Диалоги с собой – Часть 1. Эмоции

Ростинмир Шутилин

Диалоги с собой – Часть 1. Эмоции

*Марина Сомнева – художественный персонаж, созданный специально для этих бесед. Она – собирательный образ психолога, который задаёт вопросы и слушает то, что говорит внутренний мир.*

Когда Самооценка зависит от мнения взрослых детей

Поздний вечер. Я сижу в кресле после приёма, прокручиваю в голове сегодняшний день. Передо мной – как всегда, только в мыслях – сидит моя собеседница. Самооценка. В психологии это внутреннее представление о собственной ценности, которое, как считается, формируется в детстве. Карл Роджерс говорил о безусловном принятии как основе здоровой самооценки. Но что происходит, когда взрослая женщина обнаруживает, что её ценность в собственных глазах зависит от одобрения тех, кого она сама вырастила? Я, конечно, психолог и понимаю, что это внутренний диалог с самой собой. Но иногда такие диалоги нужны.

Почему мнение детей ранит сильнее

Марина Сомнева: Ладно, давайте по-честному. У меня была клиентка, которая плакала на сессии после разговора с дочерью. Дочь сказала: "Ты всегда была плохой матерью". И всё – самооценка рухнула. Почему слова детей бьют так больно?

Самооценка: Потому что в них заключён ваш самый большой страх – что вы действительно плохая. Чужой человек может сказать что угодно – вы отмахнётесь. Но дети – это ваше зеркало. То, что видят они, кажется правдой о вас.

Марина Сомнева: (качает головой) В психологии это называется "значимый другой". Дети для матери – самые значимые. Их мнение весит больше, чем всё остальное.

Самооценка: И поэтому их слова могут либо поднять вас, либо уничтожить. Вы отдали им власть над собой. Власть оценивать вашу ценность.

Созависимость или любовь

Марина Сомнева: Стоп. Это же про созависимость, верно? Когда ваша ценность определяется другими людьми. Я 15 лет учу людей выстраивать границы. Теорию знаю наизусть. (усмехается) Помогает ли это мне самой? Вопрос открытый.

Самооценка: (мягко) Да, созависимость. Когда вы не можете отделить своё благополучие от одобрения других. В терминах психологии – размытые границы между собой и детьми. Вы чувствуете себя хорошо только когда они довольны вами.

Марина Сомнева: Но как же любовь? Разве не естественно переживать, что думают твои дети?

Самооценка: Переживать – естественно. Но когда ваша ценность в собственных глазах зависит от их одобрения – это уже не про любовь. Это про потерю себя.

Марина Сомнева: (узнаёт себя) Господи, у меня двое взрослых детей. Когда дочь молчит три дня, я начинаю думать: "Что я сделала не так?"

Самооценка: Видите? Вы сразу решаете, что проблема в вас. Что вы недостаточно хороши. Это и есть зависимая самооценка.

Когда роли переворачиваются

Марина Сомнева: Эрик Берн писал о ролях в транзактном анализе. Родитель, Взрослый, Ребёнок. Что происходит, когда мать вдруг оказывается в позиции оцениваемого ребёнка?

Самооценка: Происходит инверсия ролей. Дети взрослеют и начинают судить вас по тем стандартам, которым научились в обществе. А вы неожиданно чувствуете себя тем самым ребёнком, который ждёт: "Я хорошая? Я достаточно хороша?"

Марина Сомнева: И это нормально? Или это признак того, что у матери изначально была проблема с самооценкой?

Самооценка: И то, и другое. В философии экзистенциализма есть понятие "взгляд Другого" – Сартр писал об этом. Мы существуем не только для себя, но и в глазах других. Когда дети смотрят на вас критически, вы начинаете видеть себя их глазами. И если ваша самооценка была условной – "я ценна, только если…" – она рушится.

Когда критика попадает в болевую точку

Марина Сомнева: Почему одни слова проходят мимо, а другие застревают на годы? Клиентка рассказывала: дочь упрекнула её в том, что она "всегда работала, а не была с нами". И это засело так глубоко, что она не может спать.

