Лавка зелий, или воспитание непутевых мужей

— Хью, — говорю я, останавливаясь на пороге. — Если я не вернусь к утру… найди способ спасти Лину без меня.

Кот смотрит на меня долгим взглядом.

— Ты вернешься, — говорит он. — Кто тогда будет меня кормить?

Я улыбаюсь, выхожу на улицу и захожу за угол. Вечерний воздух влажный и прохладный. Я иду по брусчатке, считая шаги, чтобы успокоиться.

Дом с зелеными ставнями стоит на углу, окруженный невысоким забором. Внутри горит свет, доносится музыка и голоса. Сватьи уже здесь.

Я захожу во двор. Мои руки слегка дрожат. Я поднимаюсь на крыльцо и стучу.

Дверь открывает Марта. Ее лицо бледное, но она держится ровно. Она кивает мне и громко объявляет:

— Это моя кузина, она будет сегодня с нами.

Я вхожу в комнату. За столом сидят несколько человек: два сватья, пожилая женщина в платке, сам отец Лины — грузный мужчина с красным лицом — и старик с цепкими глазами. Ему семьдесят. Он сидит с самодовольной улыбкой и смотрит на пустующее место за столом, где должна сидеть невеста.

— Где моя дочь? — спрашивает отец, не поворачивая головы.

— Лина наверху, — отвечает Марта с натянутой улыбкой. — Она сейчас спустится.

Я сажусь за стол. Мне наливают напиток. Я пью маленькими глотками, стараясь не смотреть на старика.

Через несколько минут по лестнице спускается Лина. Худая, с карими глазами и темной косой. Она смотрит на мать, на меня, и я вижу в ее взгляде страх. Холодный, животный страх.

— Лина, — говорит отец, — подойди к жениху.

Она подходит. Садится рядом с матерью. Сватья начинают говорить о приданом, о доме, о том, какие это будут деньги. Я сижу и слушаю, сжимая кулаки под столом.

Через час, когда все немного расслабляются и алкоголь делает свое дело, я незаметно подхожу к Марте.

— Мне нужно поговорить с Линой, — шепчу я.

Марта кивает.

— Лина, помоги кузине подняться наверх. Ей нужно освежиться.

Мы поднимаемся в маленькую комнату. Я закрываю дверь, поворачиваюсь к Лине и говорю коротко:

— Я пришла помочь тебе. Мать все объяснила. Ты согласна?

Девушка смотрит на меня, затем медленно кивает.

— Что мне нужно делать?

Я достаю глиняную баночку.

— Выпей это. Ложись спать. Когда ты проснешься — все будет кончено. Доверься мне.

Она берет баночку, смотрит на нее, на меня. Делает глубокий вдох и выпивает всю дозу. Ее лицо искажается от горечи. Она протягивает мне пустую баночку.

— Я чувствую… — начинает она. Ее взгляд становится стеклянным. Она пошатывается и падает на кровать.

Я смотрю на нее. Ее дыхание становится тихим, почти незаметным. Я беру ее за руку — пульс есть, но он очень слабый. Зелье сработало.

Я спускаюсь вниз. За столом все так же громко, весело. Я сажусь на место и беру кружку.

Через полчаса сверху доносится крик Марты. Она выбегает на лестницу, ее лицо белое:

— Лина! Боже, Лина не дышит!

Тишина. Кружки падают на стол. Отец встает, шатаясь, бежит наверх. Через минуту он возвращается — лицо красное, глаза бешеные.

— Она мертва! — кричит он. — Моя дочь мертва!

Сватьи начинают причитать. Пожилая женщина всхлипывает. Марта рыдает на лестнице. Я встаю, подхожу к Марте, обнимаю ее и шепчу на ухо:

— Завтра утром похороны. Чем быстрее, тем лучше. Никаких лекарей. Сообщите мне место, где она похоронена.

Марта сжимает мою руку в ответ.

Я выхожу из дома в ночь. Внутри меня холод, но я иду вперед. Я сделала первый шаг. Осталось самое страшное.

Ночью я вернусь. На кладбище. С лопатой.

Глава 6

Следующее утро начинается с тишины. Я просыпаюсь на стуле, где заснула после возвращения от Марты. Шея затекла, спина болит, но это не важно. Главное — я сделала первый шаг. Теперь нужно ждать.

