Повесть о русском учителе

Дни сливались в одно монотонное полотно: холодные коридоры, сырость, бесконечные правила, которые никто не соблюдал, драки и смерть. Казалось мы пережили там целую вечность, дожидаясь весны, как спасения, а не прошло и месяца. Приют стал для нас очередным и, пожалуй, самым ужасным испытанием. Мы каждый день, каждый час проходили проверку на прочность — кто сломается первым, а кто сумеет выстоять. Через некоторое время пребывания в этом страшном месте мы стали ясно понимать, что долго протянуть здесь не сможем.

Пообщавшись с беспризорниками-рецидивистами, у нас родился план. По примеру других ребят мы решили бежать — вернуться домой, в родное село, к маме, в тёплый дом, где нас ждали. «Хори» — это слово звучало для нас как молитва, как спасение. Мы повторяли его про себя, словно оно могло согреть и накормить.

Нас, приютских, изредка выводили на прогулки. Каждый такой выход был одновременно и испытанием, и шансом. Мы смотрели на мир за пределами приюта с жадностью, нам уже нечего было терять. Хотелось только одного - вырваться из этого замкнутого круга и вернуться к нормальной жизни, где детство не пахнет сыростью и отчаянием, а будущее не кажется бесконечной чередой серых голодных дней.

Андрей стал душой нашего заговора. Он продумывал каждый шаг, взвешивал риски, разрабатывал план побега. И в день, когда в очередной раз нас вывели из приюта в Ершов — на прогулку или экскурсию, мы решили исполнить план побега. Тот день навсегда остался в памяти как день нашего бегства — отчаянного, безрассудного, но единственно возможного. Мы ушли, оставив позади серые стены приюта, монотонный звон столовых ложек и взгляды, полные безысходности и ненависти. Вместе со всеми мы шли по улице Новоузенской, внимательно запоминая дорогу, повороты, заборы. Это был наш первый шаг к свободе — шаг, который мог изменить всё. И мы сбежали, не тратя ни минуты на раздумья.

Сначала мы отстали от основной группы — просто свернули на боковую тропинку, надеясь, что нас не заметят. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Мы двигались почти на ощупь, ориентируясь лишь на интуицию и шепот ветра. Впереди маячил старый вагончик, стоящий на ржавых рельсах неподалёку. Он выглядел заброшенным, но для нас стал спасением. Здесь можно было спрятаться и переждать, перевести дух.

Внутри вагончика пахло пылью и старой древесиной. Сквозь щели в стенах пробивались лучи закатного солнца, рисуя на полу причудливые узоры. Мы сидели, прижавшись друг к другу, и слушали, как затихают вдали голоса группы приютских. Казалось, сама судьба давала нам шанс на свободу.

Когда толпа детдомовцев скрылась вдали на соседней улице, мы решили выбраться и идти дальше, но для начала нам надо было согреться. Путь лежал через пригород, где жил наш дядя по материнской линии, родной брат мамы — суровый человек по имени Иван Макарович. Мы надеялись на помощь, на тёплый приём, но реальность оказалась жестокой. Дядя встретил нас с холодом в глазах, будто мы были не родственниками, а чужаками, осмелившимися нарушить его покой.

— Что вы здесь делаете? — его голос резанул по нервам, как острый нож.

Андрей, как организатор побега, оказался в центре внимания — дядя буквально зажал его между ног, словно пытаясь сломить волю одним лишь взглядом. А затем последовал удар — сильный, беспощадный. Жёсткий ремень свистел в воздухе, оставляя на коже Андрея багровые полосы, чёрные кровные потёки на теле. Бил дядя его как палач – до хрипа, до пены во рту. А боль была не только физической — она проникала в душу и лилась горючими слезами.

Тётя Поля, жена Ивана Макаровича, стала нашим единственным защитником в этом враждебном доме. Она бросилась между нами и разъярённым дядей, словно птица, защищающая птенцов. Её голос дрожал, но был твёрд:

— Хватит! Они же родные…

Дядя на секунду остановился, замерев с поднятой рукой, и эта заминка стала нашим единственным шансом. Надо бежать, ясно было, что здесь нам не помогут. Собрав остатки сил, мы все втроём выскочили из дома и бросились во двор, перемахнули через покосившийся забор и устремились к железнодорожным путям, оглядываясь – нет ли погони.