Самооценка: Потому что это попало в вашу внутреннюю рану. Гештальт-терапия называет это "незавершённой ситуацией". Где-то внутри вы и сами сомневались: "Достаточно ли я была с ними? Правильно ли я поступила?" И когда ребёнок озвучивает это вслух, ваш внутренний критик получает подтверждение.

Марина Сомнева: (вздыхает) Я советую клиентам не верить внутреннему критику. Сама не всегда справляюсь.

Самооценка: (с грустью) Внутренний критик – это интроект, как говорил Перлз. Чужие голоса, которые вы когда-то приняли за свои. И теперь голос ребёнка сливается с этим хором: "Ты плохая, ты недостаточная, ты ошиблась".

Как вернуть себе самоценность

Марина Сомнева: Хорошо. Практический вопрос. Как перестать зависеть от мнения взрослых детей? Что говорит психология?

Самооценка: Роджерс говорил о безусловном самопринятии. Не "я ценна, если дети довольны мной", а "я ценна потому, что существую". Франкл писал о поиске смысла внутри себя, а не во внешних оценках. Это называется "внутренний локус контроля" – когда ваша ценность определяется вами, а не другими.

Марина Сомнева: Звучит просто. На практике?

Самооценка: На практике – болезненно. Нужно признать, что дети имеют право на своё мнение о вас. Даже если оно несправедливо. Даже если оно ранит. Но их мнение – это их реальность, не ваша. Вы можете выслушать, но не обязаны принимать как абсолютную правду.

Марина Сомнева: (задумывается) То есть здоровые границы – это когда я слышу критику, но не разрушаюсь от неё?

Самооценка: Именно. Вы можете сказать себе: "Мой ребёнок видит меня так. Это его опыт. Но я больше, чем его восприятие. Я сделала ошибки – как все родители. Но это не делает меня плохой".

Марина Сомнева: (с горькой усмешкой) В 47 лет учиться отделять себя от мнения детей. Забавно. Раньше боялась, что ребёнок упадёт с дивана. Теперь боюсь, что он скажет: "Ты плохая мать".

Самооценка: Страхи эволюционируют вместе с вами. Но суть одна – вы ищете подтверждения своей ценности вовне. Возрастная психология говорит о том, что в зрелости важно вернуться к себе. К своему внутреннему стержню, который не зависит от одобрения – даже самых близких людей.

Заключение:

Я откидываюсь на спинку кресла. Что ж, кажется, этот внутренний диалог всё-таки состоялся. Самооценка – штука хрупкая в любом возрасте, но особенно болезненной становится тогда, когда её фундамент строится на одобрении тех, кого мы любим больше всего. Психология учит нас, что истинная самоценность живёт внутри, а не в оценках других – даже наших детей. Мудрость зрелого возраста, как мне кажется, в том, чтобы научиться слышать критику без разрушения, любить без растворения и ценить себя независимо от чужих слов.

Когда прощать маму уже поздно

Вина – одна из базовых моральных эмоций, которую психология связывает с нарушением внутренних норм и представлений о должном. Фрейд называл это конфликтом между Эго и Супер-Эго, Юнг говорил о встрече с Тенью – отвергнутыми частями себя. Философы от Кьеркегора до Сартра размышляли о природе морального выбора и ответственности. Но что происходит, когда вина за отношения с матерью остаётся непрожитой, а время для разговора упущено – мама стала старой и слабой, или её уже нет? Психолог Марина Сомнева беседует с Виной о том, как жить с этим грузом.

Поздний вечер в кабинете психолога. Марина сидит за столом, перебирая записи последних приёмов. Сегодня четвёртая клиентка за неделю пришла с одной и той же болью – вина за отношения с матерью, которую уже не исправить.

Марина Сомнева: (откладывает блокнот) Хорошо. Я психолог, мне положено разговаривать с абстракциями для самоанализа. Но всё равно странно. (вздыхает) Вина, давайте по-честному – почему вина за маму особенная? Я работаю 15 лет, видела вину за многое. Но за маму – это что-то другое.

