Дерево жизни

Тим лежал на спине и видел корни. Они шли вниз — под кровать, под дом, под весь город, туда, где никто никогда не был. Один корень снова упирался в камень, и Тим во сне вёл его в обход папиной линией — лёгкой и уверенной.

Оба улыбались. Оба думали, что завтра нарисуют ещё.

Если бы кто-нибудь заглянул в эти две комнаты, он не нашёл бы никакой разницы. Два мальчика. Одинаковое счастье. Одно дерево на двоих. Где-то глубоко в каждом лежало по одному слову: в Марке — «покажи ещё», в Тиме — «потом». Лежало тихо, как семечко в земле. Ни одно пока не проросло.

А на кухне у Тима ещё горел свет. Отец сидел над остывшим чаем и водил пальцем по столу — туда-сюда, будто вёл линию. Заметил это — и убрал руку.

Ночью пошёл дождь. К утру стена гаражей снова была чистой.

Одно дерево на двоих.

Мел смывает первый дождь. Слово взрослого не смывает и за тридцать лет.

Посмотри на любого восьмилетнего ребёнка, когда он рисует. Он не стоит перед рисунком, как посетитель в музее. Он в нём живёт. Птицы у него чирикают, корни обходят камни, машины гудят — вслух, на весь двор. Он не спрашивает себя, хорошо ли получилось, есть ли у него талант и пригодится ли это в жизни. Таких вопросов в нём пока нет: их туда ещё никто не положил. Оценку приносит взрослый — словом «молодец» или словом «баловство», а иногда одним взглядом. Приносит снаружи.

В Евангелии есть слова: «истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное» (Мф 18:3). Обычно их читают как слова о смирении. Мы прочитаем в них и ещё одно. Царство здесь — не место, куда попадают когда-нибудь потом. Когда Иисуса спросили, когда оно придёт, он ответил, что оно не придёт приметным образом: «ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк 17:20–21). А ребёнок целиком там, где он есть. Он не делит жизнь на «сейчас» и «потом». Пока он рисует дерево, весь он — в этом дереве.

Марк и Тим не думали, хорошо ли они рисуют. Слово о рисунке принесли во двор взрослые: бабушка — одно, отец — другое. Каждый сказал по одной фразе. Обоим это стоило секунды, и оба, скорее всего, к утру о ней забыли.

Взрослый редко помнит, что сказал ребёнку между делом, по дороге с работы. А ребёнок носит это годами — даже не в памяти, а глубже. Слово ложится в него, как семечко в землю. Сверху ничего не видно. Дождь смывает мел, проходит лето, десять лет, двадцать. А лет через тридцать взрослый человек вдруг слышит эти самые слова из собственного рта. Или замечает, что давно живёт так, будто его «потом» ещё не наступило, — и не может вспомнить, когда он так решил. Он и не решал. Слово просто проросло.

Отцы наставляли детей всегда. Один из самых древних текстов, дошедших до нас, был записан на глиняных табличках в Шумере около четырёх с половиной тысяч лет назад. Он называется «Поучения Шуруппака»: отец наставляет сына. Советы там житейские и понятные до сих пор — не покупай осла, который громко ревёт, не ставь поле у самой дороги. А ещё отец просит сына не пренебрегать его словами: совет старшего драгоценен. Читаешь — и узнаёшь отца Тима. Он тоже хотел, чтобы сыну было надёжно и чтобы его поле не стояло у дороги, где всё растащат. Выходит, вопрос никогда не был в том, наставлять ли ребёнка. Наставляли всегда. Вопрос в другом — каким словом.

Эта книга не о таланте. Если спросить, кто из мальчиков был талантливее, честного ответа не будет. Оба рисовали одно дерево, каждый по-своему, с одинаковым счастьем. Марк видел крону и небо. Тим — корни и то, что скрыто под землёй. Это не «больше» и «меньше» — это две половины одного дерева. Они и сами это поняли: «значит, у нас одно дерево». Дар у них был один и тот же. Разошлось не дарование. Разошлось слово, которое пришло следом.

Эта книга — о пути. О том, как замысел, с которым человек приходит в мир, спускается в жизнь и становится его делом, его временем, его людьми. Или не спускается — и годами ждёт своего «потом».

Два слова из одного двора — «покажи ещё» и «потом». Вся книга лежит между ними.

