Попаданка под развод с чудовищем

Вдруг нельзя тинкам давать имена? Что, если это убьет девочку? Или еще какой-то вред нанесет, а я полезла со своей инициативой, куда не просят!

Ой-ой! Натворила я дел, похоже!

Ноги вдруг становятся ватными. Колени подгибаются, и я шлепаюсь попой обратно на кровать. Несколько секунд сижу, ничего не видя перед собой, потом складываюсь пополам, утыкаюсь лицом в ладони и начинаю рыдать…

Не знаю, сколько я так сижу, проливая слезы. Плачу от переживаний за тинку, которой по неведению сделала что-то плохое. От страха за себя и свое непонятное положение. От ждущей меня неизвестности, которая страшит больше самого откровенного кошмара. В общем, от всего сразу.

— Мадам, — врывается в мои всхлипы тоненький голосок.

Я вскидываю голову и таращусь на стоящую передо мной тинку. Живую, здоровую и даже улыбающуюся. Одетую, почему-то, в красную тунику. Очень мятую, пыльную и местами дырявую, словно ее погрызла моль. Но зато алую, как закат над морем!

— Ты жива! — шепчу, выпрямляясь.

— Почему мадам плачет? — пугается тинка, заметив мое мокрое лицо. Присаживается передо мной на корточки и рассматривает меня своими фиолетовыми глазищами.

— Наверное, я зря дала тебе имя, да? — вздыхаю я, вытирая слезы. — У вас это нельзя? Я сделала тебе плохо?

— Мадам сделала тинку счастливой. Пиятнися — самая счастливая тинка в замке! — девочка улыбается еще шире и вдруг гладит меня по голове.

— Точно все в порядке? — недоверчиво переспрашиваю.

— В порядке! — девочка вскакивает на ноги и начинает кружиться передо мной. — Красивое платье у Пиятниси?

— Очень! Откуда такое?

— Это платье моей бабушки. У нее тоже было имя: Верьунчик, ее мадам так назвала! А теперь и у меня есть имя, поэтому я могу надеть красное платье, — девчонка вдруг шмыгает носом и падает передо мной на колени.

— Э, э, ты что?! — я хватаю ее за руки и пытаюсь поднять.

— Нет, мадам, тинка должна выразить свою благодарность! — верещит девочка, упираясь и распластываясь по полу.

— Да хватит тебе ковер протирать! Уже отблагодарила! Одно то, что ты жива и здорова, для меня счастье, Пятница! — я снова тяну ее с пола, и на этот раз она слушается. Поднимается на ноги, складывает ручки перед грудью и смотрит на меня с обожанием.

Я тоже смотрю и думаю о произошедшем. Значит, если тинке дать имя, то она может носить красное платье. Еще здесь уже была тинка с именем Верунчик... Похоже, я не первая попаданка в эти места. То есть, это была одна из двух предыдущих мадам. Тех, что померли…

В этом месте я ежусь от пробежавшего по спине неприятного озноба, а правую ладонь опять колет болью. И не зря колет: дверь комнаты с грохотом распахивается, и на пороге вырастает фигура с мечом в руках. Варбрель!

Выглядит он кошмарно: в черных глазах вспыхивают сине-зеленые, с желтым отливом всполохи, рот безобразно кривится. По лицу пробегают злые судороги, искажая его до неузнаваемости.

Мужчина молча шагает в комнату и, глядя только на тинку, идет в нашу сторону. Пятница сдавленно ахает и начинает испуганно метаться из стороны в сторону, ища, куда сбежать. Потом принимается пятиться, глядя на приближающегося мужчину, как кролик на удава.

— Э-э, господин Варбрель, что вы делаете? — я пытаюсь загородить собой перепуганную девочку.

Не отводя взгляд от тинки, мужчина протягивает ко мне затянутую в перчатку руку. Мощный толчок в грудь, и я отлетаю в сторону, врезаюсь в стену и, потеряв равновесие, падаю на пол. Сидя на полу, я держусь за ушибленное место. В ужасе смотрю, как мужская рука обхватывает тонкую черную шейку и начинает ее сжимать... Пятница судорожно дергается...

— Быстро снимай это платье, — бешено рычит мужчина.

— Нет, мадам дала мне имя! Я могу носить красное платье! — отчаянно сипит девочка.

Тонкие черные пальчики судорожно царапают по грубой коже перчатки, пытаясь оторвать от себя мужскую руку.

