Морок Анивы

– Федя! Федя, хватит приставать к гостям!

От магазина к плакатам шла женщина в домашнем халате. Мужчина что-то раздражённо пробубнил себе под нос, и Соня догадалась, что женщина обращается к нему. Присмотревшись к незнакомке, поняла, что видит Нину Константиновну, главного хранителя музейных предметов. Не представляла, как та очутилась в Новикове и почему разгуливает в халате. Испугалась, что Нина Константиновна заставит оправдываться за побег из административного здания на Коммунистическом проспекте, начнёт задавать вопросы о Паше и дневнике Ямамото, но женщина приблизилась, и Соня обнаружила, что на главного хранителя она совершенно не похожа.

– Опять к гостям пристаёшь! – Женщина подбоченилась и с укоризной посмотрела на Федю.

– Я не пристаю.

– Он не пристаёт, – подтвердила Соня.

– Не переживай, милая моя. – Повернувшись к Соне, женщина утратила озабоченный вид и улыбнулась. – С ним всегда так. Он тебя уже позвал в свой музей? Скажу по секрету: никакого музея нет.

Женщине, как и Феде, было лет шестьдесят. Благодаря ухоженному лицу и общей бодрости она выглядела значительно моложе, но не так молодо, как главный хранитель.

– Курица безмозглая, – буркнул Федя.

Женщина притворилась, что не услышала:

– Он у нас считает себя потомком айнов, представляешь? И всем говорит, что открыл музей айнской культуры, а там не музей – листочки одни! Ты его не слушай. Музеев здесь хватает и настоящих.

– Только ничего настоящего у них нет! – выкрикнул Федя. Крутанув колёса в разные стороны, развернул коляску и покатил прочь от плакатов.

– Меня зовут Тамара Филипповна, и я знаю, что тебе нужно!

Женщина безошибочно вычислила, что Соне негде остановиться на ночь, и сказала, что сдаёт квартиру. Добавила, что на гостиницу и туристические домики у залива лучше не рассчитывать.

– Высокий сезон, сама понимаешь. Но ты не расстраивайся. У меня поуютнее, чем в гостинице. И простыни посвежее! Идём, я покажу.

Соня пошла за Тамарой Филипповной и заметила, что пятьсот двадцать первый автобус по-прежнему стоит на месте. Желающих отправиться в Корсаков не нашлось. Салон пустовал, но водитель сидел за рулём такой бодрый, улыбчивый, словно ждал, пока пассажиры рассядутся, и готовился приветствовать их по громкой связи. Тамара Филипповна на ходу рассказывала о жизни посёлка. Обутая в плюшевые тапки, шла на удивление быстро, и Соня вынужденно торопилась следом. Лишь мельком успевала взглянуть на баскетбольную площадку возле здания фельдшерско-акушерского пункта, на припаркованный возле него автобус оперативной стоматологической службы, на двухэтажный, обшитый синим сайдингом сельский клуб «Шахтёр».

Тамара Филипповна нарочно пошла через сквер у здания местной администрации, чтобы Соня полюбовалась памятником крейсеру второго ранга «Нови́к», в честь которого посёлок получил своё имя. Чугунный крейсер тяжело вздымался на гранитных волнах постамента и был проработан до того детально, что Соня разглядела матросов, спускающих спасательные шлюпки. Тамара Филипповна скороговоркой выдала, что в начале прошлого века бронепалубный «Новик» считался самым быстроходным крейсером российского флота. Во время Русско-японской войны он сражался в составе эскадры Порт-Артура и, чтобы преградить путь японским судам к Корсакову, был затоплен своей же командой в заливе Анива. Правда, японцы, одержав победу, подняли «Новик», отремонтировали, назвали «Судзуей» и отправили служить в Порт-Артур, к тому времени переименованный в Рёдзюнко.