Я завариваю себе мятный чай, сажусь на кухне и смотрю в окно. За ним обычный день: солнечный, спокойный, по брусчатке изредка проходят люди. Город живет своей жизнью, не подозревая, что я здесь, в этом доме, жду вестей о ночной драме.

— Ты собираешься сидеть и смотреть в стену? — раздается голос Хью. Он сидит на подоконнике и смотрит на меня с легким укором. — У тебя дом в пыли, трава не разобрана, на кухне беспорядок. Если ты будешь сидеть и ждать, сойдешь с ума.

Я делаю глоток чая.

— А что если у них что-то пошло не так? Что если отец настоял на осмотре лекаря? Что если Лина проснулась раньше времени?

— Зелье действует сутки, — терпеливо говорит Хью. — Ты сама дала дозу. Она не проснется до вечера. А если даже что-то пойдет не так — ты ничего не изменишь, сидя здесь. Иди займись делом.

Я вздыхаю и встаю. Он прав. Сидеть и ждать — худшее, что я могу сделать. Я беру тряпку, нахожу кусок серого мыла и направляюсь в лавку.

Там царит полный хаос. Стеллажи покрыты вековой пылью, банки расставлены без всякой системы, на полу валяются засохшие пучки трав. Я начинаю с того, что снимаю все банки с полок и протираю каждую полку. Пыль поднимается облаком, оседает на платье, на лице, я чихаю, но не останавливаюсь.

Я раскладываю банки по алфавиту, как делала с документами на старой работе. Или хотя бы пытаюсь, но названия большинства трав мне не знакомы.

Некоторые банки подписаны аккуратным почерком Сары. Я читаю: «Валериана», «Мята перечная», «Ромашка», «Полынь», «Корень сон-травы», «Белладонна». Последние две я узнаю после вчерашней ночи.

Я переставляю банки так, чтобы часто используемые были под рукой. Некоторые я открываю и нюхаю, запоминая ароматы. Мята — она везде одинаково пахнет, даже в этом мире. Ромашка — тоже знакомая. А вот некоторые травы пахнут иначе, более пряно и резко. Я откладываю их в сторону, чтобы изучить позже.

За этим занятием я провожу почти все утро. Руки начинают болеть, но внутри появляется странное успокоение. Когда я навожу порядок в окружающем пространстве, у меня возникает иллюзия, что я контролирую жизнь.

Я перехожу к книгам. Их несколько, старых, с пожелтевшими страницами. Я открываю одну — она о свойствах трав, с рисунками и подробными описаниями. Другая — о том, как смешивать зелья. Я пролистываю ее, отмечая про себя знакомые названия.

— Неплохо, — одобрительно говорит Хью, появляясь в дверях. — Ты уже почти выглядишь как настоящая знахарка.

— Я понятия не имею, что я делаю, — честно отвечаю я, закрывая книгу. — Я просто переставляю банки.

— Ты хотя бы знаешь, где что лежит. Значит, если понадобится — найдешь.

Я возвращаюсь на кухню к обеду. Завариваю чай, режу хлеб и сыр, который купила вчера на рынке. Ем в тишине, размышляя. День тянется медленно, как жевательная резинка. Я смотрю в окно на каждый проходящий мимо силуэт, но никто не идет к моей двери.

К вечеру мое беспокойство становится почти невыносимым. Что если Марта не смогла уговорить мужа на быстрые похороны? Что если Лину отвезли к лекарю? Что если кто-то заметил, что она дышит?

— Хватит, — говорю я себе вслух. — Просто жди.

Я беру в руки книгу о травах и сажусь на подоконник, делая вид, что читаю. Но строки не складываются в слова.

И вдруг — стук в дверь. Короткий, быстрый, детский. Я вскакиваю и бегу открывать. На пороге стоит мальчишка лет десяти, взъерошенный, с грязными коленками. В руках он держит сложенный листок.

— Вам передали, — говорит он и протягивает записку.

Я беру листок, дрожащими пальцами разворачиваю. Внутри нет ни слов, ни подписи. Только рисунок: схема кладбища с отмеченной могилой. Маленький крестик, аккуратно нарисованный углем.