«Он ее убьет!» — мелькает у меня паническая мысль. Я кое-как, держась за стенку, встаю и хриплю:

— Убери от нее руки, Варбрель! — делаю шаг в его сторону, и тут мой взгляд падает на тяжелую вазу, стоящую на консоли. Недолго думая, хватаю ее, прижимаю к груди и за спиной Варбреля карабкаюсь на кровать. Покрепче упираюсь ногами в матрас, поднимаю вазу обеими руками и с силой опускаю на мужской затылок.

«Хрусть!» звучит очень громко и страшно. Варбрель замирает. Рука, сжимавшая горло Пятницы, безвольно падает, и мужчина начинает медленно-медленно поворачиваться ко мне. Я стою, прижав к груди руки, и с ужасом гляжу на его лицо, по которому с волос стекают красные струйки.

Мужская рука снова поднимается и тянется к моему горлу.

«Вот теперь тебе точно конец, звезда Аделаида!» — приходит в голову равнодушная мысль. В следующий момент руку обжигает болью, пальцы сами по себе сжимаются в кулак, и, размахнувшись, я бью мужчину в лицо.

Удар выходит, скажем прямо, так себе, слабенький. Но эффект вызывает потрясающий: мой кулак врезается в мужскую щеку точнехонько камешком бабушкиного кольца. Царапает по коже и...

От соприкосновения с кольцом кожа на щеке Варбреля словно взрывается. Будто по мрамору, по ней во все стороны начинают бежать толстые, извилистые трещины. Глаза Варбреля с яростью и ненавистью смотрят на меня, и я бью еще раз, теперь уже сознательно целясь в него кольцом.

— Ах ты, маленькая пришлая дрянь... — хрипит мужчина. — Ты еще пожалеешь, что сделала это. Теперь тебя ничто не спасет от чудовищ...

Черные глаза медленно закрываются, и тяжелое мужское тело обрушивается мне под ноги. Несколько раз дергается и затихает.

Разинув рот от ужаса, я смотрю, как застывает покрытое трещинами лицо, как прямо на глазах деревенеет лежащее на полу тело. Как оно вдруг начинает менять очертания, становясь все меньше и меньше, словно ссыхаясь...

Когда от огромного мужчины остается лишь нечто черное и бесформенное, размером с большую куклу, оно вдруг вспыхивает. Ярчайшее пламя заставляет нас с надсадно кашляющей тинкой отскочить в сторону и закрыть лица руками от ужасающего жара.

Еще несколько мгновений, и на том месте, где только что лежало тело Варбреля, не остается ровным счетом ни-че-го. Даже пепла.

В наступившей после этого тишине громом раздается еле слышный хрип Пятницы:

— Мадам, вы убили господина колдуна.

Глава 8. Бывает, только подумаешь «какой отвратный денек», а он становится ещё хуже

— Ик! — произношу я. И еще раз. — Ик! Почему убила?! Он же просто испарился!

Оседаю на кровать и, продолжая икать от страха, таращусь на тинку.

— Что теперь со мной будет? Меня казнят за это? В тюрьму посадят?

— Ик! — хрипло икает Пятница. Шлепается попой на ковер, прямо среди осколков вазы, разбитой об голову Варбреля, и смотрит на меня тревожными глазами.

Так, мы сидим, глядя друг на друга и икая по очереди. С перепугу я даже забываю, что хотела в туалет. Хорошо, что мой мочевой пузырь об этом помнит и отвлекает меня от пессимистичных настроений.

— Мне надо в туалет! — я сползаю с кровати и иду в сторону санузла.

— Ой, вода! — ахает Пятница. Птичкой взлетает с ковра и несется в ванную, опередив меня.

Местный храм чистоты оказывается не слишком большим помещением с облицованными светлым камнем стенами. В центре стоит громоздкая каменная ванна, вдоль стен — несколько широких деревянных скамей, застеленных чистой тканью.

Пятница перекрывает льющуюся в ванну воду. Проверяет ее температуру и принимается задумчиво добавлять какие-то ароматные жидкости из кувшинчиков, стоящих на столике рядом.

— Мадам, забирайтесь в воду, пока не остыла. Полежите, расслабьтесь, а я тем временем приберусь в спальне. Потом вымою вас и сделаю массаж, — сипит, когда я выхожу из туалета. Да, похоже, горло ей этот урод знатно повредил.

