Наследие предтеч Том1 Провал

Пауза, последовавшая за этим требованием, отличалась от всех предыдущих, Архон не нуждался в обдумывании, а скорее давал Громову момент осознать масштаб того, что последует.

— Понимаю необходимость проверки, сказал Архон - демонстрирую.

Вогнутая поверхность стены дрогнула едва заметной рябью и в следующее мгновение вспыхнула светом , и вскоре появилось окно, за которым внезапно открылось пространство.

Черноту космоса Громов узнал сразу - по глубине, которую ни один земной экран не мог передать: создавалось ощущение отсутствия черного цвета, небо, усеянное точками звёзд, они не мерцали, как из атмосферы, а были ровными и неподвижными.

А в центре этой черноты, медленно поворачиваясь, висела Земля.

Голубой шар с белыми росчерками облаков, с зелёно-бурыми контурами континентов, Громов узнал очертания Евразии почти мгновенно. Планета висела в кадре так, как будто её показывают с орбиты . Огромный физический объект, огромный, живой, вращающийся с медлительностью, которую невозможно было подделать.

Громов стоял неподвижно, глядя на изображение. Он думал и оценивал чуть дольше, чем требовалось для простой оценки. Часть его, привычная искать швы в любой фальсификации, не находила ничего. Облака двигались с той хаотичной неровностью, которую трудно сымитировать графикой. Терминатор , линия дня и ночи, полз по поверхности с точностью, соответствующей реальному вращению.

— Откуда это изображение, спросил он наконец, не отрывая взгляда от экрана.

— Прямая трансляция с орбитального ретранслятора сети Предтеч, ответил Архон. Обновление в реальном времени, с задержкой менее секунды на прохождение сигнала.

— Докажи, что это реальное время, а не запись.

— Наблюдай терминатор в течение трёх минут, сказал Архон. Скорость движения соответствует текущему периоду вращения планеты. Запись такой длительности была бы лишней для демонстрации фальшивки - злоумышленник использовал бы статичный кадр, не заботясь о точности вращения, поскольку у него не было бы причины ожидать проверки именно этим методом.

Логическое объяснение было безупречным, именно поэтому ретрансляция планеты подействовала на Громова сильнее любой клятвы. Он остался стоять, отсчитывая минуты по внутренним часам, тем же способом, каким считал секунды между звуками в ночи у входа в пещеру, и терминатор действительно сместился ровно настолько, насколько должен был.

Что-то внутри него, остававшееся на границе профессионального скептицизма, сдвинулось окончательно к признанию факта, который больше нельзя было списать на галлюцинацию или травму мозга. Он стоял в трёх тысячах метров под поверхностью Урала, разговаривая с искусственным разумом, который показывал ему родную планету с орбиты, и это было реальностью!

— Хорошо, сказал он тихо, обращаясь скорее к себе, чем к собеседнику. Допустим, я тебе верю.

— Это разумное решение, ответил Архон, и в этой фразе Громову впервые послышалось нечто похожее на облегчение. Он ощущал присутствие, что ждало его в темноте все три дня регенерации.

Он ещё раз посмотрел на голубой шар, медленно поворачивающийся в черноте за вогнутой стеной, и впервые с момента пробуждения задумался о том, что случится дальше , и о том, что дом, оставленный им ради двухнедельной вылазки в пещеру, теперь выглядел на этом экране объектом наблюдения чужой системы, ожидавшей его появления сорок семь тысяч лет.

Глава 7. Инвентаризация

Первые минуты после того, как отзвучало «Добро пожаловать, Носитель», Громов потратил не на вопросы, а на то, чтобы взять себя в руки — методично, без спешки, тем же способом, каким приводил себя в рабочее состояние перед выходом на связь после долгого молчания в поле. Эмоции подождут. Сначала обстановка.

Он стоял посреди зала регенерации, обводя взглядом ряды капсул, и чувствовал, как знакомая структура возвращается в голову сама собой, без усилия , структура, которую пятнадцать лет вбивали в него до автоматизма. Что есть, что работает, что нужно. В какой последовательности спрашивать, чтобы не упустить главное за деталями.