«Покажи ещё» — не похвала. Похвала — тоже оценка: сегодня ты «молодец», а завтра можешь до «молодца» не дотянуть. Бабушка ничего не оценивала. Заметь: прежде чем сказать «покажи ещё», она спросила: «А это кто?» Она не посмотрела на рисунок сверху, как судья. Она вошла в него вместе с внуком — туда, где на верхней ветке сидит птенец, который ещё не умеет летать. И попросила продолжать. Она словно открыла перед внуком дверь и отошла в сторону: иди, там ещё много.

«Потом» — не запрет. Отец Тима ничего не запретил. Он даже сам провёл сыну корень в обход камня. Он просто отложил — до тех пор, пока не будет сделано «дело». В этом его сила. С запретом можно спорить: хлопнуть дверью, рисовать назло. С «потом» спорить не о чем — тебе ведь ничего не запретили. Можно только ждать. Иногда очень долго. Прислушайся, как говорят взрослые: «Вот дети вырастут — тогда». «Вот расплачусь за дом — тогда». «Вот выйду на пенсию…» Это то же самое «потом», только выросшее вместе с человеком.

В этой книге мы будем много говорить о тени. Так вот: тень начинается не с запрета. Она начинается с отсрочки.

И ещё одно, важное с самого начала: в этой истории нет злодея. Отец Тима любил сына. Он видел, чем закончил сосед-художник, и заслонил сына от той же дороги — как сумел. А своё рисование он когда-то отложил сам — в пятнадцать лет, в ящик стола. Почти каждый из нас хоть раз сказал кому-то своё «потом» — из заботы, из страха, от усталости. И почти каждый хоть раз услышал своё «покажи ещё». Бывает, что оба слова мы слышим от одного и того же человека.

Одна коробка мела, одно дерево, одна мечта на двоих.

У обоих был один замысел. Почему он прожил жизнь только в одном?

Чтобы ответить, придётся посмотреть на само дерево — на то, которое люди рисовали задолго до Марка и Тима.

Вопрос к тебе

Вспомни себя в восемь лет. Кем тебе хотелось стать — и кто первым сказал тебе «потом»?

А если рядом был человек, который сказал тебе «покажи ещё», — вспомни и его.

ЧАСТЬ II

Дерево

Глава 2. Дерево простыми словами

В десять лет Марк и Тим впервые забрались на крышу гаражей.

Два года они смотрели на неё снизу. Над гаражами лежала самая длинная ветка старого дерева — толстая, почти прямая, как мост с дерева на крышу. Но от земли до неё было высоко, и восьмилетние не доставали даже в прыжке. А десятилетние доставали — правда, только вдвоём. Тим подставлял сцепленные ладони, Марк вставал на них, хватался за ветку, ложился на неё животом и тянул Тима за руку. Дальше — на четвереньках по мосту и вниз, на крышу.

Крыша была плоская, тёплая от солнца, и с неё было видно всё. Двор лежал как на ладони: скамейка у подъезда, песочница, верёвки с чьим-то бельём, окна обоих подъездов — Марка и Тима. А крона, которую Марк два года назад рисовал на цыпочках и в прыжке, теперь была совсем рядом. Протяни руку — и ты внутри. Солнце падало сквозь листья пятнами, и пятна шевелились у мальчишек на руках и коленках.

Взрослые на крышу не лазили. Поэтому это было их место.

В тот день Марк долго ждал под деревом — с альбомом под мышкой. Альбом подарила бабушка: большой, с толстыми белыми листами. Тим вышел позже: сначала уроки. Это правило в семье Тима никто не обсуждал — как никто не обсуждает, что после дня бывает вечер. Под мышкой у него была школьная тетрадь. Её последние страницы давно заросли корнями: туда учительница не заглядывала.

На крыше Марк лёг на спину, положил альбом на живот, сунул карандаш за ухо — и не стал рисовать.

— Ты чего? — спросил Тим, усаживаясь рядом.

— Смотрю.

Тим тоже лёг. Небо сквозь листья было видно кусочками, как в мозаике. Где-то в кроне возилась птица, и на крышу падали сухие веточки.

— Я её уже вижу, — сказал Марк. — Всю. Ещё до карандаша.

— Кого?

— Картину. Дерево сверху — как его видят птицы. Круглое, как зелёная тарелка. Посередине — крыша. А на крыше мы, вот такие. — Он показал двумя пальцами крошечную щёлку. — Как муравьи.

Тим помолчал.

— И я, — сказал он.

— Что — ты?

