывал глаза Салман, когда соперник нападал на его фигуру. По шахматным часам лупили так, что за лето успевали расколотить двое-трое, Абу привозил их из магазина «Динамо» в городе.

Вечером старики садились поиграть в карты за стол в беседке из дикого винограда. Самым удачливым игроком был дед Хасан. В пятидесятые годы он провел несколько лет в тюрьме, за то что хранил Коран и объяснял его всем желающим. Выпустили его, потому что поняли, что упорного горца все равно не отучишь совершать намаз. Не помогали ни беседы в спецчасти, ни штрафной изолятор. Дикарь, одно слово. Его пример разлагающе действовал на других заключенных, поэтому его сплавили в колонию-поселение, потом освободили. Лет за десять до этого расстреляли бы, да и дело с концом. Но уже времена были более гуманные. В карты он научился играть в тюрьме. Там же он выучил массу русских пословиц, которые творчески сокращал.

– Риск – благородие, – говорил он, делая ход.

– Без труда не выловишь, – забирая взятку.

Позже, в 80-е годы, видеомагнитофон и большой телевизор выносили во двор под большое дерево. Смотрели исключительно голливудские боевики. Всякие ужастики и фантастика не пользовались успехом. Неподвижные старики в папахах, в одинаковых позах, с прямой спиной, опираясь двумя руками на посох перед собой, сидели на скамейке. С непроницаемыми лицами они смотрели, как Чак Норрис побеждает зло ударами ногой с разворота в голову. Молодежь сидела и лежала на чем попало и просто на земле и одобрительно гудела, оглядываясь друг на друга в особенно классные моменты. После окончания просмотра немедленно шли за дом пинать стенку, кто выше. Можно сказать, что Чак Норрис был кумиром горцев в те далекие времена. Даже молодой Шварценеггер не затмил его славу. Даже Стивен Сигал, вкусно хрустящий костями злодеев. А теперь уж никогда никто не затмит, потому что сейчас один гламур, который нам, горцам, отвратителен.

Голливудская мелодрама совершенно не прижилась. Мелодрамы смотрели индийские. Нам, горцам, нужны настоящие страсти: так чтоб начиналось с жуткой несправедливости, так чтоб у героя убили папу, маму, чтоб это сделал могущественный богатый человек, притворявшийся другом отца. А брата героя, маленького, еще чтоб ничего не понимал, этот враг забрал. И чтоб герой ничего не знал, не понимал. И героя обвинить в убийстве родителей и в тюрьму или сумасшедший дом лет на пятнадцать. Он выйдет, весь крутой, и, понятно, начнет расследование, откроет страшную правду и полюбит дочь могущественного врага. И она полюбит его. И уже младший брат весь в золоте, он уже стал как родной сын для могущественного врага. И младший брат приходит убить героя, не знает, что они братья. Нужно, чтобы финал во дворце, везде ковры, золото. «Стой, – кричит дочь, – это твой брат!» Дрожит рука с револьвером у младшего брата, не знает, как поступить. «Убей, если ты мне сын», – кричит могущественный враг. «Нет!» Могущественный враг стреляет сам, но младший брат заслоняет собой старшего. Умирает: «Я счастлив, брат, что нашел тебя». Герой вместе с могущественным врагом рыдают над телом. От горя враг стреляет себе в голову и сердце, долго умирает на руках дочери, которую успокаивает герой. Конец. И мы все во дворе дяди Абу не смотрим друг на друга, чтобы не увидеть слезы в глазах брата. Ползут титры: Радж Капур – Раджив Капур – Шакти Капур – Шаши Капур – Карина Капур – Ранбир Капур, и приходится смотреть их до конца, пока не щелкнет магнитофон, отдавая кассету. Вот какое было искусство – это вам не Анджелина Джоли с Томом Крузом бла-бла-бла. Хотя как раз Том Круз ничего: похож на нашего человека внешне, подтянутый, и взгляд дерзкий такой.

Именно к Абу прибежал Ахмед с криком: «Долбаный Борз порвал Магомеда!» Борз был лохматый, страшного вида волкодав. В те времена Борз доходил Магомеду до плеча.

Ахмед в детстве боялся собак, его сильно покусали, и он от страха ненавидел Борза. «Не ругайся», – сказал Абу и выскочил во двор. Магомед сидел бледный, зажимая руку, крови действительно было много. Абу подхватил Магомеда и повез в больницу райцентра, где ему зашили руку и сделали уколы.