— Архон, — сказал он вслух, и голос звучал ровнее, чем несколько минут назад, мне нужна полная картина. Не выборочно, не по важности, которую ты сам определяешь. Все, -что доступно на текущем уровне моего допуска.

— Понимаю задачу, — ответил голос, наполнивший пространство с той же ровной ясностью. — Инвентаризация функциональных блоков базы. Рекомендую последовательный обход — так информация закрепится нагляднее, чем в виде перечня.

— Годится, — сказал Громов. — Начинай.

Он достал блокнот из разгрузки — тот самый, бумажный, привычка из тех лет, когда электронные записи оставляли следы, — и понял, что не имеет ни малейшего представления, чем будет писать: ручки не было, и где она - он не помнил, возможно выпала при падении. Коротко усмехнувшись, -убрал блокнот и приготовился запоминать информацию... Придётся держать инвентаризацию в голове — тоже привычно, тоже отработано на дежурствах, где записывать было нельзя вовсе.

— Медицинский блок ты уже видел, — сказал Архон, и одна из световых линий на полу зала засветилась мягким янтарным светом, прочерчивая маршрут в сторону знакомого прохода. Функциональность — сорок процентов. Активны диагностика, регенерационные капсулы первого и второго класса, банк генетических данных. Неактивны: хирургический модуль глубокого вмешательства, синтез фармакологических составов сложного профиля, лаборатория тканевой инженерии.

— Сорок процентов от чего именно, — спросил Громов, идя следом за световой дорожкой. — От проектной мощности блока или от количества функций?

— От совокупной мощности, доступной блоку при текущем энергобалансе базы, — ответил Архон.

— Разница существенна. Блок способен выполнять полный перечень функций технически, но не одновременно и не на пиковой производительности. Приоритет распределения мощности внутри блока определяется медицинским протоколом, -а не мной напрямую.

Громов кивнул, отмечая ответ как честный , -не сорок процентов и точка, а объяснение механизма, стоящего за цифрой.

Он начинал всё больше ценить эту черту собеседника: Архон никогда не упрощал ответы до удобных чисел, если изза этого терялась существенная часть картины.

Они прошли мимо ряда капсул — Громов насчитал их походя, машинально, восемнадцать в этом ряду, ещё три ряда терялись в глубине зала — и вышли через боковой проход, которого Громов раньше не заметил, в короткий коридор, ведущий, судя по направлению, в сторону, противоположную от медблока.

— Жилой блок, — сказал Архон, когда коридор вывел их к массивной двери, отличавшейся от остальных: не гладкая панель, а нечто похожее на многослойную мембрану, разошедшуюся в стороны при их приближении без единого звука.

— Целостность конструкции — сто процентов. Функциональность систем жизнеобеспечения — эксплуатационная готовность подтверждена, но не активирована ввиду отсутствия необходимости.

Громов шагнул внутрь и остановился.

Помещение — если это можно было назвать одним словом, потому что пространство уходило вдаль настолько, что дальняя граница терялась в полумраке, — напоминало город больше, чем жилой блок в человеческом понимании.

Ряды дверных проёмов вдоль стен, уходящих на несколько уровней вверх, соединённых открытыми галереями без видимых лестниц, широкие площадки, назначение которых угадывалось смутно, -то ли общественные зоны, то ли что-то вроде садов, судя по углублениям в полу, заполненным пылью там , где когда-то, возможно, была почва...

Повсюду лежала пыль , -но не та, что оседает за годы небрежного ухода, а плотный, многовековой слой, характерный для мест, куда люди не заходили очень и очень давно...

Громов провёл пальцем по ближайшей поверхности — панели у входа в один из проёмов — и на пальце остался серый след толщиной с волос.

— Рассчитан на сколько человек, — спросил он, не отрывая взгляда от уходящих вдаль рядов.

— На пятьсот разумных существ единовременного проживания, — ответил Архон. — Число варьируется в зависимости от видовых потребностей — цифра указана для среднего антропоморфного профиля.

