Умник

Дмитрий Романофф

Умник

Глава 1. Детство и школа с математическим уклоном

Есть такой тип людей, которых не любят в школе. Не за похабные надписи на парте, не за драки на задворках спортзала и даже не за тупое упрямство. Нет. Их ненавидят за ясность ума. За то, что ты видишь ответ, когда другие ещё мучительно переваривают условие задачи. И самое главное в том, что ты не притворяешься. В этом был мой главный грех. Я не умел и не хотел играть в тупого.

Миссис Кларк, наша учительница по математике с лицом, всегда выражавшим лёгкое отвращение к реальности, написала на доске уравнение. Оно было сложным, с корнями и степенями и должно было занять у нашего девятого «Б» минут двадцать. Я увидел решение через три секунды. Да! Оно просто вспыхнуло в голове как лампочка.

Я выдержал паузу. Целых десять секунд. Рука сама потянулась вверх.

– Да, Винсент? – миссис Кларк произнесла моё имя так, будто я попросил у неё почку.

– X равен четырём, – сказал я ровным голосом.

В классе повисла тишина, которую нарушало лишь тиканье часов и тяжёлое дыхание чела с задней парты. Миссис Кларк медленно, не отрывая от меня взгляда, подошла к доске и начала решать задачу. Прошло пять мучительных минут, в течение которых я мысленно прокручивал в голове биржевые котировки, которые смотрел утром. Наконец, она, покраснев, вывела ту же четвёрку.

– Верно, – бросила она и в этом слове прозвучало обвинение.

Со звонком на перемену я засел в телефоне, проверяя биржевые сводки. Рядом пронеслась стайка одноклассников, один из которых намеренно толкнул меня плечом.

– Смотри, куда идёшь, умник хренов! – бросил он через плечо.

Это прозвище прилипло ко мне лет в двенадцать и стало таким же неотъемлемым как и дата моего рождения. Его произносили беззлобно, со смаком, с ненавистью и с завистью. Для всех я был «Грёбаным умником». Вначале это ранило. Потом я провёл анализ. Я был не таким как все и не интересовался дурацкими сериалами, дешёвым пивом на стадионе и тупыми розыгрышами в соцсетях. Моим развлечением были цифры. Да! Они рассказывали мне истории. Цена акции компании – это не просто цифра, а смесь страхов, надежд, ожиданий и глупостей тысяч людей. Я это видел и чувствовал.

На уроке по экономике, который вёл вечно восторженный молодой преподаватель, речь зашла о базовых принципах спроса и предложения. Он нарисовал на доске классический крестик двух кривых.

– Итак, рынок всегда стремится к точке равновесия, – рассказывал он, весь сияя.

Меня передёрнуло. Это была та самая ложь, которой кормят детей, чтобы не пугать их хаосом взрослого мира.

– Это не совсем так, – снова поднялась моя рука, будто сама по себе.

Учитель удивлённо поднял бровь. Я резал правду-матку и на его уроке.

– Пожалуйста, Винсент, просвети нас.

– Рынок не стремится к равновесию, – сказал я, чувствуя, как на меня устремляются десятки глаз. – Он стремится к панике, эйфории со стадным инстинктом. Равновесие – это краткий миг затишья перед бурей. Всё решают не законы, а эмоции толпы. А эмоциями можно и нужно управлять.

В классе снова воцарилась тишина. Не потому, что меня не поняли, а потому, что поняли слишком хорошо. Я говорил на языке силы и того, кто знает, где спрятаны настоящие рычаги.

– Интересная точка зрения, – с натянутой улыбкой сказал препод. – Но давай пока придерживаться учебника.

После уроков я шёл домой один по лужам. В кармане жужжал телефон. Сегодня падали мировые индексы, а я предсказал это ещё вчера, заметив странности в объёмах торгов. Я всегда был прав, когда дело касалось цифр. Они были моим единственным по-настоящему верным другом.

Меня ненавидели за то, что я был умнее других. Да! Только они даже не подозревали, насколько. Для меня весь мир был одним большим, бесконечно сложным уравнением денег, страхов и жадности. И уже тогда, в шестнадцать, я потихоньку начинал его решать.

***

Я должен отдать должное своим родителям, которые дали мне великолепное образование. Они умели видеть суть и разглядели во мне одержимость числами, когда мне было всего лет пять. Заметив мою склонность, меня отдали в школу с математическим уклоном, чтобы по‑настоящему раскрыть мои таланты. Называть её просто «математическим лицеем» или «гимназией» было бы неправильно. Моя школа стала настоящим окном в большой мир.

Вы думаете, мы целыми днями решали уравнения в частных производных? Нет. Хотя, конечно, было и это. Нашим секретным оружием был цикл «Мировые культуры и коммуникация». Пятнадцатилетним подросткам, чей горизонт ограничивался обычно районом и ближайшим торговым центром, преподавали этикет. Представляете? Да‑да, тот самый, с ножами и вилками. Нас учили, в чём разница между кантонским и мандаринским диалектами китайского, как вести светскую беседу на трёх языках и какие темы категорически нельзя поднимать за ужином с арабским партнёром. На уроках истории мы разбирали не столько даты, сколько экономические предпосылки великих географических открытий и финансовые механизмы Римской империи.