Когда вернулись, Абу достал патроны, снял со стены ружье и сказал:

– Пойдем, застрелишь пса.

– Я не буду этого делать.

– Ты должен. Или это сделать мне?

– Мы не будем убивать Борза. Он не виноват.

Произошло вот что: кошка соседки, старой русской учительницы, которая жила в селе с незапамятных времен еще до Выселения, не смогла запрыгнуть на забор, когда за ней погнался Борз. Похоже, кошка была не намного моложе хозяйки. Тут бы ей и конец, но Магомед бросился на Борза. От неожиданности пес цапнул Магомеда.

Оставалось понять, не трусит ли парень.

– А почему он может покусать тебя и не пострадать?

– Он защищал наш дом.

Абу отлично разбирался в людях и во взгляде мальчишки не видел страха. Он всегда был рад, если напряженность удавалось снять, а еще лучше – если можно посмеяться в конце.

– Твоя жизнь не будет простой, – сказал старший.

Таким образом инцидент был исчерпан. Оставалось только дать в лоб Ахмеду, чтобы больше без спроса не бегал докладывать дяде Абу. Но это можно было сделать потом, когда снимут швы.

«Ты ошибался, умный дядя Абу, моя жизнь проста и всегда была простой», – думал Магомед, вспоминая Абу. С возрастом все становилось только понятнее – значит, проще, значит, лучше.

Кстати, старая учительница ничего не узнала об этой истории. Мальчишки дяди Абу доставляли ей одни неприятности. Жители высокогорья не сажают фруктовые деревья долин, потому что они вымерзают раз в несколько лет в суровые зимы. Выживают только некоторые сорта яблонь и вишни. Учительница была сослана сюда из Краснодарского края и упорно высаживала всякие черешни-абрикосы со своей родины, которые успевали дать один-два хилых урожая, после чего неизбежно наступала волна холодных зим.

Мальчишки обрывали все это еще зеленым, так что отношения не клеились. Еще у нее был патефон (настоящий механический патефон!), который она пару раз в год заводила послушать, и набор тяжелых черных пластинок для него.

Однажды она отобрала у Магомеда и Ахмеда брызгалки, прекрасные брызгалки из пластиковых баллончиков, из которых они брызгали на ее кошку, и выкинула их в сортир. Такие баллончики можно было найти только в городе, лето поблекло, каникулы коту под хвост. На следующий день Магомед с Ахмедом проникли к ней в сад на веранду и разбили несколько пластинок для патефона.

Через много лет Магомед сказал своей жене Заре, которой он говорил то, что не мог сказать другим:

– Стыд – удивительное чувство. После всего, что было в моей жизни, мне больше всего стыдно за то, что мы перебили тогда пластинки этой учительницы.


Свободная женщина Востока. Весна 2010 года, понедельник, обед


Магомед остановил «ягуар» на пустой стоянке загородного ресторана на берегу Финского залива. В понедельник в это время года они были единственными посетителями.

– Рад тебя видеть, – поздоровался Магомед.

– Почему? – спросила Лейла. Она любила вопросами ставить людей в тупик и постоянно тренировалась в этом.

– Потому что ты не такая, как все. Потому что ты помнишь моего отца. Потому что мы друзья.

Теперь Лейла была известной журналисткой, редактором газеты, ведущей популярных программ и частью московского бомонда. Теперь Лейла называлась Лилией и носила русскую фамилию мужа. Ее отец заведовал кафедрой истории университета их родного города и дружил с отцом Магомеда, так что они с Лейлой были знакомы с раннего детства.

– Когда ты дашь мне большое интервью?

– Когда-нибудь потом.

Они улыбнулись. Магомед ни разу в жизни не дал интервью, не выступил со статьей. Даже участвуя в официальных мероприятиях и приемах, он избегал камер и любой необходимости высказываться.

– А хоть небольшое, но с фотографией на разворот?

– Я не такой фотогеничный, как Ахмед.

Они еще раз посмеялись. Это была старая история: в конце Первой войны Лейла с группой западных журналистов ездила по горным районам. Интервью Ахмеда не планировалось, его отряд должен был сопроводить группу по контролируемой территории. Но Ахмед не упустил возможность покрасоваться на камеру. Интервью получилось действительно хоть куда. «Что вы думаете о своем противнике?»