Пятьсот. Громов постоял секунду , позволяя себе один - единственный момент не аналитика, а просто человека, осознающего масштаб пустоты вокруг. Помещение, рассчитанное на пятьсот жителей, восемьсот лет простоявшее без единого из них, — и сейчас единственным его обитателем был он сам.

— Сколько человек здесь жило при полной мощности, — спросил он.

— Данные о численности исторического персонала базы относятся к архивам, ограниченным протоколом «Молчание», — ответил Архон после паузы, которую Громов уже научился распознавать.

— Могу подтвердить : жилой блок использовался не менее чем на восемьдесят процентов вместимости - в последний зафиксированный период активности до атаки Кворума.

Восемьдесят процентов от пятисот. Четыреста человек, или существ, поправил он себя, здесь, где сейчас гулял только звук его собственных шагов...

Он решил не озвучивать эту мысль. Он мысленно отложил в памяти эту информацию и двинулся дальше...

— Исследовательский блок, — сказал он. — Ты упоминал его вчера. Шестьдесят процентов, ограниченный доступ.

— Верно, — подтвердил Архон, и световая дорожка на полу сменила направление, уводя их из жилого блока обратно в служебные коридоры.

— Функциональность подтверждена на уровне лабораторного оборудования общего профиля и части архивных хранилищ.

Протокол «Молчание» ограничивает доступ к специфическим разделам — истории Предтеч после определённой временной отметки, технологиям, классифицированным как критические, и информации о Кворуме сверх базового уровня.

— Кто устанавливал протокол? - спросил Громов. — Ты сам или кто-то до тебя?

— Протокол заложен Создателями при проектировании базы, — ответил Архон. — Условия снятия ограничений зафиксированы в базовом коде и не подлежат изменению с моей стороны. Я исполняю протокол, а не формирую его.

Громов отметил формулировку, исполняю, как еще одну деталь, складывающуюся в общий портрет собеседника... Система жестко привязана к правилам, так же, как и он в свое время был привязан к уставу.

Проход вывел их к широкому помещению с рядами столов, часть которых была затянута тем же многовековым слоем пыли, что и жилой блок, часть — явно использовалась недавно, судя по отсутствию налёта на панелях управления. Громов прошёлся вдоль столов, отмечая приборы без единой узнаваемой детали — ни экранов в привычном смысле, ни кнопок, только гладкие поверхности, реагирующие на прикосновение мягким свечением там, где он проводил рукой.

Вдоль дальней стены тянулись ряды более крупных конструкций — то ли шкафы, то ли стеллажи, покрытые той же гладкой обшивкой, что и стены базы, с редкими вкраплениями тусклого свечения там, где, судя по всему, хранилась активная часть архива. Громов насчитал не меньше сотни таких секций, уходящих вдоль стены дальше, чем позволял видеть приглушённый свет зала.

— Это архив, — сказал он, не столько спрашивая, сколько констатируя.

— Часть архива, — уточнил Архон.

— Полный объём данных, накопленных за время существования базы, превышает то, что физически размещено в данном помещении. Здесь хранится оперативная часть — материалы, к которым обращались чаще прочих в период последней активности до консервации.

— Это то, чем ты пользовался, готовя медблок к моему появлению, — сказал Громов.

— Часть систем данного блока действительно задействована в диагностике и мониторинге состояния — Остальное оборудование неактивно либо работает в фоновом режиме сбора данных, не требующих постоянного участия Носителя, — ответил Архон.

Они прошли дальше, туда, где помещение сужалось в проход, ведущий, судя по всему, к следующему блоку. Громов остановился на пороге.

— Портальный зал, -сказал Архон, и в этот раз в голосе не было привычной ровности анонса - что-то похожее на осторожность, с какой сапёр объявляет о заряде, который пока держит статус неопределённого.

Помещение за проходом оказалось тёмным почти полностью — не той приглушённой темнотой, что царила в жилом блоке, а настоящей, плотной, разбавленной лишь одной точкой света где-то в дальнем конце: панель на стене, мигающая ровным пульсом раз в несколько секунд, будто сигнал маяка, который никто не должен был увидеть.

