Морок Анивы

Недавняя усталость сменилась возбуждением. Захотелось прыгать, махать руками, но одеревеневшее тело не подчинялось. Сквозь губы просачивался едва различимый стон. Возбуждение постепенно переродилось в глубинный страх, для которого вроде бы не было причин. Если бы приступ настиг Соню раньше, в зале растительного мира, она бы заставила себя поверить, что волки, сбросив вековое оцепенение, спускаются на пол и скалятся, готовятся её разодрать, – привязала бы страх к понятной причине, а значит, сделала бы преодолимым, однако ни волка, ни медведя, ни утконосого динозавра поблизости не нашлось, и Соня сконцентрировалась на фотографии «Анивы». Представила, как Паша штурмует растрескавшиеся стены маяка, проникает в его заброшенные помещения и, одержимый загадками Давлетшина-старшего, готовится повторить участь погибших в семьдесят первом году советских маячников. Но что вообще можно найти на «Аниве», где после закрытия побывали тысячи людей, ведь Паша сам указывал в записях, что они растащили всё, имевшее хоть какую-то ценность?

Приступ миновал. Соню разморило. Обмякнув, она опустилась на пол. Насторожённо прислушалась к себе. Ловила малейший намёк на возобновление приступа, затем решила вернуться в административное здание и теперь в разговоре с главным хранителем действовать более напористо. Только что, обессиленная, сидела на полу, а в следующее мгновение вскочила на ноги и понеслась к выходу из музея. В дверях столкнулась с двумя мужчинами из зала растительного мира. Едва не сбила рыжебородого. Тот вовремя отшатнулся, а темнобородый, проигнорировав Соню, посмотрел на него с таким недоумением, будто рыжебородый оступился на ровном месте.

– Простите, – выдохнула Соня и, не оборачиваясь, помчалась по дорожке через сад.

Охранник в административном здании встретил её не слишком приветливо, но согласился опять позвать хранителя.

– Я вас слушаю.

Нина Константиновна вышла нарочито твёрдой походкой, встала поодаль от Сони и скрестила на груди руки. Всем своим видом показала, что уделит ей секунд десять, а затем прогонит. Не прогнала. И слушала, пока Соня, горячась и сбиваясь, не рассказала о Пашином отчислении из университета, поспешном отлёте на Сахалин и загадочном отъезде из Южно-Сахалинска. Бумаги и фотографии с детально расписанным планом хранилища Соня не упомянула. Нина Константиновна вроде бы не разомкнула рук и не изменилась в лице, но, помолчав и помяв губы, призналась, что об «Изиде» Паша не говорил.

– А про маяк?

– У нас по «Аниве» ничего нет. Маяк – на балансе Тихоокеанского флота, все материалы – там. Отдавать его Министерство обороны никому не хочет.

– Он ведь заброшенный!

– Ну и что? – Нина Константиновна пожала плечами. – Вы, Соня, поймите главное: я не представляю, куда и зачем поехал Павел. Ничем таким сверхъестественным он не занимался. И, кстати, про отчисление не сказал. И это интересно, потому что, если я правильно помню, его запрос был на бланке Университета гуманитарных наук, а я помню правильно. Думала, его отправили писать курсовую. Мне эта история сразу показалась странной. Студенты из Москвы писать курсовые к нам обычно не прилетают. Ну да ладно. Бог с ним. В любом случае я очень сомневаюсь, что вы найдёте нечто нужное.

– Да мне бы только…

– Я вас поняла. Поняла. Хорошо. Я покажу, над чем работал Павел. С одним условием.

– Да?

– Вы всё посмо́трите. Поймёте, что искать тут нечего. И пойдёте в полицию. Если Павел действительно пропал, напишете заявление, а его мама пусть напишет заявление в Москве. Хорошо?

– Так я могу сейчас посмотреть?

– Милая моя, во-первых, уже поздно. Во-вторых, вы для начала составите запрос на имя директора.

– И буду ждать десять дней?!

– Нет, десять дней ждать не надо. Придёте завтра к полудню, и я вам всё покажу. До завтра подождать можете? Вам есть где ночевать?

– Да, я в гостинице.

– Отлично. Паспорт с собой?

Соня растерялась. Не вспомнила, когда в последний раз видела паспорт. Хлопнула по джинсам и с облегчением поняла, что он лежит в заднем кармане.

– Да, вот!

– Сейчас найдём вам лист бумаги.

