После битвы. От первого лица

Гарри сильный. Наверное, самый сильный человек, которого я знаю. И, конечно же, он научился жить заново. Привык к тому, что у него есть семья, что его любят и всегда поддержат. Потихоньку оттаял, ожил, начал улыбаться. Видели бы вы, как они с Роном отрывались на нашей свадьбе, которую мы сыграли спустя два года! О том, как веселились два наших знаменитых жениха, до сих пор легенды ходят. Хотя, признаюсь честно, и мы с Гермионой тоже не сидели в сторонке…

Все хорошо. Правда. Он лучший муж и лучший отец, какого можно вообразить. От него невозможно скрыть даже малейшую занозу — он всегда чувствует, когда мне плохо. Когда я злюсь или расстроена. Когда мне нужна помощь. Нам всегда хорошо вместе. А для младшего поколения семьи Уизли Гарри — кумир и настоящая душа компании. Он часами возился с ними, пока они росли. Ползал на коленках по всему дому, строил настоящую железную дорогу, устраивал битвы на подушках. Когда внуки собирались у бабушки в «Норе», Гарри всегда был с ними. Да что там говорить! Они до сих пор беззастенчиво вьют веревки из «дяди Гарри», а нашей младшей, Лили Луне, достаточно состроить грустное личико — и папа уже готов в лепешку разбиться, чтобы его драгоценная девочка улыбнулась…

Кстати, Рон такой же сумасшедший папаша. Гермиона в первые годы еще пыталась призвать его к здравомыслию, но без толку. Так что строгие родители — это мы с Гермионой. Нашим папам это испытание оказалось не под силу.

Да, сейчас все хорошо. Но нельзя сказать, что прошлое осталось позади. Есть раны, которые не заживают до конца. У Гарри до сих пор бывают дни, когда чернота поднимается из темных глубин памяти… У него сразу меняются глаза. И мы все хорошо знаем этот застывший взгляд, обращенный куда-то вглубь себя. Но теперь он уже не прячется, как раньше. Теперь он знает, что если довериться другу, разделить с ним свою ношу, станет гораздо легче.

С Гарри непросто. Но он всегда слышит меня. Он каждый день учится. А я… Я люблю его. Любым. Всегда.

И Гарри знает это.

Глава 4. Джордж

Битва за Хогвартс. Хорошенькая задачка…

Не каждому выпадает шанс рассказать о собственной смерти. Но мой врач давно меня предупреждал, что однажды мне обязательно нужно будет сделать это. Вынуть это, вывернуть наизнанку, вытряхнуть из себя. Почему бы не сделать это сейчас?

Я умер в ту ночь.

Нет, это не красивое выражение и не преувеличение.

Первый раз в жизни мы с ним были порознь. Не спрашивайте — я не помню, почему так вышло. Почему меня не было рядом с ним в тот миг. Где я был…

В первые годы мне часто снилось, что я бегу по коридорам Хогвартса, пытаюсь его найти. А когда наконец нахожу, протягиваю руки, он улыбается, взмывает вверх и улетает через разбитое окно… Он всегда в своей старой спортивной мантии для квиддича. Алое пятно его мантии исчезает в черноте ночного неба, а я остаюсь стоять внизу и смотрю в это проклятое окно.

Кажется, я до сих пор там стою. Хотя прошла чертова прорва времени.

Он ведь не просто мой брат — он это я. Лучшая часть меня самого.

Это была не боль — это смерть. Я был вырван из своего тела. Туловище без души — самое главное он унёс с собой.

Я хотел последовать за ним. Великий Мерлин! Это всё, чего я хотел. Но когда схватка разгорелась вновь, мы щелкали этих мразей, как тараканов, одного за другим, без всякого ущерба. И — что за проклятье! — у меня ни единой царапины.

Что было потом? Я почти ничего не помню. Какие-то обрывки. Большой зал и его бледное лицо в гробу. Кладбище. Мамины рыдания. А дальше — черный провал. Где я был и что делал? Лучше спросите у Рона. Он все это видел. Первое, что встает перед глазами, когда я пытаюсь восстановить события в памяти — это драка с Роном. Помню звон разбитого стекла. Как он со всей дури съездил мне по морде, а потом связал простыней, опрокинул на пол и молча сидел рядом, слушая все, что я думаю о жизни, о смерти, о нем, об этом чертовом мире и о своей чертовой судьбе. В конце концов я устал и охрип, а он просто сгреб меня в охапку и разрыдался. И его слезы… Они были горячее, чем расплавленный металл. Мне казалось, что ожоги на коже навсегда останутся.

Мы несколько дней боролись. Я не хотел жить, а он вломился в мою гробницу — простите, в комнату! — и прямо с порога отказал мне в праве умереть. Наотрез. Без обсуждений. И все-таки победил, паршивец. Рон вернул меня в мое собственное тело. Не отходил от меня даже на минуту. Я ненавидел его за то, что он не дает мне уйти туда, к нему…

В конце концов Рон разделил меня с ним. Заставил разжать пальцы и отпустить край алой спортивной мантии, позволить ему ускользнуть от меня в темное небо… Это было как вторая смерть. И — новое начало, от которого я отказывался с такой яростью. Согласиться жить в мире, где больше нет его? Ни за что! Я бы никогда не согласился, если бы не Рон. Я засыпал и просыпался на его плече, в его крепких, горячих руках. Он постоянно сидел рядом. Кормил. Поил. Заставлял умываться, помогал бриться и одеваться. И так день за днем. Потом укладывал в постель, поил сонным отваром и обнимал. Он храпел мне в ухо, но даже на мгновение не разжимал руки. Просыпался от моих криков, успокаивал. Снова обнимал. И так ночь за ночью.