Я смотрю на схему, запоминая расположение. Затем поворачиваюсь, иду на кухню, открываю дверцу печи и бросаю листок в огонь. Бумага вспыхивает, съеживается и превращается в пепел.

— Где находится кладбище? — спрашиваю я у Хью. Кот смотрит на меня из темноты прихожей.

— В конце южной улицы. Если идти от дома Марты, нужно повернуть налево и пройти через рощу. Там будет старый каменный забор.

Я киваю. Солнце уже клонится к закату.

Я жду. Когда на город опускается ночь, я одеваюсь в темное платье, накидываю плащ, беру лопату, которую нашла в сарае, и выхожу из дома. Хью бежит рядом, его рыжая шерсть почти не видна в темноте.

Улица пуста. Фонарей нет, только бледный свет луны отражается от брусчатки. Я иду вдоль стен, стараясь не привлекать внимания. Сердце бьется где-то в горле.

Кладбище оказывается за старым каменным забором. Низкая калитка скрипит, когда я открываю ее. Внутри — тишина. Идеальная, давящая тишина, нарушаемая лишь шумом ветра в кронах старых деревьев. Могилы тянутся рядами, надгробья из серого камня, некоторые с именами, некоторые — пустые.

Я смотрю на схему в голове и поворачиваю налево. Свежая могила — свежий холм земли, на котором лежат увядающие цветы. Я подхожу, опускаюсь на колени и касаюсь земли. Она еще рыхлая.

— Быстрее, — шепчет Хью. — Сторожа могут заметить.

Я начинаю копать. Лопата врезается в землю с глухим звуком. Я работаю быстро, стараясь не думать о том, что нахожусь на кладбище ночью, что копаю свежую могилу, что рядом лежат сотни мертвецов. Но мысли лезут в голову: а что если я ошиблись? Что если Лина действительно умерла?

— Не останавливайся, — слышу я голос Хью за спиной. — У тебя мало времени.

Я копаю снова и снова. Земля тяжелая, лопата скользит в руках. Пот заливает глаза. Каждый комок земли дается с трудом, но я продолжаю. Через полчаса я слышу глухой удар — лопата ударилась о дерево.

— Гроб, — выдыхаю я. — Я нашла его.

Я начинаю раскапывать края, освобождая крышку. Пальцы в крови, но я не чувствую боли. Я ломаю щепку, поддеваю крышку и с силой отдираю ее.

Внутри лежит Лина. Неподвижная, бледная как мел. Я прикладываю руку к ее шее. Пульс есть. Слабый, но есть. Она жива.

Я дрожащими руками достаю из кармана маленькую баночку с противоядием. Открываю, приподнимаю голову девушки и аккуратно вливаю зелье ей в рот. Жидкость стекает по подбородку, но часть попадает в горло.

— Давай, — шепчу я. — Давай, просыпайся.

Секунда. Другая. Затем Лина делает глубокий вдох, ее глаза распахиваются, и она начинает кашлять. Я закрываю ей рот ладонью.

— Тише, — говорю я. — Ты жива. Не кричи.

Она смотрит на меня расширенными глазами, пытается сесть. Я помогаю ей выбраться из гроба. Она дрожит, ее зубы стучат, она ничего не говорит — просто стоит, опираясь на меня.

— Идем, — говорю я. — Нам нужно уйти до рассвета.

Я запихиваю в гроб ветки, сухие листья, какие-то камни — что угодно, чтобы создать видимость заполненности. Затем наваливаю землю обратно, утрамбовываю ее ногами, складываю цветы сверху. Могила выглядит почти как прежде.

Я снимаю с себя плащ и накидываю Лине на плечи.

— Иди за мной и молчи, — говорю я.

Она кивает. Мы быстро пересекаем кладбище, выходим через калитку и идем по узким улочкам, прячась в тенях. Я чувствую на себе чей-то взгляд, но оборачиваясь, никого не вижу. Мне кажется, что за нами кто-то идет, но когда я останавливаюсь — только ветер и тишина.

— Скорее, — шепчет Хью.

Мы добегаем до моего дома. Я открываю дверь, втаскиваю Лину внутрь и захлопываю за собой. Прислоняюсь к двери спиной, пытаясь отдышаться.