Вина: Потому что мать – это первый объект привязанности. Теория Боулби объясняет: связь с матерью формирует базовое ощущение безопасности или её отсутствия. Когда эта связь травматична, а времени исправить уже нет – остаётся вина как незавершённый гештальт. Вы ведь знаете, что незакрытые ситуации не отпускают?

Марина Сомнева: Знаю. В теории. (усмехается) Но когда клиентка говорит: "Мама умерла три года назад, я так и не сказала ей…", у меня самой ком в горле встаёт.

Когда культура требует любить, а внутри – обида

Марина Сомнева: У меня была клиентка, которая рыдала на сессии: "Мама была тяжёлым человеком. Я страдала. Но я должна была её любить, она же мама." Культурный императив "мать всегда права" – он же усиливает вину?

Вина: Многократно. Психология объясняет это интроекцией – внедрённым извне правилом, которое человек принимает как своё. "Мать надо любить и прощать" – это социальная норма, которая не учитывает реальность отношений. Когда ребёнок (даже взрослый) не может любить травмирующую мать, он чувствует себя плохим. А я прихожу и говорю: "Ты плохая. Другие любят матерей. Ты – нет."

Марина Сомнева: (качает головой) И что делать с этим конфликтом? Клиентка говорит: "Я не могла её любить. Но я чувствую, что должна была."

Вина: Сначала признать правду: вы имели право не любить человека, который причинял вам боль. Даже если это мама. Экзистенциальная философия говорит о свободе выбора и ответственности за свои чувства. Вы не выбирали не любить – так сложились отношения. Прощение начинается с прощения себя за то, что вы не смогли чувствовать то, что "положено".

Когда время упущено

Марина Сомнева: Но как быть с виной "не успела"? Женщина приходит и говорит: "Мама умерла. Мы не разговаривали пять лет. Я хотела помириться, но откладывала. Теперь поздно." (спохватывается) Хотя это ведь не клиентка. Это… это близко и мне. Мама жива, но ей 75. Времени на серьёзный разговор всё меньше.

Вина: (тихо, но настойчиво) Вы не успели, потому что внутренний конфликт был слишком силён. Часть вас хотела близости, другая боялась повторения боли. Философия экзистенциализма учит: любое решение – это потеря альтернатив. Вы выбирали самосохранение. Это было больно, но это был выбор, а не подлость.

Марина Сомнева: Психологи говорят, что прощать никогда не поздно, даже если человека нет. Но это ведь звучит как утешение. Как это работает?

Вина: Прощение – это внутренний процесс, а не транзакция между двумя людьми. Марина Малер писала о сепарации как о процессе отделения от матери и принятии её реальной, а не идеализированной. Вы можете простить мать внутри себя – признать её человеком с её болью, ограничениями, травмами. Это не требует её присутствия или согласия.

Настоящее прощение или вытеснение боли

Марина Сомнева: (задумчиво) Но как отличить настоящее прощение от вытеснения? Клиентка говорит: "Я простила маму." А через полгода начинаются психосоматика, депрессия, приступы гнева. Это ведь означает, что боль не прожита?

Вина: Верно. Янов, автор теории первичной терапии, утверждал: боль нужно прожить, а не подавить. Настоящее прощение приходит через проживание обиды, гнева, горя. Если вы "простили", минуя эти чувства, это защитный механизм – отрицание. Психология гештальта называет это "незавершённым делом". Эмоции остаются в теле и возвращаются симптомами.

Марина Сомнева: Значит, нужно сначала злиться, плакать, проживать? А потом прощать?

Вина: Да. Прощение – это итог внутренней работы, а не её начало. Сначала надо признать: "Мне было больно. Я имела право злиться. Это была несправедливость." Только после этого можно перейти к пониманию: "Она тоже страдала. Она делала, что могла, со своими травмами."