Степь встретила нас холодным ветром и безмолвием. Мы бежали, не разбирая дороги, озираясь по сторонам — не преследует ли кто? Сердце сжималось от страха: а вдруг нас уже ищут, а вдруг каждый куст таит опасность? Но с каждым шагом чувство свободы становилось всё сильнее. Мы были живы. Мы были на пути к Моховому. И ничто не могло остановить нас теперь.

С наступлением темноты мы оказались дома. В нашей землянке, где мы недавно ютились, время будто остановилось. Холодный воздух пробирался сквозь щели, а тусклый свет едва освещал наши усталые лица. Никого не было. Мы зашли домой и ждали — каждый по-своему, но все одинаково отчаянно. Ждали, как нас встретят, что скажет мать, принесёт ли этот день облегчение или ещё больше испытаний. Мы грелись на русской печке, накрытые сверху травяным камышовым «чаканным» одеялом: подстилка – чакан, одеяло – чакан, и в головах тоже – чакан.

Тут открылась дверь и вошла мама. Она увидела нас и то, в каком мы состоянии... Её сердце обливалось кровью при виде нас — её детей, сжавшихся от холода и страха. Она обнимала нас, прижимая к себе, целовала и шептала:

«Милые мои, теперь я вас никуда уже не отпущу, будем вместе умирать».

И слёзы ручьём бежали по её щекам. В её голосе звучала такая боль, что у меня комок подступил к горлу. Эти слова были одновременно и обещанием, и признанием её бессилия перед лицом судьбы.

Она накормила нас, тем что насобирала по миру по крупицам. Постелила нам самотканое одеяло, ещё сохранившее тепло, переодела, а казенное рубище выбросила в холодный сарайчик Мороз безжалостно впивался в стены землянки, но мы держались — друг за друга, за остатки тепла, за мамины руки, которые будто были нашим единственным якорем.

Вскоре в нашу тихую гавань ворвались тяжёлые шаги — это пришли тёти Тяпкины и Уламоновы. Они вошли, как чужая стихия, не спрашивая разрешения, не считаясь с нашими чувствами. Их голоса, резкие и непреклонные, стали бранить нас, мать, они беспощадно разрезали воздух:

— Так нельзя! Гони их обратно в приют! Что ты будешь с ними делать? Чем кормить? Как зимовать?

Они смотрели на нас свысока, будто мы были не людьми, а каким-то недоразумением, которое нужно исправить. Их поучения резали хуже ножа, а взгляды прожигали насквозь. Мама сжималась под их напором, но не отступала. В её глазах читалась тихая, но непреклонная решимость: она не отдаст нас, не позволит сломать то хрупкое счастье, которое мы снова обрели в этой землянке встретившись.

Мы сидели молча, прижавшись друг к другу, и смотрели, как разворачивается эта сцена. Сердце сжималось от страха и бессилия, но в то же время в груди разгорался огонёк упрямства. Мы не знали, что ждёт нас впереди, но одно было ясно: мама нас не предаст. В тот мрачный вечер она сидела у окна, сжимая в руках лоскутное одеяло, словно оно было её последним оплотом. Её взгляд был твёрд, но в глазах читалась невысказанная боль. Она смотрела на нас — своих детей, сжавшихся в углу комнаты, и её сердце разрывалось от бессилия.

— Куда я их из рук отпущу? — произнесла она решительно, будто бросая вызов самой судьбе. — Больше отдавать не буду. Лучше вместе с ними помру, но оставлю их при себе. Оставьте нас в покое!

Её голос звучал как клятва, как обещание защитить нас любой ценой. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые тучи, нависшие над нашим домом. Мы сидели молча, впитывая каждую интонацию, каждый слог, чувствуя, как в маминых словах сплетаются отчаяние и невероятная сила.

Когда тётушки ушли, мама посмотрела на избитого Андрея. Её глаза, полные боли, смотрели на его рубцы и следы кровавых побоев, и она прошептала:

— Кто же тебя так избил?

А Андрей, не скрывая слёз, ответил:

— В приюте…

Андрей, чтобы не причинить маме ещё больше боли, не решился ей рассказать, что извергом, который сотворил это с ним, был её родной брат, Иван Макарович. Уважаемый работник железной дороги и церковный служитель...

Глава 15

Снова в нищете и холоде.

Поповская милость

Зима 1923 года выдалась на редкость лютой и холодной. Мама ходила по морозу в другие сёла просить милостыню, чтобы через неделю или две принести нам в мешочке кусочки-сухарики.