Глава четвёртая

«КП 7231/1»

Всю ночь лил дождь. От грома выли машины, им подвывали дворовые собаки, и в рваных снах Соне представлялось, что она лежит в палатке, а вокруг рыщут вырвавшиеся из краеведческого музея волки. По́лы тента хлопали о мокрую землю, скрипели деревья. Проснувшись, Соня понимала, что в действительности хлопают шторы – их то затягивало в приоткрытое окно, то выталкивало обратно, – а скрипит каркас дешёвой кровати. Засыпая вновь, возвращалась в палатку, и волки уже подкапывались под тамбур, зубами рвали верёвочные оттяжки тента. К утру дождь прекратился. Машины и собаки замолчали, капли больше не барабанили по стеклу, лишь неугомонный ветер продолжал трепать шторы, и в щель между ними заглядывал мутный глаз единственного уличного фонаря.

Соня спустилась с кровати и выглянула в окно. Отметила, что разрозненные лужи перекинулись через ломаные берега выбоин, слились в одну большую дворовую лужу. Задёрнув шторы, включила общий свет. Обнаружила, что кровать застелена, а подушки и покрывало разглажены с таким тщанием, словно горничные, пока Соня смотрела во двор, за её спиной подготовили номер для новых постояльцев. Полотенца лежали аккуратной стопкой. Пашины вещи вернулись в чемодан. Сама Соня почему-то стояла в джинсах и свитере, хотя перед сном, разумеется, разделась.

Достала телефон. Убедилась, что сейчас раннее утро. Включила телевизор и сверилась с часами на новостном канале. Двадцать семь минут шестого. Всё в порядке. Измотанная кошмарами, выпала из времени, но лишь на полчаса. Или час. Кажется, с ней уже случалось нечто подобное. Да! Паша даже посоветовал сходить к врачу. И не просто посоветовал, а сам отвёз в поликлинику! Из глубин Сониной памяти до мельчайших деталей вырисовался тот день. В душном коридоре сидели понурые пациенты. Над бровями у Паши выступили капельки пота. Терапевт отлучился из кабинета и не до конца прикрыл дверь – её толкнуло сквозняком, и в коридор из настежь распахнутого окна хлынул тополиный пух. Занавески затрепыхались, на столе встопорщились, зашелестели листы бумаги. С потоком пуха в коридор проникла уличная свежесть. Вокруг все оживились, зашептались. Потом терапевт вернулся, завёл к себе пациента и наглухо закрыл дверь. Пух постепенно улёгся. В коридоре опять стало душно. Люди притихли, поскучнели. Да, Соня запомнила тот день. И терапевт сказал, что особого повода беспокоиться нет. Посоветовал сменить подушку, чтобы лучше спать. Запретил тревожиться по пустякам.

– Четыре сельдевые акулы подошли к Садовникам в Холмском районе, – пробубнил ведущий новостей. – Местным жителям рекомендовано отказаться от попыток поймать или покормить опасного хищника.

Подушка в гостинице в самом деле неудобная, но поделать с этим Соня ничего не могла, как не могла ничего поделать с тревогой – Пашино исчезновение пустяком не назовёшь.

– Медведь на берегу озера Изменчивое подрал палатку и разжился консервами. На крик людей и брошенное в него полено не отреагировал. В областном агентстве лесного и охотничьего хозяйства сообщили, что бесстрашного косолапого в ближайшее время отстрелят.

Вздохнув, Соня поставила в телефоне будильник на одиннадцать часов, чтобы не пропустить полуденную встречу с главным хранителем.

– Грибники, отправившись за груздями, наткнулись на гадюку и сумели самостоятельно умертвить угрожавшее им пресмыкающееся.

– Один из крупнейших производителей яичной продукции в регионе объявил о повышении цен на свою продукцию из-за недавнего пожара на предприятии.

– В Южно-Сахалинске во время ливня поплыли дороги. На проспекте Мира возле областной больницы правая полоса целиком ушла под воду.

Ведущий теперь кричал на весь этаж и каждую следующую новость будто нарочно зачитывал всё громче. Соня без толку нажимала на кнопки пульта. Не могла ни сменить канал, ни выключить телевизор. Почувствовала, как усиливается головная боль, и выдернула шнур из розетки. Экран погас. Помассировав виски, села за книгу по истории Сахалина, но быстро заскучала и решила прогуляться. Выйдя в коридор, заставила себя услышать, как в опустевшем номере заскрипела кровать. Паша наконец проснулся. Не стала ему мешать и тихонько закрыла дверь на ключ.