Простить, не предав себя

Марина Сомнева: (напряжённо) Вот это самое сложное. Женщины приходят и спрашивают: "Если я прощу маму, значит, я соглашусь, что так было нормально? Значит, я предам ту девочку во мне, которую мама обижала?" Это мучительный вопрос.

Вина: Прощение – это не оправдание. Карл Роджерс говорил о безусловном принятии, но принятие реальности не означает согласие с ней. Можно простить маму как человека и одновременно признать: "То, что она делала, было неправильно. Мне было больно. Я имела право на другие отношения." Прощение освобождает вас, а не её. Вы отпускаете груз не ради неё, а ради себя.

Марина Сомнева: (с горькой усмешкой) Я советую это клиентам. Говорю: "Простите ради себя, не ради неё." Знаете, сколько раз я сама себе это повторила? Помогло? Не особо. Теорию знать – это одно. Прожить – другое.

Вина: Это честно. Психологи тоже люди. Вы знаете, что надо сделать, но это не отменяет боли и времени, которое требуется на исцеление.

Работа с виной, когда мамы уже нет

Марина Сомнева: Допустим, женщина не успела. Мама умерла. Что делать с этой виной? Я понимаю, что психология предлагает "внутренний диалог", "письмо маме", "гештальт-техники". Но ведь это не отменяет реальность – разговор не состоялся.

Вина: Верно. Разговор в реальности не состоялся. Но внутренний мир – это тоже реальность. В философии экзистенциализма есть понятие "свобода даже в ограниченности". Вы не можете изменить прошлое, но можете изменить отношение к нему. Техника "пустого стула" в гештальт-терапии позволяет завершить незавершённое – сказать то, что не было сказано, услышать то, что мать могла бы ответить. Это не магия. Это способ закрыть гештальт и выпустить застрявшую эмоцию.

Марина Сомнева: (тихо) Я пробовала. После одной из сессий с клиенткой села и написала письмо своей маме. Не отправила, конечно. Просто писала. Знаете, легче стало. Немного. Но стало.

Вина: Потому что вы дали слово эмоциям, которые были заперты. Проживание – это ключ. Франкл говорил, что смысл даже в страдании можно найти, если не избегать его, а пройти через него.

Что остаётся, когда прощать поздно

Марина Сомнева: (задумчиво) Значит, прощение – это не про "мы помирились и стали близкими". Это про "я отпустила груз и могу дышать"?

Вина: Да. Прощение – это про внутреннюю свободу, а не про восстановление отношений. Вы прощаете не для того, чтобы мама стала другой или чтобы прошлое изменилось. Вы прощаете, чтобы перестать нести этот камень на сердце. Психология говорит: непрощение – это яд, который вы пьёте, надеясь, что отравится другой. Отпуская обиду, вы освобождаете себя, а не её.

Марина Сомнева: (с лёгкой улыбкой) Я разговариваю сама с собой в пустом кабинете. Если клиенты узнают, подумают, что психолог сошла с ума. (серьёзнеет) Но, знаете, это правда помогает. Признать, что у меня тоже есть эта вина. Что я тоже не успеваю, откладываю, боюсь.

Вина: Признание – это первый шаг. Осознанность в психологии – основа изменений. Вы не можете изменить то, чего не видите.

Марина Сомнева: (откидывается на спинку кресла) Что ж, кажется, этот внутренний диалог всё-таки состоялся. Вина за отношения с матерью – это не про "плохая дочь". Это про сложность связи, которая формируется всю жизнь и не всегда бывает тёплой. Психология учит: прощение возможно даже без присутствия другого человека, но оно требует мужества – пройти через боль, признать правду и отпустить. Не ради матери. Ради себя. Философия даёт нам право выбирать: нести груз вины или положить его и идти дальше. Даже когда времени на "настоящий разговор" уже нет.

6 фраз Страха, которые крадут вашу жизнь после 45

Страх – эволюционный механизм выживания, в психологии изучается как базовая эмоция. Что говорят психологи о том, как после 45 он превращается из защитника в тюремщика?

Марина Сомнева: В практике часто слышу: "Хотела бы, но боюсь". Какая фраза внутреннего Страха звучит чаще всего после 45?