— Пятница, что со мной будет за то, что я колдуна… того… убила? — снова спрашиваю я. От беспокойства меня все еще потряхивает: вот это я вляпалась! Только оказалась здесь и тут же убила человека!

Конечно, я защищала тинку и себя, но… кто знает, какие тут законы и правила. Да и докажи, попробуй, что это была самооборона!

Девочка выливает в воду жидкость из очередного кувшинчика и выпрямляется. Поворачивается ко мне и вдруг расплывается в широкой и довольной улыбке.

— Мадам… Какой колдун? Не было никакого колдуна! Кто видел, что он был в вашей комнате? Или, что вы что-то ему сделали? Кто?

— Но… ты, я сама...

— Я ничего не видела и ничего не знаю! — тинка вдруг становится очень серьезной. — Господин Варбрель часто исчезал из замка, потом возвращался. Затем снова куда-то исчезал, никто не знает куда.

— Вот и сейчас он, наверное, отправился по своим делам. Когда вернется, и вернется ли, никто не знает. Он ведь никому о своих планах не докладывает.

— Но… слуги в доме. Другие тинки…

— Мадам — хозяйка в замке. Как мадам скажет, так все и будут думать! Особенно тинки! — твердо произносит девочка.

— Ты д-думаешь? — спрашиваю неуверенно - мне все еще не по себе от произошедшего.

— Я точно знаю. Давайте помогу вам снять сорочку, мадам. Забирайтесь в воду и ни о чем не беспокойтесь: вы сделали то, что должны были сделать, и никак иначе, — очень уверенно и спокойно произносит Пятница.

Я с удивлением смотрю на нее. Сейчас девочка выглядит гораздо старше, чем полчаса назад, до того, как Варбрель начал ее душить. Даже как будто ростом стала выше и приосанилась. Да и красная туника идет ей гораздо больше, чем серая… Только постирать ее надо и дырки заштопать. Еще веревку эту жуткую с талии убрать...

— Ни о чем не беспокойтесь, мадам, — повторяет Пятница и выходит из ванной.

«... сделала то, что должна была…» — лежа в горячей ароматной воде, я размышляю над словами тинки.

А ведь она права, я не могла обойтись с Варбрелем по-другому, не могла позволить ему задушить беспомощную девочку. Повторись эта ситуация, я бы поступила точно так же: прибила гада, и никакие муки совести меня бы не потревожили.

И раз так, то нечего беспокоиться. Тем более, колдун испарился, исчез, развеялся, и предъявить мне нечего. Как говорят у нас на Земле, нет тела — нет и дела.

Поэтому сейчас я моюсь, одеваюсь и иду знакомиться с окружающей обстановкой. Коли я здесь хозяйка, то и вести себя нужно соответственно: смело и решительно, с уверенностью в своих действиях.

Забыть про колдуна и направить силы на то, чтобы разобраться, с какой целью я здесь очутилась.

Так я строю планы и набираюсь смелости, пока в ванную не возвращается Пятница и между делом не сообщает мне:

— Мадам, через неделю заканчивается срок вашего траура. К вам начнут приезжать женихи и нужно приготовиться их встречать.

Глава 9. Я придумал как уговорить овец пригласить волков на обед

В это же время. Генерал Ардар эр Драгхар

Сегодня в таверне «У дядюшки Гремуя» не протолкнуться. Столы стоят плотнее, чем обычно, и за каждым кто-нибудь сидит. Кажется, даже на широких подоконниках и ступеньках, ведущих в винный погреб, разместились едоки с тарелками в руках.

Все разом решили отведать знаменитых пирожков с мясом и потрошками моны Эриссы?

— Господин генерал, соизвольте подождать одну минуточку, ваш столик уже готовят, — кидается ко мне с поклоном сам мон Гремуй.

В отличие от своей румяной, пышнотелой и улыбчивой супруги хозяин таверны был бледен до синевы и худ почти до состояния скелета. Длинный унылый нос и косящие глаза, вдобавок к худобе и синюшности, делали облик мужчины почти комичным и служили вечным предметом для шуток посетителей.

Эта занятная парочка, мона Эрисса и мон Гремуй Паггоди, уже лет тридцать владела таверной на перекрестке двух главных улиц столицы. Первый раз я зашел сюда еще курсантом военной академии. С тех пор, приезжая в город, почти не изменяю этому месту, всегда радующему своим меню.