За стойкой ресепшен суетилась вчерашняя девушка. Соня предпочла бы увидеть другого администратора. Не хотела возвращать чемодан. Возвращать его не потребовалось. Заметив Соню, девушка улыбнулась приветливо, но без живого узнавания, словно забыла о вчерашнем разговоре. Про чемодан не спросила. Лишь пожелала хорошего дня.

Город с натугой вытягивал себя из снов. На его залитых дождём улицах всплывали тела заспанных людей. Они толкались в обход луж, по сигналу светофора опрокидывались на замытые полосы зебры и угрюмо набивались под крыши автобусных остановок. Соня мельком наблюдала за ними, всматривалась в их по-утреннему серые лица. Понимала, что заблудиться в Южно-Сахалинске, расчерченном параллельными улицами, трудно, и не переживала из-за того, что идёт наугад. На ходу подмечала вёдра из-под теплоизоляционного покрытия, поставленные взамен обычных урн. Подмечала другие незначительные детали и читала расклеенные по городу объявления, чтобы коротать и вместе с тем контролировать время. «На лососёвую путину требуются наладчики рыбной линии. Не пьющие». «На постоянную работу требуется вахтенный помощник капитана с соответствующими документами. Не пьющий». «На рыбзавод требуются рабочие для чистки трубача. Не пьющие». Отмеряла прогулку по часам в телефоне. Уточняла время у прохожих, потому что телефон то лихо проматывал полчаса, то растягивал пару минут, и Соня ему не доверяла, хотя прохожие подтверждали, что Пашина раскладушка, в отличие от Сони, во времени не теряется и отмеряет его с неизменной точностью.

На улице Емельянова, неподалёку от «Орбиты», почти не было луж, и Соня не опасалась, что очередная машина окатит её грязной волной. За тротуаром в ряд стояли магазинчики всяких птицефабрик и совхозов. Неподалёку так же в ряд стояли булочные и кофейные палатки. Аромат поджаристого хлеба привлёк Соню, и она купила сэндвич с курицей и соусом тонкацу. Расплачиваясь, забыла спросить, что такое «тонкацу», потом ароматы кофейных палаток остались позади, и Соню опять душили влажные запахи подтопленного города. Мимо проносились машины с загнутой трубой-шноркелем у капота. На обводнённой дороге они смотрелись спортивными катерами, торопящимися обогнать куда более грузные посудины автобусов и грузовиков. За недавно покрашенной и уже облупившейся изгородью два газонокосильщика в зелёной спецодежде рыскали в поисках ещё не заболоченной травы. Сбривали её под корень, и вместе с травой кругом разлетались липкие ошмётки грунта. Соня совсем забыла про сэндвич. Подняв руку, обнаружила, что бумажный конверт пуст, и только масляные пятна на внутренних стенках говорили, что сэндвич вообще существовал. Соня заподозрила, что тот выпал по дороге, однако выпасть он никак не мог, и Соня, конечно, его съела, но вкус тонкацу не почувствовала.

Зашла в торговый центр. Ухоженных и красиво одетых людей здесь было больше, чем на улице, словно они только для того и нарядились, чтобы прогуляться по торговому центру. Заскочила в магазин электротоваров. Подыскала простенький смартфон на замену барахлившей раскладушке, но денег осталось мало – на обратный билет в Москву уже не хватит, – и от покупки Соня отказалась. «Панасоник» попытался доказать, что на помойку его отправлять рано, и зазвонил как никогда громко. Когда Соня ответила на звонок, из телефона раздалось шипение. Чем дольше она прислушивалась, тем отчётливее проступал чей-то стон, и Соня предпочла захлопнуть раскладушку. Выйдя на улицу, вскоре добралась до многокупольного храма вроде тех, что стоят во Владимире или Суздале.

Храм выглядел довольно странно в городе, не знавшем древнерусского зодчества. Как и краеведческий музей, он казался вырванным из городской заурядности, и Соня полюбовалась им, прежде чем двинуться дальше. Старалась идти медленно, задерживалась, чтобы в бесчисленный раз прочитать объявление о пропавшем тойтерьере, но к двери административного здания всё равно пришла за двадцать минут до назначенного часа. Открыв раскладушку, вспомнила, что в одиннадцать должен был сработать будильник. Если не считать странного звонка с шипением, раскладушка весь день молчала. Не зная, чем ещё заняться перед встречей, Соня полезла в меню. Функции будильника не нашла. Долго возилась с телефоном, забыла о времени и чуть не опоздала.

