Добрый вечер, я ваша судьба

— Ты не исправляешь ошибку, Яра. Ты просто отказываешься смотреть ей в лицо. А она от этого становится только больше.

Я не могла ответить. Даже пропустила мимо ушей, ка кон меня назвал. Словно сейчас это было уместнее всего. Слова застряли в горле комом стыда и признания. Он был прав на все сто. Я просто отворачивалась, надеясь, что проблема исчезнет сама.

Тишина повисла между нами, густая и неловкая. И вместо того, чтобы отпустить мою руку, его пальцы, все так же теплые и тяжелые, слегка потянули.

Я не устояла. Не было силы сопротивляться этой тихой, неумолимой тяге. Я опустилась на край софы, на теплое место, где только что лежал он. Сидела, скованная, не смея пошевелиться, глядя на наши руки — его, все еще обвивающую мое запястье, и мою, беспомощно лежащую на коленях.

Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к темноте за окном, но я чувствовала, все его внимание — острое, как лезвие, — сосредоточено на мне.

— Так чего же ты боишься больше, Яра? — его голос нарушил тишину, тихий, но четкий, без намека на сон. — Этой связи или того, что будет, если она останется?

Вопрос повис в воздухе, задевая самое больное. Я попыталась отвести взгляд, но он, наконец, повернул голову. Его глаза в полумраке были теперь не пустыми, а проницательными. Они видели сквозь все мои хлипкие защиты.

— Боюсь… что это не настоящая, — вырвалось у меня шепотом. — Что это магия, долг, принуждение. Что если мы ее оставим… мы никогда не узнаем, могли бы полюбить друг друга без всего этого. Или возненавидеть.

Он слушал, не перебивая. А потом тихо, почти про себя, произнес:

— А есть ли разница? — он приподнялся, а затем окончательно сел, — Между магией, что свела нас против воли, и судьбой, что делает то же самое, но красивее упакована? Мы здесь. И сейчас у нас есть только два варианта: пытаться разорвать то, что, как ты сама чувствуешь, не рвется. Или попробовать посмотреть, что из этого может вырасти. — Он на мгновение замолчал. — Даже если это будет только перемирие. Даже если это никогда не станет сказкой. Это уже больше, чем то «как было», от которого ты бежишь. Не так ли?

Он наконец разжал пальцы, но не убрал руку. Она просто лежала рядом с моей на коленях, и это отсутствие хватки было страшнее любого удержания. Он давал выбор. Не между «уйти» и «остаться», а между «жить в страхе перед связью» и «признать ее существование и идти дальше, что бы это ни значило».

И в этой тишине, под его тяжелым, ожидающим взглядом, мне пришлось искать ответ не для него. Для себя.

Тишина затягивалась, густая и тяжелая, как смола. Я думала о нем. О том, как его усталые глаза, которые страдали дольше, чем я живу на свете, которые видели, как раскалывается мир, и которым приходилось принимать решения за тысячи судеб, сейчас смотрят на меня. И в этом взгляде не было ни ненависти, ни желания. Было лишь изнеможденное недоумение. Он не мог найти ни единой логичной причины, чтобы оставить нас в покое. И эта его растерянность, такая человеческая и такая чуждая для императора, пугала больше любой ярости.

Его пальцы, лежащие на моем колене, не были ни ласковыми, ни властными. Они были просто тяжелыми. Как якорь, который не дает уплыть в панику. Тепло от них просачивалось сквозь ткань, странным образом успокаивая дрожь, которую я сама в себе не замечала.

— Я не могу понять тебя, — его голос прозвучал тихо, не нарушая тишину, а становясь ее частью. — Твои эмоции. Они слишком хаотичны. Словно стая испуганных птиц. — Он слегка, почти неуловимо, провел большим пальцем по косточке моего колена — не поглаживание, а скорее способ привлечь внимание, заземлить. — Ты постоянно отвлекаешься. От этого они скачут. Скажи: ты боишься конкретно меня… — его палец остановился, нажав чуть сильнее, на секунду, — …или того, что я мог бы с тобой сделать?

Он не отводил взгляда. Казалось, он не просто слушает ответ, а читает его по коже — по мурашкам на моих руках, по биению жилки на шее, по тому, как сжались мои пальцы. В его глазах была не злоба, а усталая, но безжалостная ясновидящая точность хирурга, ищущего источник болезни.

Внутри у меня все оборвалось. Он ловил каждую мою тень, каждую вспышку чувства, которых я и сама не понимала. Я боялась его гнева? Да. Но еще больше я боялась этой тишины, этого всевидящего спокойствия, которое разбирало меня на части куда эффективнее любого крика.