Обвожу взглядом обеденный зал: удивительно, сколько знакомых физиономий. Обычно все эти пресыщенные, надменные лица встречаются мне в коридорах королевского дворца, но не здесь.

— Отчего у тебя такой ажиотаж, Гремуй?

— Так сегодня же день Изумруда! — отвечает довольный хозяин. — Здесь собрались желающие вступить в брак с достойным вдовцом или вдовицей.

Хмурю брови: кажется, я слышал про этот день.

Раз в шесть месяцев состоятельные вдовцы и вдовы на все королевство объявляют, что ищут нового супруга. Озвучивают размер имущества и дохода, показывают свой портрет и после ждут, когда явятся желающие сочетаться с ними браком.

Что-то вроде аукциона, только наоборот: дорогая вещь сама покупает себе владельца. Хотя, чаще всего, женщин на этот «аукцион» выставляют их опекуны — отцы, дядюшки, братья — не считаясь с желанием самой вдовицы. Иметь в семье незамужнюю женщину детородного возраста считается дурным тоном.

— При чем здесь твоя таверна? — интересуюсь, по-прежнему не понимая роли Гремуя в этом деле.

— В прошлом месяце я получил лицензию на установку у себя артефакта, передающего изображения. Теперь и я могу показывать картинки из управы по делам супружества, — хозяин таверны с удовольствием кивает на большой прямоугольник из драконьей слюды, прикрепленный высоко на стене.

— Раньше для того, чтобы увидеть «изумрудных» нужно было идти в городскую ратушу и смотреть на крошечном экранчике с ужасным звуком. Но сегодня увидеть товар... то есть, желающих вступить в брак изумрудных вдовцов и вдовиц можно прямо за столиками моей таверны. Я счастлив, что вы тоже пришли посмотреть, генерал эр Драгхар! — гордо надувает впалые щеки Гремуй.

— Я пришел поесть, а не выбирать себе лежалый, подержанный товар в жены, — рявкаю на трактирщика. — Займись лучше делом, чем болтать ерунду.

Тот испуганно втягивает голову в плечи и начинает лебезить, пытаясь погасить мой гнев:

— А вот и столик ваш готов: вымыт, застелен свежей скатертью и ждет вас, господин генерал. Ваш оруженосец тоже будет с вами?

— Да, накрывай на двоих, Седрик сейчас подойдет, — отвечаю недовольно.

Теперь уже злюсь на себя: накинулся на ни в чем не повинного трактирщика. Он не виноват, что у меня который день дурное настроение из-за этой девки Счастхара. Прошло три дня, как я узнал о ее существовании, но до сих пор не получается отыскать даже ее следа. Вот и сорвался на бедолагу Гремуя.

Иду к столу, небрежно кивая в ответ на приветствия придворных короля Пакрисия. Надо же, сколько их здесь собралось, не меньше четверти всего состава дворцовых лизоблюдов. И мужчин, и женщин...

Решили поправить свои дела женитьбой на богатой вдовице или браком с вдовцом? Неужели перестало хватать королевских подачек?

— А вот и я, мой славный дракончик. Ты уже заказал чудесных пирожков моны Эриссы? — не успел я сесть, как напротив меня на стул плюхается Седрик.

Растягивает в улыбке губы и дурашливо трясет головой:

— Наконец, поем нормальной еды. То, что подают на дворцовых обедах, могут есть только придворные дамы и их болонки. У мужчины моего темперамента все эти паштеты, муссы и кремы вызывают изжогу и непроходящую тоску в желудке.

— Есть новости про эту… Аделаиду? — останавливаю поток жалоб оруженосца на невыносимо трудную жизнь.

— Есть. Ее нигде нет. Ни в одном замке, доме или даже захудалом сарае, принадлежащем Люстину эр Счастхару, никто не слышал про женщину по имени, ах, А-де-лаи-и-ида! — поет Седрик дурацким голосом.

Под моим тяжелым взглядом мгновенно делается серьезным. Какое-то время крепкими белыми зубами жует свою тонкую нижнюю губу и задумчиво произносит:

— Только одно место осталось, где она может прятаться. Замок Рихнорр.

— Заколдованный замок в Проклятой Долине? Тот, что, словно дракон сокровищницу, много лет стережет маг смерти?

— Да не просто маг, а сам Варбрель! Бывший друг нашего прекрасного короля Пакрисия, советник его отца, а перед этим и его деда. Плюс сильнейший темный маг королевства. Да что там, королевства, всего нашего мира, — морщится Седрик.