Страх: "Уже поздно". Самая популярная и самая разрушительная. Она останавливает людей быстрее, чем реальные препятствия.

Марина Сомнева: Почему именно возраст становится главным аргументом?

Страх: Потому что с этим не поспоришь. Годы прошли – факт. Но связь "возраст = невозможность" – это я придумал, не реальность.

Марина Сомнева: "Не в твоём возрасте" – вторая по популярности?

Страх: Да. Особенно про внешность, карьеру, отношения. (твёрдо) Я научил вас верить, что у каждого возраста есть жёсткие границы дозволенного.

Марина Сомнева: (узнаёт) У меня клиентка хотела пойти на танцы. Остановила себя фразой "что люди скажут". Это тоже ваша работа?

Страх: Конечно. Социальный страх – мой любимый инструмент. В 20 лет люди смелее, в 45 – каждый шаг взвешивают через призму чужого мнения.

Как распознать манипуляцию

Марина Сомнева: Психология учит различать здоровую осторожность и иррациональный страх. Как это сделать?

Страх: Здоровая осторожность задаёт вопрос: "Как я могу это сделать безопасно?" Я же говорю: "Нельзя. Точка." Без вариантов.

Марина Сомнева: "У тебя дети, семья, ответственность" – часто слышите эту фразу?

Страх: Постоянно. Ответственность – отличное прикрытие. Люди годами не живут свою жизнь, прикрываясь заботой о других. (с грустью) Хотя дети и близкие часто только за перемены.

Марина Сомнева: (качает головой) Я психолог 15 лет. Теорию знаю. Но когда ты шепчешь "можешь опозориться" – слушаю как все.

Страх: Потому что я говорю голосом здравого смысла. Моя сила – в том, что вы принимаете меня за союзника, а не за ограничитель.

Марина Сомнева: Что отвечать на твоё "уже поздно"?

Страх: (вздыхает) "А что, если я попробую?" Вот этого я боюсь больше всего. Когда человек начинает задавать вопросы вместо того, чтобы слушать мои утверждения – я теряю власть.

Что ж, кажется, этот внутренний диалог всё-таки состоялся. Психологи правы: осознание того, чей именно голос звучит в голове, – первый шаг к свободе выбора. Страх после 45 особенно убедителен, потому что маскируется под мудрость. Но мудрость спрашивает "как?", а страх говорит "нельзя".

Стыд за себя вчерашнюю не даёт жить сегодня

Вечер после последнего приёма. Я сижу в кабинете и смотрю на пустое кресло напротив. Стыд – одна из самых разрушительных эмоций в психологии. Брене Браун, исследователь уязвимости, посвятила этому чувству годы работы. В отличие от вины, которая говорит "я сделал плохо", стыд шепчет "я – плохая". Что бы он сказал о женщинах за сорок, которые судят себя за каждую прошлую версию?

(вздыхаю) Допустим, я поверю, что могу поговорить с эмоцией вслух.

В кресле появляется тяжёлая, давящая фигура. Стыд.

Стыд vs вина

Марина Сомнева: Хорошо, давайте по-честному. Психология чётко разделяет стыд и вину. Вина – про поступок: "я сделала что-то плохое". Стыд – про саму личность: "я плохая". Почему это различие так важно?

Стыд: Потому что вину можно исправить. Загладить, извиниться, изменить поведение. Со мной так не работает. Я не про то, что ты сделала. Я про то, кто ты есть. И была. И, возможно, всегда будешь.

Марина Сомнева: (кивает) У меня была клиентка, которая стыдилась себя двадцатилетней. Терпела токсичные отношения пять лет. Сейчас ей 45, но она до сих пор не может простить той девушке, что не ушла раньше. Это нормально?

Стыд: Нормально для меня. Я живу в прошлом, но отравляю настоящее. Та девушка уже не существует – 20 лет назад. Но твоя клиентка судит её каждый день. И себя сегодняшнюю заодно – за то, что когда-то была "такой".