— Иди на кухню, — говорю я девушке. — Там тепло. Я принесу тебе воды.

Лина садится на стул, все еще дрожа. Я разжигаю печь, ставлю чайник, завариваю мяту. Даю ей кружку, и она пьет, не чувствуя, что чай горячий.

— Спасибо, — шепчет она. — Я думала, что умру там.

— Ты жива, — говорю я. — Теперь ты в безопасности.

Я веду ее на второй этаж, в свободную комнату, где стоит старая кровать.

— Спи, — говорю я. — Я разбужу тебя, если понадобится. Завтра мы решим, что делать дальше.

Лина ложится и через минуту уже спит глубоким сном.

Я спускаюсь вниз. На кухне Хью сидит на столе и смотрит на меня.

— Ты рисковала, — говорит он.

— Я знаю.

— Она не может оставаться здесь. Город будет искать ее.

— Знаю, — повторяю я. — Мы придумаем что-то завтра.

Кот прижимает уши.

— Сейчас у нас другая проблема. Кто-то стоит за дверью.

Я замираю. Смотрю на дверь. И действительно — на крыльце раздаются шаги. Тяжелые, уверенные.

— Это он, — говорит Хью. — Доминик.

Я делаю шаг вперед, открываю дверь, прежде чем мужчина успевает постучать. Он стоит на пороге, высокий, широкоплечий, его темные глаза в свете луны кажутся почти черными. На нем плащ, волосы растрепаны ветром. Он смотрит на меня, и в его взгляде я читаю напряжение.

— Леди Элинор, — говорит он, и его голос звучит ровно, но в нем слышится сталь. — Нам нужно кое о чем поговорить. Сейчас.

Глава 7

Я даже не успеваю открыть рот, чтобы пригласить его войти. Доминик переступает порог сам, без приглашения, и его массивная фигура заполняет собой весь дверной проем.

Он оказывается внутри лавки быстрее, чем я успеваю моргнуть, и я отступаю на шаг, чувствуя, как по спине пробегает холод.

Он окидывает взглядом помещение. Быстро, внимательно, как хищник, осматривающий территорию. Я вижу, как его глаза скользят по стеллажам с банками, по прилавку, по лестнице, ведущей на второй этаж. Он словно сканирует каждый угол, каждую тень.

Я задерживаю дыхание. Только бы Лина не проснулась. Только бы она не закашляла, не застонала, не издала ни звука. Я слышу, как громко стучит мое сердце, и боюсь, что он тоже это слышит.

— Вы не очень-то гостеприимны, леди Элинор, — говорит он, поворачиваясь ко мне. Его голос низкий, спокойный, но в нем чувствуется скрытая сила. — Я бы предпочел разговаривать в тепле, а не на улице.

Я складываю руки на груди, стараясь выглядеть уверенной, хотя внутри все трясется.

— Вы ворвались в мой дом без приглашения, — говорю я. — Насколько я знаю, в этом городе это не считается вежливостью.

Он слегка приподнимает бровь. Его темные глаза внимательно изучают мое лицо.

— Я видел вас сегодня ночью, — говорит он, и каждое его слово падает как камень. — На кладбище. Вы копали. Я хочу знать, что именно вы делали там.

Я молчу. Мой мозг лихорадочно работает, перебирая варианты. Он видел меня. Но он не говорит, что видел, как я выходила оттуда с Линой. Значит, он подошел уже после того, как я ушла. Или он просто не уверен.

— Я собирала коренья, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и убедительно. — Некоторые травы и корни для снадобий растут только на кладбище. Они впитывают энергию земли, которая там особенно сильна. И собирать их можно только в определенную фазу луны. Сегодня как раз такая ночь.

Доминик смотрит на меня с непроницаемым выражением лица. Его глаза сужаются, и я чувствую, что он мне не верит. Ни на грош.

— Интересно, — произносит он медленно. — И как же называются эти коренья, которые можно найти только на кладбище?

Я сглатываю. Названия трав, которые я видела в книгах Сары, всплывают в памяти.