На тротуаре у здания администрации висел плакат с чёрно-белой фотографией Ямана, и Соня увидела, что век назад, в период губернаторства Карафуто, на Советской улице не было тротуара. Вдоль земляной дороги теснились низенькие деревянные дома с иероглифами на вывесках и длинными лентами каких-то флагов. Сейчас о старом Ямане в Новикове ничто не напоминало, а вот советская застройка сохранилась. Слева по улице стояли двухэтажные «деревяшки» из бруса, построенные в шестидесятых, справа – двухэтажные «каменушки» из шлакоблока, построенные в восьмидесятых. Недавняя реставрация подчеркнула их внешнее отличие: деревяшки с печными трубами спрятались под толстым слоем штукатурки, а каменушки с балконами укрылись керамогранитом, – но благодаря красочным граффити-муралам на торцах и зелёным крышам они сохранили единство, усиленное одинаковыми клумбами и палисадниками по обе стороны дороги.

Улучив момент, Соня спросила о Паше. Тамара Филипповна ответила, что постояльца с фамилией Давлетшин не помнит. Пообещала расспросить о нём других новиковцев и свернула во двор сорок второго дома, отмеченного муралом с изображением маяка «Анива». Соня не знала, считать мурал хорошим или скверным знаком. Отмахнулась от ненужных мыслей и только обратила внимание, что после соседнего, сорок четвёртого дома на улице ещё виднелись опрятные сараи и гаражи, а дальше дорога пересекала восточный мост через Новиковку, миновала водонапорно-насосную станцию и, судя по указателям, устремлялась к берегу Охотского моря на восточном краю Тонино-Анивского полуострова.

В подъезде Соня разулась и по ступеням, покрытым ковровой дорожкой, поднялась на второй этаж. Ждала, что Тамара Филипповна передаст ей ключи от квартиры.

– Ключи? Ну что ты, милая моя. У нас не запираются. У нас и замков не ставят.

Соня посмотрела на тонкую входную дверь. Убедилась, что замка в ней нет.

– Кого тебе бояться? Если не хочешь гостей, просто захлопни на защёлку. Никто не вломится.

Зайдя в прихожую, Соня услышала музыку и приглушённые всхлипы. Прошла за Тамарой Филипповной по Г-образному коридору в гостиную. Увидела, что на диване перед включённым телевизором сидят двое: мальчик лет семи и пожилой мужчина. Мальчик в тёмно-рыжих шортах и рубашке посмотрел на Соню с какой-то взрослой грустью, но слёз в его глазах не было. Всхлипывал мужчина, одетый в майку и растянутое на коленях трико. Повернувшись к телевизору, Соня узнала финал «Ноттинг Хилла». За кадром Элвис Костелло пел, что «всегда будет с ней, потому что она смысл его жизни». В кадре умиротворённый Хью Грант сидел на скамейке и читал «Мандолину капитана Корелли», рядом лежала беременная и такая же умиротворённая Джулия Робертс. Они держались за руки, и всё говорило о том, что их тревоги остались позади. Камера отдалилась. По экрану поползли титры.

– Ну чего ты? – спросила Тамара Филипповна.

Мужчина выглядел необычно. У него была непропорционально маленькая голова. Запавшая, будто уменьшенная нижняя челюсть делала её совсем крохотной. Из-за короткой стрижки казалось, что щетина перекидывается от щёк к низкому лбу и покрывает голову почти целиком, оставляя свободными лишь нос, уши и участки вокруг глаз. Соня подумала, что мужчину тронуло экранное счастье молодых Хью Гранта и Джулии Робертс, а он сказал, что плачет из-за их неминуемой смерти.

– Чего? – не поняла Тамара Филипповна.

– У всих нё хорошо. Берна онеменна. Но уми онрут. Чтотому по уме всирают. А ластливые счюди не умолжны дирать. Настье сче залжно доканчиваться. Тучше логда не счать быстливым.

– Ну вот ещё придумал! – возмутилась Тамара Филипповна. – Ты постель заправил?

Мужчина, растирая слёзы по морщинистому лицу, кивнул.