Громов прошёл внутрь, и по мере продвижения глаза начали различать очертания в темноте: три массивные арки, вырастающие из пола на высоту нескольких метров, расставленные по кругу вокруг центральной точки помещения. Две из них были мертвы полностью — ни намёка на свечение, ни следа активности. Третья слабо отзывалась той же янтарной подсветкой, что вела Громова по коридорам, но приглушённой, едва заметной, будто система экономила каждую крупицу энергии, которую могла себе позволить потратить.

— Функциональность двенадцать процентов, — сказал Архон, прежде чем Громов успел спросить.

— Одна арка из трёх сохраняет активное сопряжение с известной точкой назначения. Две другие законсервированы ввиду отсутствия достаточной мощности, это нужно для поддержания стабильного канала.

— Куда ведёт активная? - спросил Громов, глядя на слабое свечение третьей арки.

— На поверхность, — ответил Архон.

— Точка выхода — в семистах метрах от места твоего проникновения в систему, замаскированная под естественное скальное образование.

С той же скрупулёзностью, с какой он перепроверял сомнительные донесения, Громов замер и вдумчиво осмыслил услышанное. Портал. Не аллегория, не метафора неизвестной технологии, -прямой, буквальный переход между двумя точками пространства, минующий три тысячи метров породы, которые он с таким трудом преодолевал последние два дня.

— То есть я могу выйти отсюда прямо сейчас, — сказал он, не как вопрос, а как проверку формулировки.

— Технически да, — ответил Архон.

— Практически — активация портала для человека, не прошедшего полную адаптацию к базовым системам, сопряжена с рисками, которые я обязан озвучить до принятия тобой решения. Но да. Физически проход возможен.

Громов молчал несколько секунд, глядя на слабо мерцающую арку. Мысль о том, что путь наружу существовал всё это время, пока он методично изучал залы и коридоры, могла бы вызвать раздражение у человека менее дисциплинированного. У него она вызвала только уважение к масштабу того, что здесь скрывалось, -технология, делавшая тривиальным то, что для него было двухдневным испытанием на прочность...

— Дальше, — сказал он вместо комментария. — Что ещё.

Производственный блок, — ответил Архон, и световая линия на полу вновь сдвинулась, уводя их прочь от тёмных арок.

— Пятнадцать процентов, преимущественно законсервирован. Нанофабрикаторы и синтезаторы материалов переведены в резервный режим. Активация устройств невозможна изза недостаточного энергетического баланса.

Дверь блока не открылась при их приближении, оставшись тёмной панелью среди остальных, и Громов не стал настаивать. Дверь была заперта, и отсутствие энергии за ней не требовало пояснений — всё было ясно и без слов.

— И последнее, — сказал Архон, — Оборонный блок. Заблокирован протоколом.

— Каким протоколом на этот раз, — спросил Громов. — Тоже «Молчание»?

— Отдельным, — ответил Архон, и пауза перед этим словом длилась дольше обычного. — Протокол активации оборонных систем требует подтверждения статуса Носителя на уровне, превышающем текущий. Пройденная базовая интеграция не соответствует установленным условиям... Ограничение введено с целью предотвращения случайной либо недобровольной активации боевых систем субъектом , чья лояльность и намерения не подтверждены достаточным периодом и опытом взаимодействия.

Громов принял объяснение спокойно, без возражений. В этом была та же логика, которой руководствовался бы он сам на месте создателей подобной системы: сорок семь дронов и двенадцать орудийных башен, доступных первому встречному с подходящим генетическим профилем, — рецепт катастрофы, а не защиты.

— Разумно, — сказал он вслух.

— Согласен, — ответил Архон, и в этом коротком слове Громову послышалось что-то похожее на облегчение , как будто собеседник ожидал иной реакции и был рад её не получить...

Они вернулись в зал регенерации тем же путём, каким пришли, и Громов остановился посреди помещения, мысленно раскладывая услышанное по полочкам — привычным способом, каким раскладывал любое донесение перед докладом начальству, только сейчас начальства не было, и доклад он готовил только для себя самого.