— Корень мертвеца, — говорю я наугад, надеясь, что такое существует. — Он используется в зельях для успокоения тревожного ума. Собирают его только на могилах тех, кто умер своей смертью, и только при полной луне.

Доминик делает шаг ко мне. Я чувствую запах его одежды — кожа, дым, что-то терпкое. Он смотрит на меня сверху вниз, и я осознаю, насколько он выше меня. Его голос становится жестче.

— Вы знаете, что продажа подобных зелий запрещена в этом городе? Это считается некромантией. Связью с мертвыми. За это можно попасть в тюрьму.

Я выдерживаю его взгляд, хотя внутри все холодеет.

— Я не собиралась ничего продавать, — отвечаю я твердо. — Я делаю зелья только для себя. Для личного использования. Если я копаю корни в свой дом и варю их для собственных нужд — это не продажа. Это не нарушение.

Он молчит. Его глаза сканируют мое лицо, и я вижу, как он пытается найти изъян в моих словах. Но я стою спокойно — насколько это возможно при бешено колотящемся сердце.

— Скажем так, — добавляю я, — не пойман — не вор. Вы не видели меня с руками в крови. Вы не видели меня за приготовлением запрещенных зелий. И, честно говоря, я не понимаю, на каком основании вы врываетесь в мой дом в час ночи и допрашиваете меня, как преступницу.

Доминик хмурится. Его губы сжимаются в тонкую линию. Он явно не привык к тому, что женщины говорят с ним в таком тоне. Я вижу, как на его скулах играют желваки.

— Вы очень дерзки для женщины, которая только что приехала в город, — говорит он, и в его голосе появляется ледяная нотка. — И у которой нет документов, подтверждающих ее личность.

— Это временно, — отвечаю я. — У меня есть две недели, чтобы все доказать. Так что, если вы закончили, я хотела бы отдохнуть. Ночь была долгой.

Он смотрит на меня еще мгновение. Затем делает шаг назад и поворачивается к двери.

— Я буду присматривать за вами, леди Элинор, — говорит он, не оборачиваясь. — Я знаю о ваших двух неделях. И я буду знать, если вы нарушите закон. Не думайте, что вам это сойдет с рук.

Он выходит на улицу и закрывает за собой дверь. Я слышу его тяжелые шаги по брусчатке, потом тишину.

Я прислоняюсь спиной к стене и медленно сползаю на пол. Дрожь бьет меня крупной волной. Я выдыхаю воздух, которого, кажется, не дышала все это время.

— Вот гад, — шепчу я.

Хью появляется из-под стола и запрыгивает мне на колени.

— Ты справилась, — говорит он. — Он ушел. Но он не поверил тебе ни слову.

— Я знаю, — отвечаю я, закрывая глаза. — Теперь у меня есть еще одна проблема. Он будет следить за мной. И если он узнает, что Лина здесь…

— То ты пойдешь в тюрьму, — заканчивает Хью. — Или хуже.

Я открываю глаза и смотрю на лестницу, ведущую на второй этаж. Там, в комнате, спит девушка, которую я спасла. Она жива, но она здесь. В моем доме. Под одной крышей со мной. И Доминик это чувствует. Или скоро почувствует.

— Что мне делать, Хью? — спрашиваю я почти шепотом. — Я не могу ее выгнать. Она умрет. Но если она останется, меня найдут. И тогда я ничего не смогу сделать.

Кот молчит. Его янтарные глаза блестят в темноте.

— Ты сама выбрала этот путь, — говорит он наконец. — Теперь тебе придется по нему идти.

Я смотрю на свои руки — грязные, в земле, с царапинами от лопаты. Я спасла одну жизнь. Но, возможно, поставила под угрозу свою собственную.

На втором этаже тишина. Лина спит, не подозревая о том, что только что произошло внизу. А я сижу на холодном полу, обнимая теплого рыжего кота, и понимаю, что обратной дороги нет.

Доминик будет следить за мной.

Он будет ждать моей ошибки. И я должна быть умнее его.

Я встаю, подхожу к столу и беру в руки книгу о травах. Я открываю ее на первой попавшейся странице и начинаю читать, стараясь не думать о том, что за окном, возможно, сейчас стоит человек в темноте и наблюдает за моим домом.

Я должна быть готова. К чему угодно.