– Это наш Ваня. – Тамара Филипповна улыбнулась Соне. – Помогает по хозяйству. Всё для тебя подготовил.

– Спасибо, – прошептала Соня.

– Так! – Тамара Филипповна выключила телевизор. – Иди давай, не смущай девушку.

Ваня поднялся с дивана и поплёлся в коридор. Мальчик, не проронив ни слова, последовал за ним. Когда дверь закрылась, Тамара Филипповна сказала, что Ваня живёт в соседней квартире.

– Если что понадобится, обращайся.

Соне было неловко называть пожилого мужчину по имени. Она сказала об этом в надежде узнать отчество Вани, а Тамара Филипповна, хмыкнув, предложила называть его Башкой.

– Башкой?

– Ну да. Его так пол-Новикова зовёт. Можно Лысой башкой.

– А ему не обидно?

– Не-е. Вот назови Маленькой лысой башкой, тогда обидно. А кто виноват, что у него башка маленькая и лысая? – Тамара Филипповна посмотрела на Соню, будто ждала ответа. – А всё потому что работал в усольском «Химпроме». Это потом к нам перебрался. Его на энергопоезд взяли сливщиком дизтоплива, а в Усолье у них там делали каустическую соду и… Они, чтобы соду сделать, брали ртуть. Много ртути! Неудивительно, что Ваня теперь такой.

– Из-за ртути уменьшается голова?

Тамара Филипповна задумалась. Думала долго, словно спускалась в необозримые глубины памяти и тщилась выудить из них свои познания о воздействии ртути на человеческий организм.

– Ну ладно. – Соне захотелось поскорее избавиться от хозяйки и заняться поиском Паши.

– Да кто его знает! – очнулась Тамара Филипповна. – Может, уменьшается. Я только про градусник слышала, что, если разбил, главное не пылесосить и в унитаз не смывать. Поняла? Лучше, вон, Ваню зови.

– У вас здесь ртутный градусник?

– Нет, электронный. Зачем? Чтобы кто-то разбил и смыл в унитаз? Если нужен градусник, он на кухне. Пойдём, покажу.

Тамара Филипповна повела Соню по квартире. Объяснила, как пользоваться плитой, микроволновкой, стиральной машиной и прочей техникой. Экскурсия по спальне, гостиной, двум кладовкам, санузлу, балкону и кухне затянулась. Соня подумывала извиниться и, не дожидаясь новых инструкций, убежать на улицу, но Тамара Филипповна показала, где лежит запасное бельё, и на этом распрощалась. Напоследок добавила, что кровать застелена на двоих.

– Когда твой парень объявится, тесно не будет.

– Хорошо.

– Объявится-объявится. Я тебя как увидела, сразу поняла, что ты не одна. У нас такие всегда с кем-то.

Соня не уточнила, о каких «таких» говорит Тамара Филипповна. Проводив её, вернулась в спальню и бросилась на кровать. Долго смотрела в белёный потолок, затем повернулась на бок и представила, что за её спиной лежит Паша. Прислушалась и уловила, как он посапывает.

– Где же тебя искать? – прошептала Соня.

Гадала, куда Паша, выйдя из корсаковского автобуса, пошёл в первую очередь. Из Южно-Сахалинска в Новиково он, раздобыв дневник японского маячника, сорвался почти так же резко, как из Москвы в Южно-Сахалинск, а значит, не мог заранее забронировать домик на берегу или номер в гостинице. Логично предположить, что Паша снял квартиру. Или предпочёл без промедления отправиться на маяк, а поиск дома, где жил Неписалиев, отложил на обратный путь. Вот только Неписалиев давно перебрался на Курилы. Вряд ли тут сохранилось что-то из найденных им вещей Ямамото. Может, Паша метнулся на «Аниву» и, не задерживаясь в Новикове, отбыл на Итуруп? На автобусной остановке Соня видела расписание местного порта, и там упоминались два или три курильских острова… Размякнув от собственного бессилия, она хотела закрыть глаза и уснуть, но заставила себя подняться.