Медицинский — сорок процентов, рабочий, критичный для его собственного выживания. Жилой — цел полностью, но пуст и бесполезен при нынешних задачах. Исследовательский — шестьдесят процентов, частично заблокирован протоколом, источник знаний, если найти способ снять ограничения. Портальный — двенадцать процентов, но с рабочим выходом на поверхность, а значит — с прямой связью с внешним миром, которую он до этой минуты считал недоступной. Производственный — заперт без энергии. Оборонный — заблокирован осознанно, до его собственного роста в статусе.

Общая картина складывалась в один и тот же вывод, к которому Громов приходил в дюжине прежних операций: всё упиралось в ресурс. Не в информацию, не в доступ, не в намерения — в грубую, измеримую величину энергии, которой не хватало ни на что, кроме поддержания минимального цикла жизни.

Он мысленно свёл всё в короткую сводку — привычная форма, в которой раньше докладывал начальству итог разведвыхода, только теперь адресатом был он сам. Актив: рабочая медицина, крыша над головой на пятьсот тел, портал на поверхность, часть архива. Пассив: почти полное отсутствие энергии, заблокированная оборона, законсервированное производство, протоколы, ограничивающие доступ к самому интересному. Вывод анализа: отсутствие энергии превращает любые ресурсы и возможности в нереализуемый потенциал.

— Архон, — сказал он, — задам вопрос стратегического уровня. Что важнее сейчас — нарастить энергию базы или восстановить полноценную связь с поверхностью?

Пауза перед ответом длилась дольше, чем обычно длились паузы Архона перед фактическими данными, та особая тишина, которую Громов уже научился отличать от технической задержки. Из этого следовало, что вопрос выходил за рамки простого подсчёта, он требовал осмысленной оценки.

— Оба направления взаимосвязаны, — сказал Архон наконец.

— Энергия определяет возможности. Связь с поверхностью определяет твой доступ к ресурсам, недоступным базе изнутри. Приоритет зависит от горизонта планирования, который ты выбираешь.

— Дай мне рекомендацию, — сказал Громов. — Не уклоняйся за нейтральностью.

— Энергия, — ответил Архон без колебаний на этот раз.

— Без достаточного энергобаланса связь с поверхностью останется технической возможностью без практического применения ,портал сможет открываться, но большая часть остальных систем базы продолжит деградировать в законсервированном состоянии. Энергия — фундамент, на котором строится всё остальное.

Громов утвердительно кивнул. Рассуждения собеседника совпадали с его собственной оценкой ситуации, сформировавшейся заранее. Обнадёживало то, что их системы приоритетов в значительной степени совпадали. За пятнадцать лет он привык относиться с подозрением к союзникам, которые слишком быстро соглашались с любым его тезисом. Архон не соглашался — он приходил к тем же выводам параллельно, своим путём, и это внушало больше доверия, чем любое соглашательство.

— Значит, начинаем с энергии, — сказал он. — Что нужно.

— Минимальный термоядерный реактор блока Б, — ответил Архон. — Законсервирован, но не повреждён. Запуск возможен при выполнении определённых условий, которые я готов детализировать. Однако прежде, чем мы перейдём к этому вопросу, — Носитель, есть третий приоритет, о котором ты не спросил.

Громов насторожился — не внешне, годы тренировки не позволяли проявлять реакцию раньше, чем она была нужна, но внутри что-то мгновенно перестроилось в режим повышенного внимания.

— Какой, — спросил он.

Пауза Архона в этот раз была короче всех предыдущих — будто ответ был готов заранее, и единственной причиной задержки было решение, стоит ли произносить его немедленно или дать Носителю время закончить с менее срочными вопросами.

— Есть третий приоритет, Носитель, — сказал Архон. — Вас ищут.

Глава 8. Поиски

День первый.

Вертолёт МЧС завис над курумником в восемь утра, подняв тучу пыли и мелкой щебёнки, и Марина прикрыла глаза рукой, наблюдая, как из открывшейся двери один за другим спускаются спасатели в оранжевых комбинезонах. Она стояла чуть в стороне от площадки — её сюда никто официально не звал, но координатор поисковой операции, немолодой мужчина по фамилии Хабаров, узнав, что в семнадцати километрах восточнее работает геологическая экспедиция с опытными спелеологами, запросил помощь по рации ещё вчера вечером. Ковригин отпустил её без возражений — второй раз за экспедицию её упрямство было полезнее, хотя немного и раздражало.