— Вот, дети... Кушайте, что Бог послал…

Её голос дрогнул, и на мгновение время будто остановилось. Мы замерли, чувствуя, как боль прошлого сжимает её сердце. Но мама быстро взяла себя в руки. Она подошла к столу, где лежал мешочек с сухарями, и аккуратно пересчитала их, разделив на несколько дней.

Я через день ходил в один из двух дворов — то к дяде Савелию, то к попу Клочкову за милостыней. Они давали кусочки сухарей, и я делил их на троих. Мы знали цену этим сухарям. Знали, сколько сил, сколько унижений стоило маме и мне каждое крошево хлеба. Знали, что за этим «хожу через день» скрываются километры пути по заснеженным дорогам, холодные руки, дрожащие от усталости, и глаза, полные мольбы.

В памяти до сих пор живёт один случай. В один из дней в двадцатых числах января 1923-го года поп Клочок неожиданно дал мне буханку хлеба. Целую. Одну-единственную, но такую огромную в моих детских глазах, что сердце замирало от восторга. Я до сих пор слышу хруст свежего деревенского хлеба под пальцами, чувствую его тёплый аромат, смешанный с запахом печной золы. Помню, как он казался мне вместилищем целого мира — мира, где нет голода, где каждая крошка со стола вкусна. Я бежал с ним, прижимая буханку к груди, будто драгоценность. Бежал так быстро, что ноги едва касались земли, а ветер свистел в ушах. Падал, поднимался, снова бежал — и ничто не могло остановить этот вихрь радости и страха потерять сокровище. Я оглядывался, мне казалось поп бежит за мной и сейчас отберёт свой подарок... Но нет, никого не было, только ветер подгонял меня в спину и мела позёмка.

Дома меня встретила мама. Увидев хлеб в моих руках, её глаза, обычно такие тёплые, сейчас стали полны тревоги. Она озиралась, будто ожидая, что из-за угла выскочит тень и отберёт наше недолгое счастье. Её губы беззвучно шептали молитвы, а пальцы нервно сжимались, будто пытаясь удержать ускользающее счастье.

— Буханка хлеба… — выдохнул я наконец.

Мы сели за стол — наш старый, сколоченный из досок стол, который видел столько голодных вечеров, что, казалось, сам стал частью нашей боли. Мама аккуратно взяла нож, словно это был ритуальный клинок, и сделала первый надрез. И тогда реальность ударила нас, как пощёчина.

Хлеб внутри был испорчен. Совершенно непригоден для еды. Чёрные пятна плесени расползались по мякишу, как чума по обречённому городу. Аромат свежести сменился кислым запахом гниения. Наши руки, уже готовые разделить сокровище, замерли в воздухе. Мечты рассыпались, как песочный замок под натиском волны.

Этот хлеб «даровал» нам поп Клочок — человек, который считал себя вправе распоряжаться чужими судьбами. Он «одаривал» нас тем, что сам не соизволил использовать. Тем, что даже скотине было бы стыдно давать. А сам… Сам он держал шесть коров, сытых и упитанных, кормил их за счёт щедрой, бездонной веры прихожан, которые отдавали последние крохи, последние кусочки своего сердца «пастырю», надеясь на небесное вознаграждение.

Казалось, за такой поступок попа должна была ждать кара небесная. Небеса должны были разверзнуться и наказать его. Но... небеса молчали. А голод кричал. И эта буханка стала олицетворением всего нашего существования: крупицы надежды, обернувшиеся горьким разочарованием; доброта, превратившаяся в насмешку; и бесконечная, почти безнадёжная борьба за право просто быть сытым.

Я с отвращением, с презрением вспоминаю ту выходку попа и то время — время, когда человеческое достоинство было растоптано, а милосердие превратилось в насмешку. Акт попа Клочка и подобных ему паразитов на человеческом теле, казался мне тогда не просто жестоким, а глубоко оскорбительным, словно удар под дых. Они называли это «помощью», но на деле лишь подчёркивали нашу беспомощность, превращая милостыню в унизительный ритуал.

И всё же… И в этот раз, как и всегда, мы не сдавались. Даже в этом испорченном хлебе мы нашли частичку жизни — жизни, которая упорно цеплялась за каждый шанс, за каждую крошку. Мы выскребли плесневелую сердцевину, а корочки выпарили на воде и съели. И пусть к нам отнеслись хуже, чем к поповской скотине, но когда хочешь есть, уже не до гордости.