– Мне жалко этих ребят, – сказал Ахмед. – Когда меня убьют, я буду знать, за что я умираю, – Ахмед обвел рукой вершины сзади себя, – а за что умирают они?

Фотографии получились еще лучше. Могучий бородатый красавец с пулеметом на плече на фоне гор и водопадов до сих пор украшал фотовыставки Европы.

– Я плакал, когда смотрел, – сделал ему тогда выговор Магомед. – Это ты здорово сказал. Все же подумал бы, прежде чем свою морду с пулеметом светить на BBC.

Всё от того, что Ахмед был поэтом. Он пописывал стихи даже во время войны. Иногда, кстати, неплохие. Он поддался красоте момента, красоте гор, красоте женщин, бравших у него интервью. Когда эти «ребята», грязные, как черти, с запекшейся под ногтями кровью, второй день без отдыха штурмовали здание завода, которое защищал их отряд, и у него кончились патроны, Ахмед испытал такое отчаяние, что если бы у него была атомная бомба, он без раздумий взорвал бы себя вместе с этими детишками и своим отрядом. Но атакующие вдруг выдохлись, не дойдя несколько десятков метров, и отряд смог отступить. Это было одно из чудес, которое Всевышний явил Ахмеду.

Ладно, это было давно. А теперь Магомед и Лейла сидели в ресторане с видом на хмурый Финский залив.

– Как служба? – спросила Лейла.

Это был их давний разговор: Лейла говорила, что жизнь в семьях горцев напоминает службу в армии: люди так же с возрастом двигаются по лестнице. На это Магомед отвечал, что в семьях сложнее, чем в армии: капитан смело рассчитывает, что станет майором, а в семье все зависит от пользы, которую ты приносишь.

– Служба предполагает, что кому-то подчиняешься. Я уже никому не подчиняюсь. Я типа царь.

– Неудобно спорить с таким умным человеком, но мне кажется, ты ошибаешься. Неужели нет людей, приказ которых ты выполнишь?

– Просьбу. В моем положении уже не получают приказов.

– Отложим эти церемонии. Ты понимаешь, о чем я говорю.

– Конечно, есть люди могущественнее меня и организации сильнее и богаче, чем наша семья. Они могут меня принуждать или проявлять настойчивость. Но я уже действую не по приказу. Я попробую тебе объяснить. Скажи, почему мы вступили в войну, когда вторглись русские? Русские мешали нашей вере? Мечети уже можно было строить сколько угодно. Мешали нам делать дела? Нет, наоборот, наши дела сильно пострадали от войны. Мешали нам жить по нашим законам? Они никогда не понимали ничего в наших законах. Была задета честь. Я тогда уже имел бизнес в Питере, мы с Ахмедом уже нормально устроились. Я подумал и понял, что нужно ехать. А Ахмед всегда делает, как я.

– А Ахмед свободен?

– Я Ахмеду ни разу в жизни не приказывал. В серьезных вещах. Не в бизнесе, конечно, и не на войне. В бизнесе и на войне он мой подчиненный.

– У тебя не свобода, у тебя сплошная осознанная необходимость. Что ты сейчас чувствуешь, когда читаешь новости о Большом адронном коллайдере? Мимо обычных людей проходит все важное, потому что они неспособны это понять. Сообщение о телепортации квантовых состояний прошло на последних страницах. Но ты был создан для особого пути, все это знали. Даже твои братья знали, что ты особенный, когда кричали: «Мага, бросай задачи, пошли в футбол играть, сильно умный, да?»

– Честно и специально тебе признаюсь: я чувствую приятную боль, когда читаю об испытаниях коллайдера. Как трубач, который забросил трубу, чтобы открыть ресторан. Я некоторых знаю, я слежу, как там у них дела на коллайдере. Только не говори никому.

– Сначала ты уехал из Объединенного института на родину, потом война… Ты никогда не думал, что свернул с пути?

– Вернуться мне предложил отец – он хотел передать мне проектный институт. Этот институт был делом его жизни. Он его создал. Сказать ему «нет» я не мог. Ты счастливая. У тебя свобода сама по себе. Мой мир устроен по-другому. Я свободен только в моменты принятия решений. Совесть должна подсказать мне решение. Потом я должен выполнить свое решение. Когда я принял решение, появляется долг. И тогда я уже не свободен. Честь заставляет следовать долгу. Если долг и честь приходят в противоречие – время снова принимать решение. Вот так в моем мире, по кругу: Свобода – Совесть – Долг – Честь. Я мог уклониться от войны. Я был свободен. Совесть и честь мне сказали, что нужно ехать. А когда я сделал выбор и командовал отрядом – какая уж тут свобода.