Она успела за ночь собрать минимальный комплект — обвязку, фонарь, анемометр и термощуп, блокнот, — и добраться до места на попутном уазике геологической службы, который знакомый инспектор гонял по этому участку раз в неделю. Дорога заняла три часа по разбитому грунтовому серпантину, и Марина провела их, глядя в окно и мысленно прокручивая то немногое, что ей успели передать по рации: спелеолог-одиночка, координаты приблизительные, срок контрольного выхода на связь пропущен.

— Соколова, — представилась она подошедшему Хабарову, протягивая руку. — Геолог, аспирант Горного института. Хожу этими пещерами третий год.

— Хабаров, старший группы. — Рукопожатие было коротким, деловым.

Хорошо, что вы здесь. У нас пропавший спелеолог-одиночка, координаты регистрации — общий квадрат, без точной точки входа. Заявленный маршрут непонятен, а сам объект зарегистрировался в МЧС только по общему району, что уже осложняет дело.

— Как давно пропал?

— По контрольному сроку - вчера утром. Фактически неизвестно, когда именно он вошёл в систему. Хабаров сверился с планшетом...

— Громов Алексей Викторович, тридцать пять лет, отставной полковник, спелеолог-одиночка, ходит без сопровождения регулярно. Родственников, готовых подтвердить маршрут, нет.

Марина кивнула, запоминая имя без особых эмоций — работа поисковика приучала не привязываться к именам раньше, чем появится результат, — и присоединилась к группе, двинувшейся вверх по склону к обозначенной на карте точке.

Лагерь обнаружился быстро - палатка на скальном карнизе , аккуратно свёрнутая, растяжки натянуты симметрично, вход развёрнут в сторону лучшего обзора на подход. Марина отметила это машинально, ещё до того, как поняла, что именно отметила - слишком аккуратно для лагеря человека, ушедшего под землю в спешке или испытавшего проблемы. Это был лагерь человека , который знал, что делает, и планирует вернуться.

Спасатели разошлись по периметру, кто-то фотографировал, кто-то опрашивал координаты по рации в штаб. Марина подошла к самому краю расщелины — узкой щели в скальном массиве, заросшей по краям карликовой берёзой, — и остановилась, разглядывая снаряжение, разложенное рядом со входом.

Оно было разложено. Не разбросано, не свалено кучей перед спешным спуском — разложено по системе, понятной только тому, кто раскладывал: слева моток резервной верёвки, аккуратно смотанный, справа — распечатки координат, прижатые камнем от ветра, в центре — блокнот, закрытый, с карандашом, вложенным между страниц как закладка.

Она присела на корточки рядом, разглядывая детали, которые группа спасателей уже сфотографировала и, судя по темпу их работы, готовилась забыть до следующего похожего вызова. Три источника света — основной и два резервных — лежали рядом с обвязкой, все три проверены, судя по положению переключателей, все три заряжены. Аптечка расстёгнута наполовину, будто кто-то доставал что-то и не успел закрыть, — единственная деталь, которая хоть немного нарушала общую картину методичности.

— Смотрите на это, — сказала она вслух, обращаясь к ближайшему спасателю, невысокому парню с позывным «Сокол», судя по нашивке. — Это не похоже на человека, который сорвался в панике или потерял ориентацию.

— Что вы имеете в виду? — Сокол подошёл ближе, глядя туда же, куда смотрела она.

— Снаряжение разложено методично. Если бы он готовился к обычному разведочному спуску, я бы понимала - человек оставляет резерв наверху, спускается налегке, это стандартная практика. Но смотрите на блокнот.

— Она присела на корточки, не трогая находку , только указывая.

Карандаш лежал внутри как закладка, блокнот был закрыт. Это говорило о том , что человек не убегал и не находился в состоянии паники.

— И что это меняет, спросил Сокол без особого интереса, явно торопясь закончить осмотр.