*****

В ту зиму мы «бобывали» — выживали, цепляясь за каждую крошку жизни, как птицы за ветку в бурю. Нас называли «паразитами» на здоровом теле села, но разве мы были паразитами? Мы были теми, кто боролся за право дышать, есть, жить. Клочок и его приспешники смотрели на нас свысока, будто мы были грязью под их ногами. Видимо, своим поступком с буханкой он решил раз и навсегда отвадить меня из своего дома. Но мы держались — изо всех сил, с отчаянием обречённых.

В ту жестокую зиму нашим «промыслом» стала охота на птиц: грачей, голубей, чернышей — жалкая попытка добыть хоть что-то съедобное. Мы делали петли из конского волоса, тонкие, как паутина, и прибивали их к деревянным колышкам. Это были «силки» и «пленки» — ловушки, которые мы ставили на бугорках, надеясь поймать хоть какую-то дичь. Бугорки рано сбрасывали снежный покров и стайки птиц копошились в земле, разрывая промёрзшую почву тонкими лапками в поисках пищи. Там они и попадались в наши силки. Эти силки, сплетённые из пеньки и конского волоса, становились нашей единственной надеждой. Мы проверяли их каждый день, дрожащими руками развязывали петли, надеясь найти там добычу. Иногда нам везло — мы вытаскивали замёрзшую птицу или мелкого зверька. Но чаще — только пустота, только холод, только отчаяние. Мы ловили птиц, ощипывали, варили — и это считалось удачей.

На мусорках, свалках, где выбрасывали отходы, — мы искали остатки еды, перебирая мусор руками, покрытыми корками грязи. Это называлось «сласть» — унизительное слово для того, что было нашей реальностью. Мы рылись в снегу, в грязи, в отбросах, чтобы найти кусок хлеба, картофелину, любую крошку, которая могла бы утолить голод.

Мы собирали снежный помет — замёрзшие остатки корма, которые коровы оставляли на снегу. Червивые, покрытые инеем, они становились нашим «блюдом» в долгие зимние дни. Мы топили их в кипятке, процеживали через тряпку, чтобы избавиться от самых крупных червей, и ели, подавляя тошноту. Это было лучше, чем ничего.

Когда наступала оттепель, мы выкапывали из земли замёрзшие клубни, корни, любые растительные остатки. Земля, ещё не полностью оттаявшая, отдавала нам свои сокровища — гнилые овощи, промёрзшие до окаменелости. Мы грызли их, как голодные звери, чувствуя, как зубы ломаются от холода и твёрдости.

В пасхальные дни 1923 года мы «разговлялись» — но не куличами и яйцами, а лапшой с грачами. Да-да, с настоящими грачами, которых мы всё-таки изловили и которые варились в мутной похлёбке. Мы ели это, потому что это было мясо, потому что это давало нам силы ещё на один день, ещё на одну попытку выжить.

Эти воспоминания — как рубцы на душе. Они не уходят, не стираются временем. Они напоминают мне о том, что человек может выдержать всё, пока у него есть воля к жизни. И пока есть те, кто готов разделить с тобой этот кошмар, превращая его в борьбу — жестокую, но не теряющую смысла.

Предпасхальная неделя окутала дом тихим, почти молитвенным спокойствием. Мы «говели» — соблюдали старинный обычай, наполняя дни сдержанностью и ожиданием чуда. Проверив силки, мы с радостью обнаружили несколько попавшихся птичек – грачей и голубей. Это было настоящее предпасхальное волшебство, подарок высших сил к празднику. Соблюдая традиции, мы не стали их есть сразу, а решили сохранить до Пасхи. Порезали крылышки и стали немного подкармливать крошками. Содержали мы пойманных птиц под койкой, как обычно в сёлах сейчас содержат в раннюю весеннюю пору бройлерных цыплят.

Мы держали пленников, уготованных нам на съедение, выхоленных в раннем весеннем тепле. Эти маленькие существа казались воплощением самой жизни, её неукротимого стремления к существованию. И они должны были стать нашим пропитанием, нашим способом выжить.