Почему стыд за прошлое усиливается в 40+

Марина Сомнева: Постойте. Почему в зрелом возрасте этот стыд за прошлое обостряется? Казалось бы, с годами должна приходить мудрость, принятие…

Стыд: Мудрость приходит. А с ней – понимание. Ты смотришь назад и видишь всё яснее: где молчала, где терпела, где не защитила себя. В 25 ты этого не видела – ты жила. В 45 ты видишь всё. И судишь. Знание – это не всегда облегчение. Иногда это приговор.

Марина Сомнева: (качает головой) Господи, как это знакомо. Я психолог 15 лет, должна понимать эти механизмы. Но когда вспоминаю себя в первом браке… (спохватывается) Стоп. Это же про меня.

Стыд: (мягко, но настойчиво) Конечно. Ты стыдишься себя-тогдашней. За то, что не видела очевидного. За то, что верила. За то, что была… наивной? Слабой? Недостаточно мудрой?

Концепция Брене Браун о токсичности стыда

Марина Сомнева: (одергивает себя) Хорошо, вернёмся к теории. Брене Браун в своих исследованиях называет стыд самой коррозийной эмоцией. Почему именно так?

Стыд: Потому что я не даю расти. Вина говорит: "Ты ошиблась, можешь сделать иначе". Я говорю: "Ты ошибка". Разница? Вина мотивирует меняться. Я парализую. Зачем пытаться, если ты по своей сути – неправильная?

Марина Сомнева: Люди приходят ко мне с жалобами: "Я не могу двигаться вперёд, постоянно думаю о прошлом". Это вы работаете?

Стыд: Да. Я держу их в прошлом, но не для того, чтобы извлечь урок. Для того, чтобы снова и снова показывать: "Вот какая ты была. Вот какая ты есть". Я не даю интегрировать опыт – я превращаю его в клеймо.

Стыд за себя-прошлую

Марина Сомнева: Получается, в 40+ у нас целая галерея прошлых версий себя, которых мы стыдимся? Себя в 20 – за наивность, в 30 – за неправильные выборы…

Стыд: Именно. Ты судишь себя-студентку за то, что не понимала то, что знаешь в 47. Ты судишь себя-молодую маму за то, что срывалась на детей. Ты судишь себя-жену за то, что не ушла раньше. Каждая версия тебя – виновата в том, что была собой в тот момент.

Марина Сомнева: (с горькой усмешкой) Знаете, в теории я объясняю клиентам, что невозможно требовать от себя-прошлой знаний себя-нынешней. На практике с собой – сложнее. Теорию знаю. Применить… (вздыхает)

Стыд: Психологи тоже люди. Вы знаете, что я иррационален. Но это не мешает мне работать.

Как работать со стыдом

Марина Сомнева: Брене Браун говорит, что стыд растёт в тайне и увядает, когда о нём говоришь. Это правда работает?

Стыд: (неохотно) Да. Я силён, пока ты молчишь. Пока думаешь: "Только я такая". Когда ты говоришь вслух: "Мне стыдно за то, что я терпела", – и слышишь: "Я тоже" – я слабею. Потому что перестаю быть приговором твоей уникальной неправильности. Становлюсь просто… общечеловеческим опытом.

Марина Сомнева: В гештальт-терапии мы работаем с незавершёнными ситуациями. Стыд за прошлое – это незавершённое принятие себя?

Стыд: Точно. Ты не приняла ту версию себя. Не сказала ей: "Ты делала, что могла, с тем, что знала". Вместо этого ты вынесла ей приговор. И этот приговор висит до сих пор.

Самопрощение как философский акт освобождения

Марина Сомнева: Философы говорят о самопрощении как об акте освобождения. Но как простить себе не конкретный поступок, а то, кем была?

Стыд: (тише) Понять, что каждая версия тебя делала лучшее, что могла в тот момент. Себя-20-летнюю нельзя судить знаниями 47-летней. Это как требовать от первоклассницы решать интегралы. Она не виновата, что ещё не училась.