Нина Константиновна ждала на проходной. Одетая в полосатый джемпер и чёрную юбку, она стояла спиной к турникету и рассматривала себя в овальном зеркале платяного шкафа. Соня, поймав в отражении взгляд главного хранителя, улыбнулась.

Нина Константиновна улыбнулась в ответ и, отвернувшись от шкафа, задумчиво промолвила:

– В каждом зеркале очень много хитрости.

– Это тоже экспонат?

– Ну что, Павел не объявился? – Нина Константиновна будто не услышала вопрос.

– Нет.

– В полицию не обращались?

– Нет ещё.

– Ну смотрите. Ладно, нам сюда.

Соня поторопилась за Ниной Константиновной. Они миновали лестницу на второй этаж, редакционный отдел, свернули по коридору и оказались у двери четвёртого кабинета. Толкнув дверь, Нина Константиновна пропустила Соню вперёд.

Тесный и захламлённый кабинет главного хранителя был вразнобой заставлен старой офисной мебелью. По синим стенам, огибая полки и простенькие репродукции, тянулись белые кабель-каналы внешней проводки. На глубоком подоконнике между цветочными горшками вперемешку стояли какие-то тюбики, чашки, упаковка растворимого кофе, пачка зефира и рулон туалетной бумаги, которую, должно быть, использовали вместо салфеток. Если верить Пашиному чертежу, в шкафу справа от двери хранились акты приёма предметов на постоянное хранение основного фонда, а в белом сейфе слева – инвентарные книги. За сейфом, втиснутые в угол, друг на друге стояли маленький холодильник, микроволновка и электрический чайник. На чертёж они тоже попали.

Оглядевшись, Соня узнала магнитики к грядущему столетию Кнорозова, всякие планы-графики, таблицы археологических периодов и прочее, что тайком сфотографировал Паша, и ей показалось, что в четвёртом кабинете она уже бывала прежде.

– Берите стул.

Тот самый стул. Простой, с низкой спинкой и потёртым сиденьем.

– Вот сюда.

Тот самый стол. С выдвижной подставкой для клавиатуры.

– Павел брал только документы. – Нина Константиновна опустилась на более внушительный стул с подлокотниками и, подёргав мышку, оживила монитор. – Его интересовало всё, что связано с жизнью, скажем так, простых людей Сахалина. Я ему советовала ограничиться конкретным периодом, но Павел, если не ошибаюсь, брал всё подряд. Говорите, его отчислили? Значит, курсовую он не писал. Тогда не понятно, что он тут делал. Ну да ладно.

Нина Константиновна вошла в музейную программу КАМИС. Что-то торопливо вбивала в строку поиска, переходила из категории в категорию и громко клацала мышкой, пока на экране не появились снимки документа с розовыми страницами и до черноты проржавевшими скрепками.

– Это переселенческий билет пятьдесят второго года. Такие выдавали на Сахалине. Вы же хотели выяснить, с чем работал Павел? Вот, любуйтесь.

Соня прочитала имена главы́, жены и двух дочерей, входивших в «состав семьи переселенца», узнала, что они приехали из села в Полтавской области и получили «единовременное денежное пособие» в две тысячи семьсот рублей.

– Почему именно этот билет?

– А почему бы и нет? Павел много таких изучил. Я вам для примера показала.

– Он работал в хранилище?

– Нет, моя милая, там не работают. Павел заказывал, что нужно, и я приносила.

– Сюда?

– Или к историкам на второй этаж. У них большой стол и вообще места побольше. Мы стараемся выдавать электронную копию, если что-то отсканировано, но Павел хотел всё увидеть вживую. Вам ещё переселенческий билет или достаточно?

– Достаточно.

– Как вы узнали, что Павел ходил к нам?

– Я… догадалась.

– Просто догадались?

– Паша много говорил про краеведческий музей, и я подумала, что он сюда обязательно пойдёт.

– Ну хорошо. Двигаемся дальше.