В субботу наступила пора обрядов: «птица» была тщательно обработана, подготовлена к празднику. Во второй половине дня кухня наполнилась ароматом варёной лапши — простым, но таким родным запахом домашнего уюта. Ранним утром на Пасху, когда первые лучи солнца робко заглянули в окна, нас наведала сестра наша, жившая тогда уже отдельно. Мария Лукьяновна шла со заутренней службы из церкви. Её фигура, окутанная ореолом добра, казалась посланницей другого мира. Она принесла с собой не только запах ладана, но и что-то светлое, праздничное.

Мария с мужем жила в «Суслах», и её редкое присутствие в нашей землянке всегда наполняло дом особой теплотой. Полтора года она делилась с нами последними крохами, храня в сердце доброту, которую не смогли истребить тяжёлые времена.

- А какой у вас роскошный, богатый стол к Пасхе!

Восхитилась Мария, глядя на нашу лапшу с грачами. Хотя это она же сама и передала нам эту самую лапшу в мешочке с доверенным лицом втайне от мужа к великому празднику - Пасхе. Ну а «дичь» – жаренные голуби и грачи – это уже было делом наших рук. Эти маленькие птички, добытые нами, становились не только едой, но результатом «смекалки». Простые ловушки доказывали нашу изобретательность и стойкость духа.

Эти дни, наполненные простыми радостями и тяжёлыми испытаниями, навсегда остались в памяти моей. Это было время, когда в самой скудной обстановке мы находили свет и теплоту друг в друге.

На второй или третий день Пасхи дом наполнился знакомым шорохом — это мама вернулась из своего бесконечного странствия. Она появилась на пороге, словно призрак из прошлого: худая, бледная, многострадальная, с потрёпанной котомкой за плечами. Её фигура, окутанная пылью дорог, казалась воплощением всех тягот и лишений, что выпали на долю нашей семьи.

В руках она держала нищенскую сумку, в которой покоились жалкие дары: крашеные яички, куличи, собранные по сёлам с трудом и мольбой. Эти угощения в её руках выглядели особенно трогательно — как последняя нить, связывающая нас с радостью жизни.

Этот поход по сёлам стал её последним странствием. Мама, словно странница, обходила дома, прося крохи еды, рассказывая о наших бедах, надеясь на чудо. Но чудо не приходило — только усталость всё сильнее сжимала её плечи, а глаза теряли тот живой блеск, который я так любил.

*****

На фото, которое я постоянно рассматриваю - моя милая мама, Александра Макаровна. Это фото сделано на станции Ершов в день, когда ей исполнилось 90 лет. Она прожила долгую жизнь и скончалась в возрасте более 90 лет. Мама была настоящим долгожителем — её хорошо знали во всей округе, уважали за мудрость, доброту и стойкость.

Мама родилась в простой крестьянской семье, прошла через многие испытания: годы неурожаев, трудности коллективизации, тяготы военного времени. Но она никогда не жаловалась, всегда находила силы работать, заботиться о близких, поддерживать соседей.

Мама ушла из жизни тихо, в окружении родных, в сентябре 1961 года. Похоронена она в Ершове — там, где провела последние годы жизни. В день прощания в селе объявили траур: закрыли школу на один день, приостановили работы. Люди шли проститься с ней. Они клали на могилу цветы, кланялись, у многих на глазах застыли слёзы.

Александра Макаровна Рожкова, г. Ершов, 1960 г.

*****

В те дни мы с Андреем приняли на себя новую роль — стали подпасками у пастуха. Его звали Макар, татарин по нации. Это был человек необычной судьбы: суровый на вид, но с сердцем, полным доброты. Его честность, скромность и сердобольность стали нашим очередным спасением в тяжёлые времена, которые никак не кончались.

Условия работы пастушьими подпасками оказались на удивление выгодными: нам платили по 10 копеек в день и обеспечивали подворным питанием. Владельцы коровы, наши работодатели, обязались кормить пастуха с подпасками три раза в день. Утром и в обед мы получали сухопродукты, простую, но сытную еду, дающую силы для работы. А вечером, когда хозяйка доила корову, нам варили щи или суп. Эти простые блюда стали для нас праздником, а сам пастуший быт — школой жизни.

В те тихие, будто застывшие в вечности моменты наша жизнь текла размеренно, словно неторопливый поток горной реки. Мы с Макаром приводили коров и коротали время, сидя на старой завалинке или скамейке, ожидая приглашения к столу. Когда нас приглашали за стол, простая трапеза превращалась в маленький праздник: горячие щи, рассыпчатая каша с парным молоком… Эти блюда, такие обычные, были, конечно, для нас, не привыкших к нормальной еде, верхом блаженства.