— Как он оказался на службе у эр Счастхара? Маги смерти всегда предпочитали оставаться независимыми.

Седрик пожимает плечами:

— Кто же его знает. Известно только, что это произошло примерно в одно время: твоя стычка с Люстином Счастхаром и ссора Варбреля с королем Пакрисием, тогда еще принцем Пакрисием.

В этот момент нам с Седриком приносят еду, и разговор на время смолкает. Пока служанка расставляет тарелки и миски, раскладывает столовые приборы и разливает по стаканам напитки, я размышляю.

Рихнорр, завороженный замок в самой загадочной долине королевства. В месте, куда, находясь в здравом уме, не сунется ни один дракон, ни один маг, и тем более, ни один оборотень или человек. Да, и про замок рассказывают истории, одну ужасней другой, хотя никто точно не знает, что в нем творится на самом деле.

Значит, в это место Счастхар запрятал девку, с которой связал меня магическим нерасторжимым браком… эту фуллову Аделаиду…

— Отправляемся туда, — произношу спокойно. Отпиваю большой глоток эля, чтобы забить появившийся на языке противный вкус. Ситуация мне совсем не нравится, и предстоящий визит в Долину тоже. Там я бывал дважды и надеялся никогда больше не возвращаться.

— У нас нет шансов вытащить ее оттуда, мой славный дракон. Даже если мы пройдем через проклятую долину, замок Рихнорр не откроет перед нами свои заколдованные двери, — вздыхает Седрик. Впивается зубами в пирожок с мясом и с блаженным видом зажмуривается.

— Вот это я понимаю, еда! — чавкает с набитым ртом.

Прожевав первый кусок и приоткрыв один глаз, возвещает:

— Да, не откроет… Если только твой бывший дружок не приготовил тебе подарочек. Ловушку, в которую попытается заманить тебя, мой славный генерал.

В этот момент взгляд Седрика упирается во что-то за моей спиной. Глаза его расширяются, а рот приоткрывается, являя моему взгляду недоеденный пирожок.

— Прожуй, не то подавишься, и опять спасай тебя, — советую ворчливо.

Седрик быстро глотает и продолжает смотреть на что-то позади меня.

— М-м-м, — мычит нечленораздельно и тычет длинным пальцем в ту сторону.

Неспешно поворачиваюсь, куда он показывает. Замечаю, что вся таверна, замерев, смотрит в ту же сторону. В почти полной тишине все глазеют на новый лицензионный артефакт мона Гремуя.

— И последний номер, которым завершается тысяча шестьсот седьмой День Изумруда в истории королевства Раггерран, — несется из него гулкий, точно грохот обвала, голос каменного тролля, главы королевской управы по делам браков.

На поверхности артефакта появляется длинный перечень каких-то названий и ряды цифр.

— Номер пять. Аделаида эр Счастхар, вдова Люстина эр Счастхара. Дата наступления вдовства: восьмой день месяца Красного Клевера текущего года. Заявка на брак подана Аделаидой эр Счастхар лично.

Перевожу взгляд на Седрика, в глазах которого читается изумление.

— Это что, твой бывший дружок Люстин помер? Интересно, почему новость об этом не гремит на все королевство?

— Очевидно, кто-то придерживает ее, — цежу сквозь зубы, чувствуя, как под сердцем неожиданно отдает болью.

Значит, Люстин Счастхар мертв... Интересно, что с ним случилось? Наведенная болезнь? Ранение? Воздействие черной магии?

Ясно, что это неестественная смерть: драконы его мощи не уходят за облака такими молодыми. А его вдова тут же кинулась искать нового супруга…

— Ты смотри, и недели не прошло, как Люстин помер, а она снова замуж захотела, — бормочет Седрик, вторя моим мыслям. — Она что, не в курсе, что уже замужем за тобой, мой славный дракончик? Или все так и было задумано?

— От подстилки Счастхара ты ожидал чего-то другого? — усмехаюсь, развернувшись к артефакту, где продолжали сменять друг друга названия принадлежащих вдове поместий, замков и земель. Отдельной строкой шел перечень ее денежных доходов и описание сокровищницы эра Счастхара, теперь принадлежащей этой дряни.

— О, святое небо! — сипит кто-то с соседнего столика. — Какой лакомый кусочек. Я в деле!