Нина Константиновна вновь защёлкала мышкой. Продемонстрировала документы, о которых спрашивал Паша. В их карточках иногда попадались сканы, но чаще всё ограничивалось текстовым описанием, и Соня не слишком вникала в то, что видит и слышит. Изредка поддакивала Нине Константиновне и взглядом выхватывала отдельные графы. «Текущая сохранность». «Сдатчик». «Мотивировка приобретения». «Значимые надписи». «Легенда». «Бытование». «Место находки-сбора». «Данные экспертизы». Десятки граф совершенно не впечатлили Соню. Она уже не сомневалась, что свои истинные цели Паша никому не назвал. Брал эти старинные документы лишь для отвода глаз, а сам готовился проникнуть в «Хранилище № 1». Мог бы просто заказать нужный документ, изучить его, отсканировать, но почему-то не сделал этого.

– …взял в последний день, – сказала Нина Константиновна. – Больше Павел у нас не появлялся.

Соня заставила себя сосредоточиться на экране. В последний день Паше выдали документ тысяча девятьсот шестого года. «Подписка крестьянки с. Рыковское Тымского округа Марии Матвеевны Романовской о переходе её из римско-католического вероисповедания в православную веру». Соня присмотрелась к скану пожелтелой бумаги и не разобрала ни слова.

– «За неграмотную М. М. Романовскую написал и расписался полицейский надзиратель села Рыковского М. П. Иванов», – вслух прочитала Нина Константиновна. – Любопытная вещица, правда?

Она свернула программу и повернулась к Соне:

– Как видите, тут ничего. Может, Павел в Москве? Вы с его мамой давно говорили? В любом случае… Ещё раз: если он действительно пропал, обратитесь в полицию. Понимаете?

– И все документы лежат тут?

Нина Константиновна протяжно вздохнула и ненадолго прикрыла глаза:

– Они лежат в хранилище.

– А вот этот документ?

Схватив карандаш, Соня написала на первом попавшемся листке: «КП 7231/1».

– Что это? – Нина Константиновна не слишком обрадовалась, что Соня распоряжается за её столом.

– Не знаю.

– Вы не знаете, что написали?

– Паша искал этот документ.

– И почему?

– Это я и хочу понять.

– Ладно. Давайте посмотрим.

Нина Константиновна вернулась к музейной программе и быстро нашла карточку экспоната «КП 7231/1». Увидев название документа, Соня вся подалась к монитору. «Личный дневник работавшего на маяке Нака-Сиретоко-мисаки маячника Такаши Ямамото».

– Интересно, – промолвила Нина Константиновна. – Маяк «Анива». Как вы и говорили.

Соня жадно всматривалась в каждую графу. Торопилась разобрать, что в дневнике особенного и как он связан с гибелью советских маячников, если вообще связан, однако почти все графы попадались пустые или едва заполненные. Нина Константиновна последовательно открывала вкладки «Предмет», «Физические характеристики», «Учёт», «Описание», «История», «Изучение», а Соня лишь узнала, что дневник был написан на японском языке и найден в две тысячи втором году на острове Итуруп. «Материал: бумага, чернила». «Техника: рукописный текст». «Размеры: 22 × 18». «Сохранность текущая: пятна, подтёки, частичные утраты». И ничего больше. Во вкладке «Описание» дублировалось название документа, а во вкладке «Изображения» лежала одна бестолковая фотография покоробившейся кожаной обложки. Ни намёка на содержание дневника.

– Неужели это всё? – воскликнула Соня.

– Не успели заполнить. – Нина Константиновна пожала плечами. – У нас хватает неразобранного. Мы даже архив этнографа Крейновича не весь разобрали, а с японскими документами ещё переводчик нужен. И тут какой? Две тысячи второй год. Тогда другая программа стояла. «Раритет». Мы в КАМИС всё сами переносили. В процессе что-нибудь да потерялось.

– А можно что-то ещё про дневник?

– Послушайте. Моя милая. Вы же не думаете, что…

– Я вас очень прошу! Обещаю, это последнее. И больше никаких вопросов. Я уйду. И обращусь в полицию! Обещаю!

– Ну хорошо.

Соня понадеялась, что Нина Константиновна отправится с ней в хранилище. Снимет пломбу, отключит сигнализацию. Обшитая вагонкой дверь выведет прямиком к торцу открытого металлического стеллажа, и Соня с Ниной Константиновной устремятся в тесный проход справа. Пройдя между стеной и стеллажом, доберутся до его третьей секции. На второй полке найдут сороковую коробку, откинут крышку и достанут конверт с дневником японского маячника. Начнут листать его ветхие, проложенные микалентной бумагой страницы и без всяких переводчиков догадаются, куда отправился Паша. Но в хранилище Нина Константиновна не пошла. Она лишь поднялась со стула и, лязгнув ключами, открыла верхнюю дверцу сейфа.