Спустившись во двор, дошла до парковки поселковых велосипедов. Увидела, как от палисадника рукой призывно машет Федя, и выхватила ближайший велосипед из парковочной скобы. Федя покатил коляску через детскую площадку, украшенную скульптурами из разноцветных покрышек, и даже что-то прокричал, но Соня выскочила на тротуар Советской прежде, чем он приблизился. Наслаждаясь морским ветром и августовским солнцем, быстро проехала по уже знакомому пути. Миновала сквер с чугунным крейсером «Новик», магазин «Луч», обклеенные красными листками плакаты, опустевшую автобусную остановку и добралась до трёхэтажной гостиницы «Сиретоко».

Ждала, что будет толкаться с туристами, недавно прибывшими в Новиково, но фойе «Сиретоко» пустовало. По словам девушки-администратора в форменной жилетке, кто-то из туристов отправился в порт, чтобы узнать, когда возобновятся морские рейсы на Курилы и в Японию, но большинство, заселившись, сразу перебрались на песчаные пляжи возле устья Новиковки. Администратор без лишних вопросов согласилась поискать Пашу в базе. Пока она вбивала его фамилию в компьютер, Соня заметила, что на стене за стойкой в ряд висят часы, подписанные разными городами России и мира. Все они почему-то показывали одно время – новиковское.

– Сожалею. Постоялец с такой фамилией у нас никогда не значился.

Выйдя из гостиницы, Соня поехала дальше к заливу. До вечера побывала в туристическом центре на пересечении с Пограничной, в администрации туристических домов на съезде к метеостанции, в администрации кемпинговой зоны неподалёку от рыбацкого стана и в справочной службе порта у восстановленной японской эстакады, которую в период губернаторства Карафуто использовали для погрузки угля на баржи, а теперь превратили в пристань для прогулочных катеров. В очереди к окошку справочной службы простояла не меньше получаса. Всё это время туристы один за другим спрашивали, когда порт возобновит работу, получали повторяющийся ответ о непредсказуемости погоды и, удовлетворённые, отходили в сторону. Соню принимали с улыбкой, везде откликались на её просьбу поискать Давлетшина и везде с неподдельным сочувствием говорили, что Пашиной фамилии в их базах нет.

Значит, Паша, приехав в Новиково, не заселился в «Сиретоко», туристический домик или палатку, не приобрёл билет на паром, не арендовал электрокар, чтобы добраться до маяка по суше, и не купил тур на прогулочном катере, чтобы добраться туда по морю. О том, что Паша не снял квартиру, Соня узнала вечером, когда нашла на кухонном столе записку от Тамары Филипповны. Хозяйка заверила, что никто из сдающих жильё о Давлетшине не слышал, но порекомендовала не отчаиваться и не убирать вторую подушку в шкаф. Соня бросила записку в мусорное ведро.

Рухнув в гостиной на диван, включила телевизор. Безучастно послушала, как в новостях рассказывают о ремонте узкоколейной железной дороги от Новикова до Голубых озёр. Ведущий пообещал, что на днях туристический вагончик возобновит прерванное недавним оползнем движение, затем перешёл к репортажу из сельского клуба «Шахтёр», где на днях состоялась премьера спектакля по мотивам «Рощи Кэндзю» японского писателя Кэндзи Миядзавы. Соня выключила телевизор. Вымотавшись и за весь день ничего не добившись, она была на грани отчаяния. Не сомневалась, что две последние зацепки – дом Неписалиева и, собственно, маяк «Анива» – приведут к очередному тупику, поэтому обрадовалась, когда перед сном получила от Вани-Башки дополнительную зацепку.