— Тоже вижу. Свою. — Тим похлопал ладонью по тёплой крыше. — Мы сейчас прямо над корнем. Он идёт под этим гаражом, под полом, под машиной. А у колеса поворачивает: там камень.

Марк приподнялся на локте и посмотрел на крышу так, будто она стала прозрачной.

— А откуда она берётся? — спросил Тим.

— Кто?

— Картинка. Её же сначала нет.

Марк подумал.

— Не знаю. Она приходит сразу целая. Как будто всегда была, а я только заметил.

Тим посмотрел вверх, в листья.

— Как дерево, — сказал он. — Никто же не знает, кто его посадил.

Марк сел, раскрыл альбом, посмотрел на белый лист — и засмеялся.

— Не влезет.

Тим даже не спросил, что не влезет. Он уже полз к ветке-мосту.

Спускались они вдвое быстрее, чем залезали. Марк спрыгнул с ветки и чуть не упал. Тим съехал по стволу, оцарапал ладонь и даже не заметил. Мел лежал там, где всегда, — в щели под крайним гаражом, в жестяной коробке из-под леденцов. Одной на двоих.

Марк встал на цыпочки и поднял руку с зелёным мелом. Тим опустился на коленки и поднёс белый мел к самому низу стены: земля у него, как всегда, начиналась с белой линии.

Остановим здесь кадр.

Так в кино иногда останавливают картинку — и тогда видно то, что в движении проскакивает незаметно. Двое мальчишек у длинной серой стены. Один тянется вверх, другой стоит на коленках. Мел ещё не коснулся стены.

Посмотрим на них сверху вниз.

Над ними — крона старого дерева, которое было здесь раньше всех. Никто не знает, кто его посадил.

В голове у каждого — картинка. Она пришла ещё на крыше, сразу целая, и с тех пор не сдвинулась ни на волос. У Марка — дерево сверху, круглое, как зелёная тарелка, и двое крошечных на крыше. У Тима — гараж, разрезанный пополам, как пирог, и корень, который у колеса поворачивает в сторону.

Ниже, в груди, — волнение. Это оно подняло их с тёплой крыши и пронесло по ветке вниз. У Марка сердце стучит, как после бега по лестнице. У Тима в груди тепло и щекотно, будто туда залетел солнечный зайчик и не может найти выход.

Ещё ниже — руки. Рука уже знает, куда ей: у Марка тянется вверх, к кроне, у Тима — вниз, к земле. Она успевает раньше, чем голова скажет «давай». Пальцы в мелу, на ладони у Тима — свежая царапина.

И стена — длинная, серая, без единого окна. Сейчас на ней ничего нет, кроме чьих-то старых ворот для мяча, наполовину смытых дождём. Через секунду появится короткая белая черта — земля. И одна зелёная точка — первый лист.

Вот и всё, что видно в этом кадре: картинка, волнение, рука, стена. Сверху вниз. За одну секунду. Если бы кадр не остановили, никто бы этого не заметил — ни соседка с собакой, которая как раз выходила из подъезда, ни сами мальчишки. Им казалось, что они просто рисуют.

Кадр пошёл дальше.

Они рисовали до вечера. Марк нарисовал дерево таким, каким видел его с крыши: огромный зелёный круг в пятнах света, а посередине — серая крыша и на ней две фигурки, каждая с полпальца. Жёлтых птиц он нарисовал со спины: с крыши было видно, что птицы летают ниже мальчишек. Это было главное открытие дня.

Тим провёл белую линию земли, поставил над ней гараж в разрезе — с машиной, похожей на коробку, — а под землёй повёл корень. Корень шёл, шёл, у колеса упирался в камень, и Тим бормотал «так, обходим» и вёл его в сторону.

Синий мел, как всегда, брали по очереди. Когда Марк потянулся за ним, их рисунки на стене уже сошлись: его крона сверху, корни Тима снизу, а между ними — крыша с двумя фигурками.

— Это мы, — сказал Марк.

— Посередине, — сказал Тим.

Когда они снова забрались на крышу, солнце уже садилось. Они сидели на самом краю, свесив ноги. Рисунка отсюда видно не было — он был прямо под ними, на той самой стене, на которой они сидели. Но оба знали, где он.

Внутри у обоих было тихо. Так тихо бывает, когда донёс до места что-то тяжёлое и бережно поставил.

— Как будто мы её откуда-то принесли, — сказал Тим.

— Картинку?

— Ага. Принесли — и поставили.

Марк кивнул. Говорить больше не хотелось.