– Таким образом, эти моменты свободы очень короткие.

– Иногда по несколько секунд. Но важно их чувствовать. Первый раз я это почувствовал в детстве, когда отказался застрелить собаку, которая меня укусила. Сейчас никто не посмеет мне сказать, что я струсил, да и никому это в голову не придет. А тогда мне было трудно, действительно трудно. Все братья, все старшие ждали, что я застрелю этого пса. И хотели этого. Я тогда первый раз почувствовал давление обстоятельств. Оно казалось непреодолимым, но я смог устоять и поступить по совести. Честь и совесть – это почти синонимы для меня. Свобода, долг, честь, совесть – всё одинаково важно. Если нет хотя бы одного, всё пропадает. Несвободный человек с честью, понимающий, что такое долг, хуже всего – марионетка в чужих руках. Задавить свободу пытаются именно рассуждениями про долг и про честь.

– Звучит хорошо. Ты умеешь убеждать. Но есть факты: европейцы произвели науку, машины, электронику и еще много чего. Я не феминистка, но тебе не приходило в голову, что мусульманскому миру это не удалось, потому что не хватает свободы и равенства женщины?

– Слушай, может, погостишь у нас, объяснишь Заре про приниженное положение женщины, а то я совсем под каблуком, – посмеялись. – Но промышленная революция в Европе началась до свободы и равенства женщин.

– Магомед, я не была свободна. Я освободилась. Но быть свободным – это право и обязанность человека. Быть рабом грех. Извини, я разгорячилась. Тебе не с кем обсуждать многие вещи, я вижу.

– Иногда молодость прорывается. Иногда не хватает ребят, с которыми я учился в Физтехе. С которыми я работал в Институте ядерных исследований. Мы часами могли говорить на эти темы. Задай лучше какой-нибудь нормальный журналистский вопрос.

– Мне очень интересно то, о чем ты говорил. Я пишу книгу об альтернативах развития, собираю материал уже много лет. Все журналисты желтых изданий в душе мечтают написать о судьбах человечества окончательный, всё объясняющий труд. Свой собственный «Конец истории». Что была осенью за история с танцами твоих джигитов?

– Слушай, даже не понял, почему это так разошлось в Интернете. Приезжал в отпуск мой старший, Рамзан. Вместе с Асланом, Султаном и Мовлади поехали в клуб куда-то на Петроградку. На Каменноостровском попали в пробку, час стоят, с места не двигаются. День хороший, солнечный, настроение отличное, машина дорогая, все спортсмены и красавцы. Мовлади выскочил и давай лезгинку плясать. За ним Султан. Аслан и Рамзан ребята взрослые, серьезные. Из машины не выходили, сидели спокойно, только криками подбадривали и из пистолетов в воздух стреляли. Из соседних машин сняли, выложили на ю-туб. Пробка рассосалась, парни сели в машину и поехали в клуб. По номеру машины ко мне притаскиваются менты, что за дела, беспорядки, нагнетание национальной розни, к тому же нарушение правил уличного движения. Денег хотели. С ними Ахмед разговаривал, в чем, говорит, нагнетание? Исполнять народные танцы народа России? Желтые жилеты не надели на проезжей части плясать? Малозначительные такие менты, типа районные. Ахмеду пришлось им немного денег дать за стрельбу. Парням Ахмед провел воспитательную беседу на тему скромности и приличного поведения. На тему едешь себе тихонечко на «мазератти», скоростной режим соблюдаешь, правила движения не нарушаешь – так прилично серьезному молодому человеку. Нечего давать повод ментам таскаться, огорчать старших. Собственно, и всё. Но раскрутился скандальчик небольшой через телевидение местное и Интернет. «Танцы дикарей» и всякий такой примитивный расизм и ксенофобия. Что за чушь? От зависти? Мне вот хоть на каждом светофоре пусть выпрыгивают из машин и вприсядку – я донос писать не стану, я только скажу: «Ай, молодец». В Берлине эти балбесы выкинули такой же номер – там прохожие останавливались, в ладоши хлопали и радовались.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4