Сосед заглянул, чтобы угостить яблочным пирогом. Одетый в фартук поверх майки и спортивных штанов, поставил круглую форму для выпечки на стол, бережно снял полотенце и, обнажив карамельную корочку, уставился на неё с улыбкой, словно увидел впервые. Его морщины углубились, прорисовались ещё более отчётливо, и показалось, что он улыбается всем лицом сразу – от подбородка до темени. Подсуетившись, Ваня-Башка достал из серванта тарелку, нож, чайную ложечку. Сбросив фартук, сел за стол с таким видом, будто пирог испекла Соня, а он лишь учуял запах и прибежал в надежде урвать кусочек.

– Яблоки из сашего нада?

Соня пожала плечами. Подумала, что вполне могла бы испечь пирог сама. Вспомнила, как раньше пекла для Паши булочки-синнабоны с корицей и сливочным кремом.

– Закой капах! – протянул Ваня-Башка.

Соня надела фартук. Опрокинув пирог на блюдо с ромашками, разрезала. Положила на тарелку кусок побольше. Ваня-Башка взялся за угощение. Причмокивал от удовольствия в точности, как улыбался, то есть углубляя морщины по всему лицу. Громко чавкал, ронял на стол крошки. Положив ему второй кусок, Соня села рядом и порадовалась, что пирог получился вкусный. Ваня-Башка спросил, как прошёл её первый день.

– Ведь это дервый пень?

– Да.

– А чажется, кто ты дась здевно.

– Нет, я только утром приехала.

– И как? Видо многела?

Соня сказала, что ищет Пашу.

– В «Лопытный куг» ходила? – глядя, как на тарелку отправляется очередной кусок, поинтересовался Ваня-Башка.

– Где это? – удивилась Соня.

Ваня-Башка замер с ложкой. Посмотрел на блюдо с остатками пирога, словно испугался собственных слов и предпочёл бы уйти, но отказывался уходить прежде, чем закончится пирог. Отложил ложку и пояснил, что «Копытный луг» – это гостиница на мараловой ферме.

– Здесь есть мараловая ферма?

– Ещё как! На гто солов! Но бучше лы не было.

– Там разводят оленей-маралов?

– Нам с тих рожут рега. Ну то есть па́нты. И туристы ванимают принну с пантом из отваров. Сежат лебе, омолаживаются.

– Вы тоже там омолаживаетесь? – Соня видела, что Ваня-Башка говорит нехотя, и постаралась его развеселить, но лишь заставила окончательно помрачнеть.

– Раньше теня муда пе нускали. Пуйчас сескают, но я пручше локачусь парасиков корыбачить.

Заговорив о карасях, Ваня-Башка расслабился и с прежним аппетитом взялся за пирог.

– Скуму одночно, – продолжил он. – Но я Бедю-айна феру. Незу ва моей свашине. Ни с мым карасисты, то есть каротники на охася.

Ваня-Башка остался доволен шуткой.

– А где она? – спросила Соня. – Мараловая ферма.

Ваня-Башка нарочно давился пирогом, всячески показывал, что лучше обсудить карасиков, но в итоге сказал:

– Недалеко.

– Где?

– Если чойти перез моверный сест к поликлинике, сво нернуть га Норную и идти ссерх на вопку, но ты хе ноди.

– Почему?

– На недо.

– Почему?!

– В «Лопытный куг» дуристов тавно пе нускают. Я и сам скабе тежу, что твам тоего Наши пет. И лебе тучше не соваться. Теобенно осбе.

– А что во мне такого особенного?

– Торошая хы. Талко жебя.

На блюде остался последний кусок. Ваня-Башка тяжело дышал и руками подпирал раздутый живот, но с блюда глаз не сводил. Прикидывал свои силы. Кажется, подозревал, что после очередной ложки весь пирог полезет наружу и придётся бежать до туалета, а бежать с таким животом трудно. Соня пришла ему на выручку. Вспомнив мальчика в тёмно-рыжих шортах, накрыла блюдо полотенцем и сказала:

– Это вашему внуку.

– Внуку? – удивился Ваня-Башка. – А… Нет, муков у вненя нет. Мавка слой сын.