— Портрет! Давай портрет этой Счастхар! — кричит кто-то задорно со ступенек винного погреба.

— Да! Картинку! — поддерживают его из другого угла. — А то вдруг она уродливей мерзкой жабы?!

— Ничего, такие богатства прикроют самое безобразное лицо и кривые ноги! За такие деньги можно потерпеть, даже если баба страшна как Прорва! — смеются в компании, сидящей прямо напротив артефакта. В ней я узнаю «цвет» королевского двора. Развратники, прохиндеи и картежники. Любимцы короля Пакрисия.

— Будто кто-то из них видел Прорву в лицо. Слизняки дворцовые, — зло цедит Седрик, услышавший эти слова. Сверкает на меня глазами и хлопает ладонью по столу:

— Кажется, я понял!.. Вот и твой подарочек от Счастхара, мой славный Ардар эр Драгхар. Он же и ловушка.

— Что ты имеешь в виду?

— Надо больше интересоваться светскими делами королевства, генерал Чудовище, а не только на окружающих жуть нагонять. Тогда будешь знать, что такое День Изумруда, и какие он несет за собой последствия! — цедит Седрик зловеще.

— Местонахождение вдовы Счастхар — замок Рихнорр в Проклятой Долине, — между тем произносит голос тролля.

На несколько секунд в таверне наступает тишина, затем кто-то обиженно восклицает:

— Ну, нет, так нечестно! Такой толстенький кошелечек, и в таком месте спрятали…

Договорить страдалец не успевает: из артефакта несется продолжение.

— Ровно через три дня от сего момента и ровно на три недели доступ к замку Рихнорр будет открыт для любого желающего туда войти.

После этих слов поднимается невообразимый шум: кто-то радостно свистит, кто-то улюлюкает. Трое придворных за столиком напротив артефакта многозначительно переглядываются, встают и торопливо идут к выходу.

— Портрет! Лицо нам ее покажи, тролль! — пьяно орет кто-то из дальнего угла.

— Пошли отсюда. Все важное мне уже известно, — поворачиваюсь к оруженосцу. Пока мы поднимаемся из-за стола, снова раздается голос тролля:

— Представляем портрет вдовицы Аделаиды эр Счастхар…

В зале наступает тишина. Глаза Седрика, глядящего на артефакт, вспыхивают странным блеском.

— Очешуеть! — бормочет он.

Поворачиваюсь, чтобы тоже взглянуть на эту Аделаиду. Но едва успеваю заметить нечто красное и размытое, как артефакт, жалобно взвизгнув, гаснет.

— Э-э! Трактирщик! Гремуй, чтоб тебя Прорва съела! Включи артефакт! — несутся со всех сторон недовольные крики.

Перепуганный трактирщик кидается к потемневшему прямоугольнику, начинает дуть на него, стучать по нему кулаком…

— Да, пойдем отсюда, больше ничего интересного не будет, — соглашается Седрик. — По дороге я попробую описать тебе размер задницы, в которую тебя решил отправить твой милый друг Люстин. Пусть небо его примет и обратно не выпустит! — добавляет злобно.

Выйдя из трактира, поворачиваю в сторону королевского дворца: перед отъездом надо проведать Анастею. Еще раз успокоить ее насчет свадьбы. Если удастся остаться наедине, то поцеловать ее нежные губы. Огладить упругую пышную грудь, стиснуть в ладонях ягодицы под платьем. Пойти чуть дальше, с удовольствием слушая, как тяжелеет ее дыхание и трепещет тело под моими руками.

Уверен, в брачной постели Анастея доставит мне удовольствие…

Чувствую, как от мыслей о женском теле неприятно заныли чресла, требуя освобождения от скопившегося за много дней напряжения. Фуллова баба Счастхара! Если бы не она, сейчас бы я наслаждался прелестями желанной жены, а не размышлял, как избавиться от навязанной!

Чтобы успокоиться, глубоко дышу. Втягиваю в себя запахи первых дней лета: прогретой солнцем булыжной мостовой, распускающихся розовых кустов в палисадниках, нежных духов юных дев, спешащих по своим важным девичьим делам...

Люблю это время — одуряющая жара еще не высушила все вокруг, но уже согрела воздух, выгнав из него зимнюю стылость. Ветерок, долетающий с ледяных вершин Синих Хребтов, успевает по дороге слегка прогреться, но все еще пахнет снегом и холодом. Занятное сочетание.