Внутри под высокой полкой с какими-то коробочками, свёртками, пакетиками стояли инвентарные книги. Нина Константиновна провела указательным пальцем по их разноцветным корешкам. Остановилась на синем, и Соня обратила внимание, что его цвет в точности совпадает с цветом маникюра Нины Константиновны. Прежде не замечала, что у неё накрашены ногти, а теперь вдруг увидела, что и помадой она пользуется того же оттенка. Нина Константиновна уверенно потянула за верхнюю кромку корешка, и вскоре Соня прочитала на обложке: «Книга поступления основного фонда № 9». На первой странице было указано, что книга велась с марта две тысячи второго по декабрь две тысячи шестого. Дальше шли разлинованные под таблицу развороты. Нужная запись ждала в начале, и Нина Константиновна вздрогнула – Соня в предвкушении вся прильнула к её плечу.

– Простите, – отстранившись, прошептала Соня.

Пробежавшись взглядом по малоинтересным столбцам с номерами актов и протоколов, она сосредоточилась на столбце с описанием предмета. Узнала, что личный дневник маячника Такаши Ямамото привлёк одного из сотрудников музея во время экспедиции, отправленной в бывшее японское селение на перешейке Ветровом острова Итуруп, и был получен в дар от Сергея Ивановича Неписалиева, на тот момент проживавшего в общежитии № 5 посёлка Рейдовое Курильского района.

– Неписалиев, – одними губами произнесла Соня.

Не смогла вспомнить, где встречала эту фамилию прежде.

Судя по записи в книге поступления, Ямамото работал на маяке Нака-Сиретоко-мисаки вплоть до сорок пятого года, затем перебрался в город Корсаков, тогда называвшийся Оодома́ри, и жил там, пока в сорок седьмом не уехал в Японию.

– Получается, на два года задержался в Советском Союзе? – удивилась Соня.

– Они ведь не все уехали сразу, – ответила Нина Константиновна. – Их тут было много. Четыреста тысяч. Нам остались семьсот или около того предприятий, я уж не говорю про всё прочее. Заводы с собой не заберёшь, и после войны японцы продолжали работать. Скажем так, готовили сменщиков. У нас в городском парке даже висели портреты японцев – передовиков производства. Официально репатриация закончилась в сорок восьмом, так что неудивительно, что ваш Ямамото два года жил в Корсакове. Наверное, помогал освоиться на «Аниве».

– А почему дневник не забрал?

– Да кто же его знает. В один прекрасный день сказали: собирай вещички и до свидания. Уезжал в спешке. И были ограничения по весу. Много не возьмёшь. Кто-то заранее отправлял всё ценное в Японию, если не успели конфисковать.

– А как дневник оказался на Итурупе?

– Соседи растащили кто что смог, и дневник кочевал с места на место, пока не попал на Курилы. Хорошо, что вообще сохранился. Тогда ведь комиссия была по уничтожению японского наследия. Памятники и храмы взрывали. Сейчас мало что осталось. Вон, пойдите к больнице Анкудинова. В зарослях торчит постамент от каменного фонаря – почти всё, что уцелело от храмового комплекса. Вот и вся память.

За кратким описанием дневника в книге поступления шло такое же краткое описание японского солдатского медальона, бронзовой гарды, форменной школьной пряжки, застёжек для обуви, коллекции монет и прочего, что сотрудникам музея удалось во время той экспедиции раздобыть на Итурупе. Дневник в записях больше не упоминался, и Нина Константиновна убрала книгу в сейф. Закрыла его на ключ, повернулась к Соне и, кажется, приготовилась прощаться, но Соня не дала ей ничего сказать – ухватившись за последнюю надежду, попросила принести дневник из хранилища.

– Нет. На этом мы с вами остановимся.

– Ну почему?! – Сдерживая головную боль, Соня хмурилась и напрягала лоб. – Почему?!

– Потому что хватит.

– Но ведь дневник там! Совсем близко, у са́мой двери, даже далеко идти не надо. Что вам стоит?

– Так, милая моя, послушайте…

Нина Константиновна осеклась. Посмотрела на Соню до того пристально, что Соня похолодела. Пульсация в висках усилилась. В затылок впились ледяные иглы, из-за чего пришлось втянуть в плечи и чуть запрокинуть голову.