Внизу у стены остановилась соседка с собакой. Постояла, посмотрела на круглое зелёное дерево и на гараж в разрезе, улыбнулась чему-то своему и пошла дальше.

Рис. 1. Как читать дерево: золотая молния, голубые каналы и четыре яруса (фрагмент). Полная схема «Дерево жизни» — после главы 7.

Мел касается стены последним.

Обычно мы видим только этот последний шаг. Рисунок на стене. Пирог на столе. Новую полку в прихожей. Чью-то маленькую мастерскую с вывеской над дверью. И говорим: талант, золотые руки, повезло. Но прежде чем мел коснулся стены, внутри человека прошёл весь путь — иногда за одну секунду, иногда за десять лет. Снаружи его не видно. Поэтому мы и остановили кадр.

Ступеней четыре.

Первая — Голова. Здесь появляется картинка. Не план, не список дел и не «надо» — именно картинка. Ещё ничего не сделано, а ты уже видишь: пирог на столе и гостей вокруг, полку с книгами, вывеску над своей мастерской. Картинке не нужны слова. Марк увидел дерево целиком «ещё до карандаша» — и это не особый дар художника. Так видит каждый, кто хоть раз чего-то по-настоящему хотел.

Вторая — Сердце. Картинка опускается ниже, в грудь, и становится там волнением: теплом, нетерпением — тем, что поднимает с тёплой крыши. Это можно проверить на себе. Подумай о деле, которого тебе по-настоящему хочется, и положи ладонь на грудь: волнение отзовётся там, а не в голове. Без него картинка так и остаётся красивой мыслью.

Третья — Действие: руки и ноги. Встать, спуститься, взять мел. Купить муку, обстругать доску, позвонить, написать первую страницу. Эта ступень самая долгая и самая будничная. Здесь картинка впервые встречается с настоящим миром, а он на картинку не похож: мел крошится, стена неровная, корень упирается в камень. Рука учится обходить.

Четвёртая — Мир. То, что было только в голове, появляется там, где его видят другие: рисунок на стене, пирог, полка, мастерская. Неважно, проживёт оно десять минут или сто лет, купят его или подарят. Важно, что оно есть. Картинка стала частью жизни.

Если приглядеться, по этим ступеням идёт всё, что делает человек. Даже звонок маме: сначала в голове её голос, потом тепло в груди, потом палец на кнопке — и в мире звучит «алло». Обычно это проскакивает так быстро, что ступеней не видно. Как кадры в кино.

Не мы первые нарисовали эту карту. В самом начале Библии, во второй её главе, растёт сад, и «посреди рая» стоит дерево жизни (Быт 2:9). А в книге Притчей о мудрости сказано: «Она — древо жизни для тех, которые приобретают её» (Притч 3:18). Отсюда наше прочтение: дерево жизни — не только дерево в саду. Это ещё и умение жить — знать, как то, что внутри, становится жизнью снаружи. Веками люди, которые читали Библию медленно, слово за словом, рисовали это дерево подробно, ступень за ступенью, и прямо накладывали его на тело человека. Мы берём из их рисунка самое простое и складываем в четыре яруса — без единого трудного слова.

Но сама дорога старше любой книги. Одни из самых древних рисунков, какие люди нашли на земле, — отпечатки ладоней на стенах пещер. Им десятки тысяч лет. Человек прикладывал ладонь к камню и выдувал вокруг неё краску — и на стене оставался контур руки. Это было задолго до того, как люди научились писать. А путь был тот же, что у Марка и Тима: картинка, волнение, рука, стена. Поэтому мы и говорим: карта старше любой культуры, которая потом дала ей своё имя. Сама дорога была всегда — потому что всегда был человек.

Остаётся вопрос, который Тим задал на крыше: откуда берётся картинка? Сначала её нет, а потом она сразу целая. Помнишь, никто во дворе не знал, кто посадил старое дерево? Бабушка Марка помнила его старым, когда сама была девочкой. С картинкой так же: она приходит раньше, чем успеваешь спросить откуда. Поэтому над Головой на нашей карте есть ещё одно место, самое верхнее. У каждой традиции для него своё имя: одни говорят — Бог, другие — Небо, Путь, Источник, третьи — просто «вдохновение» или «пришло в голову». Мы не спорим ни с одним из этих имён. Мы назовём это место самым простым словом — Начало. Простое слово нужно, чтобы каждый мог положить в него своё.

Теперь — две стрелки на схеме.