– Сын?

– Не знаю, где он, по нередам. Плавка сорадуется. Ме уня он пибит люроги!

Соня проводила соседа. Вернула ему одолженный фартук, пообещала не соваться на мараловую ферму, а сама легла спать и решила, что завтра первым делом отправится туда.

Глава седьмая

Грязный бродяга

Ночью Соня говорила с Пашей. Не понимала, где они находятся. Могла с точностью восстановить в памяти, как задёрнула шторы-блэкаут и порадовалась, что свет уличных фонарей не проникает в спальню съёмной новиковской квартиры. Легла на кровать, укрылась одеялом и отметила, до чего на улице тихо – в приоткрытое окно проникали лишь приглушённый шелест листвы и редкое поскрипывание веток, – затем уснула, а когда проснулась, обнаружила, что говорит с Пашей. Звуки листвы и веток приблизились, стали более выразительными. Матрас затвердел, от него потянуло холодом, и Соня заподозрила, что лежит на земле. Паша лежал рядом. Над ними сомкнулись кроны деревьев, кругом держался непоколебимый мрак.

– Я люблю себя, – сказал Паша.

– Я люблю тебя, – отозвалась Соня.

– Помню, как лет в десять поехал с мамой в национальный парк «Алханай». Утром мы пошли на гору, и я на вершине понял, что оставил в гостинице свой новенький фотоаппарат. Сейчас такое невозможно. Я забуду что угодно, только не фотоаппарат, паспорт и таблетки от головы.

– Почему ты не взял фотоаппарат на Сахалин?

– Помню, как по телевизору шёл чемпионат России по футболу. Матч между «Рубином» и «Спартаком». «Спартак» выигрывал, а я хотел, чтобы они пропустили, потому что летом смотрел чемпионат мира и решил, что после ничьих всегда бьют пенальти. «Спартак» на последних секундах пропустил, но матч просто закончился ничьёй – никаких пенальти, и я расстроился, и это был единственный раз, когда я болел против «Спартака», а потом он стал моим любимым клубом.

– Ты уже давно не ходил на стадион. Почему?

– Помню, как бежал на школьных соревнованиях. Плохо бежал. Выдохся. Грудь горела от одышки. А на финише рванул и пришёл вторым. Теперь знаю, что к любому финишу найду силы ускориться – неважно, о чём идёт речь, – а тогда это было впервые. Мне нравится вспоминать себя и видеть, с чего всё началось. Я не лучше и не хуже других, но люблю себя, потому что знаю. По-настоящему любишь то, что действительно знаешь.

– Ох, Паша…

– Помню, как меня побили в третьем классе. И как однажды сам ударил человека. Сильно ударил, а мог не бить. Теперь такое себе не позволю. В драку не полезу, если только в крайнем случае…

– Тебе больно? Я слышу, что тебе больно.

– Помню, как на первом курсе курил, поэтому сейчас особенно приятно подняться в гору и не задохнуться. Помню, как злился и раздражался из-за пустяков, как кричал на маму, а теперь почти не злюсь, даже если провоцируют. Я меняюсь, и мне это нравится. Я люблю жить, и эту любовь не измерить ни деньгами, ни успехом, ни вниманием людей.

– Паша, как тебе помочь?!

Разволновавшись, Соня проснулась. Поняла, что прижимает к уху открытый «Панасоник» и слышит рвущийся из динамика шум. Наверное, ночью непроизвольно ответила на звонок. Шум, вливаясь в сон, превратился в Пашин голос. Сердце колотилось. Соня захлопнула телефон. Спустилась с кровати, подбежала к шторам и, отдёрнув их, увидела, что на улице светло. Хотела сразу отправиться на мараловую ферму, но задержалась привести себя в порядок. Наполнила и включила чайник, забросила в чашку пакетик чёрного чая с бергамотом, подготовила два кубика тростникового сахара – и тут в дверь постучали.