Шло время, настало лето и пошли наши с Андреем пастушьи дела в гору, только тяжело было каждое утро вставать засветло, прерывать сладкий сон. Мама растолкает, развеселит перспективой «остаться на обед на стойле у пруда», поможет умыться, взбодриться и с традиционным русским «идите с Богом» проводит на весь летний знойный день на работу.

К тому времени брат наш, Алексей, завершал своё кустарное ученичество у старого сапожника. Вернувшись домой, он не просто принёс с собой новые навыки — он с усердием и любовью смастерил собственный верстак, превратив одну комнату в мастерскую. Теперь Алексей мог сам зарабатывать. Он старался не просто чинить обувь — а работать, вкладывая в каждую пару сапог частичку своей души. Ремонт и пошив стали не просто ремеслом, а способом заработка, который приносил удовлетворение и гордость.

Так текла наша жизнь — простая, но наполненная смыслом, маленькими радостями и трудом, который делал каждый день особенным. Наконец-то потихоньку-полегоньку наша семья начинала подниматься с колен, выбираться с самого дна нищеты.

Глава 16

Начало «хлеба нашего насущного»

Наша жизнь ежедневно начиналась со слов молитвы к которым нас приучила мама. Мы повторяли знакомые с детства строки: «…хлеб наш насущный даждь нам днесь… Не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого». Эти слова задавали тон всему дню, становились незримым оберегом в круговороте труда и забот. С этих слов, с обращения к Всевышнему, начинала каждый свой нелёгкий трудовой день наша мать и мы вместе с ней.

1924 год стал для нашей семьи переломным. Мы перестали просто выживать — мы начали строить свою жизнь на собственных трудах. «Хлебы насущные», заработанные честным трудом, стали основой нашего существования. Мы не просто питались — мы создавали будущее, шаг за шагом выстраивая домашнее хозяйство.

Во дворе появилась наша любимица — маленькая тёлочка. Её появление стало настоящим праздником: хрупкое существо, полное жизни, символизировало надежду и обновление. Мы ухаживали за ней с особой тщательностью — натаскали мешки с кормом, вязали пучки сочной травы, следили, чтобы у неё всегда было достаточно еды. Хотя «Нежданка», так мы назвали тёлочку, и без того была сыта. Мы с Андреем деловито подсчитывали дни до приплода, вычисляли количество молока, которое потребляли в день наши желудки.

Имя это у тёлочки возникло не само собой — оно было отражением её неожиданного появления в нашей жизни. Почему «Нежданка»? Её «пришествие» казалось маленьким чудом. Она была живая, тёплая, настоящая, наша, после стольких испытаний, которые мы прошли. А появилась она так:

В год отъезда «на прокормление» в Пензу один новослободский состоятельный мужик по имени Фёдор Синицын, пользуясь тяжёлым положением нашей семьи, за бесценок забрал часть нашего хозяйства. В его владение ушли постройки, деревянный забор, добротный сарай и ещё немало вещей, которые были для нас не просто имуществом, а частью жизни, накопленной годами труда.

А теперь в свет в защиту бедноты вышел Закон Советского государства, обязывающий возместить убытки бедных семей. Это было словно луч света в тёмной ночи — закон встал на нашу сторону, вернул частичку справедливости.

Федор Синицын неожиданно проявил доброту: на добровольных началах привёл нам тёлочку. Это стало настоящим чудом, подарком судьбы. Мы так и назвали её «Нежданка» — ведь её появление было нежданным-негаданным.

Кроме того, на ссуду от государства мы смогли приобрести маленькую, старенькую, но ещё крепкую лошадку. Во дворе появился рабочий скот. Он сразу оживил наш двор, наполнил его шумом и движением.

Весной 1925 года мы вновь, спустя почти десять лет, засеяли самостоятельно первые десятины хлеба. В это непростое время Алексей не терял времени даром — он продолжал своё сапожное ремесло. Его руки, закалённые трудом, ловко справлялись с кожей и нитками, превращая куски материала в добротную обувь. Кроме того, летом он трудился в ТОЗе (Товариществе по обработке земли), вкладывая силы в общее дело, зарабатывая на жизнь и поддерживая семью. Он работал плугарём трактора «Фордзона», затем стал помощником тракториста.