Золотая идёт вниз: от Начала через Голову, Сердце и руки — в Мир. Так картинка становится жизнью. Голубая идёт вверх: из Мира — назад, к Началу. Этот путь тоже знаком каждому, просто его редко замечают.

Вспомни отца Тима из первой главы. Он увидел корни на стене — это Мир. Смотрел на них дольше, чем собирался: в груди что-то шевельнулось — это Сердце. Перед глазами встал он сам, мальчишка с мелом у этой самой стены, — это Голова. И на одну секунду он оказался там, откуда когда-то пришла его собственная картинка. Этой секунды хватило, чтобы его рука провела линию в обход камня. Голубой путь открывается всякий раз, когда мир напоминает человеку, с чем он пришёл: чужая песня, чужой сад, детский рисунок мелом. Может быть, поэтому и улыбнулась соседка с собакой.

Так устроено и настоящее дерево. Пищу, которую листья готовят на солнце, дерево отправляет по стволу вниз — до самых корней. А навстречу, от корней к листьям, поднимается вода. Два потока в одном стволе и в одно и то же время: один — под самой корой, другой — глубже, в древесине. Дерево живо, пока идут оба.

Поэтому наше дерево — не лестница, по которой надо взобраться наверх и уйти подальше от земли. И не порядок, где верхнее важнее нижнего. Без Начала картинке неоткуда прийти, без Мира — некуда. Это карта того, как внутреннее становится жизнью, — и как жизнь возвращает человека к себе (это наше прочтение).

Если присмотреться к нашим четырём ярусам, в каждом найдутся ступеньки помельче. Вместе с Началом их десять, и по ним мы пойдём в следующей главе. Число десять есть уже в одной очень древней книге — её название переводят как «Книга Творения». Ей больше тысячи лет, а когда точно её написали, учёные спорят до сих пор. О своих десяти она говорит: их именно десять — не девять и не одиннадцать; видом они как вспышка молнии, и слово Творца в них «бежит и возвращается». Скажем это нашими словами: вниз — чтобы стать жизнью, вверх — чтобы вспомнить, откуда.

Путь картинки может оборваться на любой ступени, и почти каждый знает это по себе. Бывает, картинка есть, а в груди тихо: «хорошо бы когда-нибудь». Бывает, в груди горит, а руки не поднимаются, и волнение уходит в разговоры и в мечты перед сном. Бывает, руки работают годами, а до стены дело так и не доходит: всё почти готово, начатое лежит в ящике. А бывает и наоборот: вещь давно стоит в мире, а картинки за ней уже нет — человек делает своё дело по привычке, без волнения и без радости. Там, где путь обрывается, начинается то, что в этой книге мы называем тенью. О ней — дальше.

В тот день у гаражей путь не оборвался нигде. Никто из взрослых не сказал ни «покажи ещё», ни «потом». Картинка сама прошла весь путь: из головы — в грудь, из груди — в руки, из рук — на стену. Так она проходит у любого ребёнка. Ни слов, ни схемы мальчишкам для этого не понадобилось. Пока путь не обрывается, его не замечают — как не замечают, что дышат.

Карта у нас есть. Теперь посмотрим, как по ней идёт мечта — не за один день у стены гаражей, а за целую жизнь.

Вопрос к тебе

Вспомни картинку, которую ты давно носишь в себе. На какой из четырёх ступеней у тебя обычно обрывается её путь — в голове, в груди, в руках или у самой стены?

А если хоть одна твоя картинка дошла до самой стены, вспомни, как это было.

Глава 3. Как мечта спускается в жизнь

В четырнадцать лет Марк рисовал на всём, что попадалось под руку.

На полях учебников. Пальцем на запотевшем окне автобуса. На обороте бабушкиных чеков из магазина. На собственной ладони, если больше было не на чем. Отбирали тетрадь — он рисовал на обложке учебника. Спроси его кто-нибудь «зачем?» — он бы не ответил. Рисунок приходил раньше, чем «зачем».

Тим поднимался на крышу гаражей всё реже: сначала уроки. В жестяной коробке под крайним гаражом его белый мел лежал почти целый.

Весной класс повезли в музей большого города. Марк шёл по залам, как ходят по чужой квартире, — пока не остановился перед старой картиной: дерево на холме, вечер, свет сквозь листья. Он подошёл так близко, что смотритель кашлянул. Вблизи листьев не было. Были мазки — короткие, быстрые, и в каждом видно, где повернула кисть. Это сделал человек. Рукой — такой же, как у Марка.