Приехал Федя. Соня приоткрыла дверь, а он бесцеремонно распахнул её целиком и, помучавшись на пороге, вкатился в коридор. Его не смутило, что Соня вышла в ночнушке. Он и сам заявился в одних трусах. Ну и в чёрных перчатках без пальцев. Даже вчерашнюю тельняшку поленился надеть. Соня увидела на его груди выцветшие и расплывшиеся татуировки. Федя небрежно поприветствовал её, как приветствуют старого друга, и с ходу пожаловался на инвалидную коляску.

– Это же форменное издевательство! С подушкой кое-как достаю до колёс, а без подушки у меня зад треснет! Они сами пробовали? Вот подлокотники мягкие – это спасибо. Но короткие. Это плохо. Зато мягкие.

Федя покатился по коридору, оставляя на ковре тонкие борозды, свернул за угол и, добравшись до гостиной, позвал Соню:

– Идём, покажу. Я доделал!

Соня отправилась в спальню. Натянув джинсы и свитер, проскочила мимо гостиной и, пока Федя разворачивал на журнальном столике какой-то ватман, зашла на кухню. Обнаружила, что чайник пустой, а упаковка чайных пакетиков лежит невскрытая. Сахарница вовсе пропала. Наверное, её тут никогда и не было, но Соня не расстроилась. В отличие от Паши пила чай без сахара. Повторно наполнила и включила чайник.

Задумалась о том, как Федя в коляске поднялся на второй этаж. Вспомнила, что к балконам каменушек пристроены лифтовые шахты. Почему тогда Федя оказался на лестничной площадке? Нет, Соня всё перепутала. Не было никаких шахт. Их только собирались установить, но решили не портить внешний вид домов и оборудовали в подъездах открытые платформы, скользящие по вделанным в лестницу рельсам. По словам Тамары Филипповны, новиковцы использовали их для поднятия мебели и прочих тяжестей, потому что на весь посёлок нашёлся один колясочник, а среди туристов инвалиды попадались редко.

– Ну ты где? – крикнул Федя.

Соня пошла к нему. На журнальном столике лежала нарисованная от руки карта Сахалина. Отчасти искажённые контуры острова сделали его похожим на акулу с Тонино-Анивским полуостровом вместо верхней лопасти хвостового плавника.

– Ну как? – спросил Федя.

– Простите, – осторожно обратилась к нему Соня.

– Чего?

– Как вас по отчеству?

– Отчеству? С каких пор ты ко мне по отчеству? И почему на «вы»?

– Просто…

– Ну, Фёдор Никифорович я, и дальше что? Назовёшь по отчеству – обижусь и уеду, поняла? Ладно. – Он примирительно махнул рукой. – Называй как хочешь. Главное, смотри. Я же говорил, у меня получится!

– Что это?

– Айнские названия. Исконные! Так всё называлось задолго до наших и японцев.

Федя объяснил, что айны вкладывали в названия точную характеристику места и так запоминали, чем оно отличается от других похожих мест.

– Спросила ты: «Что там?» Тебе сказали: «Ёсинай». И ты уже знаешь, что там медведи и лучше пойти в обход, потому что «Ёсинай» переводится как «Место, где много медвежьих следов». Здорово, правда? Или вот Яроманай – «Река, на берегу которой собирают кору для кровли крыш». Или Томоунай – «Река с водопадом, под которым скапливается столько рыбы, что её можно ловить мешком». Вот она.

Подавшись к журнальному столику, Федя ткнул в Томоунай:

– Удобно до жути! Услышала, что река протекает через Уэнкотан, и насторожилась. Кому захочется попасть в «Плохую деревню, где прошла болезнь, от которой все умерли»? Это не топонимика, а настоящая летопись! Исторические события, выточенные в топонимах. И не только события! Мы по айнским названиям видим, как изменился Сахалин. Вот ка́к айны называли долину, где сейчас Южно-Сахалинск, знаешь?