Антология Забайкальской мистики

Я шёл по старой тропе, что вилась между соснами, и всё чаще ловил себя на мысли, что она ведёт не туда. Тропа была знакомой — я ходил по ней с детства, знал каждый поворот, каждую корягу, каждый камень, выступающий из мха. Но сегодня она будто подшучивала надо мной: то сворачивала туда, где раньше был глухой бурелом, то выводила к болоту, которого здесь быть не должно.

«Опять леший блудит», — пробормотал я, вспоминая слова деда. Тот всегда говорил, что лес — не просто деревья и мох, а живой, внимательный мир, у которого есть свой хозяин, и этот хозяин не прочь посмеяться над человеком.

И тут тропа оборвалась. Просто исчезла, растворилась в высокой траве, которая вдруг стала выше человеческого роста, хотя ещё минуту назад её едва было видно под ногами. Я остановился, прислушиваясь, и в этой тишине услышал шаги — ровные, неторопливые, будто кто-то шёл рядом, но чуть позади, стараясь не наступать на сухие ветки.

— Кто здесь? — окликнул я, и мой голос прозвучал неестественно громко, как будто лес не хотел его принимать и выталкивал обратно, к моему горлу.

Из-за сосны вышел человек. Обычный, ничем не примечательный: в простой рубахе, с палкой в руке, в сапогах, заляпанных глиной. И лицо… знакомое. Слишком знакомое.

— Тимофей?! — выдохнул я, не веря своим глазам. Тимофей был моим старым товарищем, он утонул в прошлом году на переправе, и я сам помогал нести его гроб.

— А, здравствуй, сосед, — спокойно кивнул он и улыбнулся той самой улыбкой, которую я столько раз видел на деревенском празднике, когда он смеялся над какой-нибудь шуткой и щурил глаза. — Чего стоишь? Пойдём, тут недалеко.

— Ты… ты же… — я запнулся, чувствуя, как холод ползёт по спине, цепляясь за каждую мышцу, как когти.

— Чего «я»? — он снова улыбнулся, но на этот раз в улыбке мелькнуло что-то другое — не злое, не доброе, а просто чужое, как у человека, который забыл, как быть человеком. — Тропа тут путаная, я тебя выведу.

Он повернулся и пошёл вперёд, уверенно, будто знал каждый куст, каждую кочку. И я пошёл за ним. Не потому, что хотел, а потому, что ноги сами шагнули, будто их тянуло невидимой верёвкой.

Мы шли долго. Слишком долго для того, чтобы дойти до деревни. Тропа петляла, возвращалась, пересекала сама себя, и каждый раз, когда я пытался остановиться и оглядеться, Тимофей оборачивался, смотрел на меня своими спокойными, чуть прищуренными глазами и говорил:

— Не стой. Тут болото близко.

И я шёл.

Потом он вдруг остановился у старого пустого дома, который стоял на краю леса, давно заброшенный, с провалившейся крышей и окнами, похожими на пустые глазницы.

— Вот, тут посиди, переведи дух, — сказал он и толкнул дверь, которая скрипнула так, будто не открывалась сто лет.

Я хотел отказаться, но слова застряли в горле. Вместо этого я шагнул внутрь, и дверь за мной захлопнулась с глухим стуком, от которого зазвенело в ушах.

В избе было темно, пахло гнилым деревом и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, как запах давно умершего зверя. Я нащупал стену, провёл по ней рукой и вдруг понял, что стою не в избе. Я стою на ветке огромного дерева, высоко над землёй, а вокруг меня кружат вороны, хлопая крыльями и каркая так, будто смеются.

«Путник вместо лошади, которую ему якобы предлагает леший, обнаруживает себя сидящим на ветке дерева», — всплыли в памяти слова из старых рассказов.

Я закричал, но крик утонул в шуме ветра, который вдруг налетел, срывая листья и швыряя их мне в лицо. И тут я увидел его — не Тимофея, а настоящего хозяина леса.

Он стоял на соседней ветке, опираясь на посох, который был не из дерева, а из переплетённых корней, будто выросших прямо в его руке. Его лицо было человеческим, но только на первый взгляд: кожа казалась покрытой корой, глаза светились тусклым зелёным светом, а волосы были похожи на сухие ветви, в которых запутались листья и перья.

— Ну что, понравилось кататься? — проговорил он, и его голос звучал не как речь, а как шелест листвы, скрип деревьев и отдалённый вой волка, слитые в одно. — Я люблю смотреть, как люди удивляются.

Я попытался перекреститься, но рука не слушалась. Она поднималась, дрожала, но не складывалась в нужный жест.

— Не надо этого, — леший слегка наклонил голову, и на его лице промелькнуло что-то похожее на усмешку. — Ты мне не враг. Ты просто шёл не туда.

Он спрыгнул с ветки и приземлился на землю, будто и не был на высоте в несколько саженей. Подошёл ко мне и протянул руку.

— Держи.

В его ладони лежала мертвая белка — рыжая, пушистая, с остекленевшими блестящими глазами.

— Это тебе, — сказал леший. — В знак дружбы. Охотникам я тоже приношу белок. Но помни: если не успеешь ободрать её до рассвета, она оживёт и убежит. Таков порядок.

Я взял белку, чувствуя, как её тёплое тельце дрожит в моей руке.

— Зачем ты это делаешь? — прошептал я.

— Потому что могу, — просто ответил он. — И потому что мне интересно. Лес большой, а людей мало. Хочется иногда поговорить.

Он помолчал, глядя куда-то в сторону, будто прислушиваясь к чему-то, чего я не мог услышать.

— Но если будешь злиться на своих детей и кричать: «Хоть бы тебя леший унёс», — он посмотрел на меня, и в его зелёных глазах мелькнуло что-то серьёзное, почти печальное, — я могу и вправду унести. Слова имеют вес. Особенно в лесу.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— А за эту услугу, — он кивнул на белку, — ты мне отплатишь. Принеси завтра на опушку краюху хлеба, щепотку соли и кружку молока. Это не много. Но это знак, что ты помнишь, кто хозяин здесь.

С этими словами он повернулся и пошёл прочь, растворяясь в темноте, становясь частью леса: его тень сливалась с тенями деревьев, его шаги превращались в шорох листвы, а голос — в шёпот ветра.

Когда он исчез, я снова оказался на тропе, недалеко от деревни. В руке у меня была белка, живая и тёплая. А над лесом уже занималась заря, и первые лучи солнца скользили по верхушкам сосен, обещая, что день будет обычным.

Но я знал: ничего уже не будет как прежде. Я видел хозяина леса, говорил с ним, принял его дар. И теперь лес смотрел на меня не как на случайного путника, а как на того, кто знает его тайну.

Я прижал белку к груди, чувствуя, и пошёл к деревне. Солнце поднималось всё выше, и я надеялся, что успею ободрать белку до рассвета. Иначе она оживёт и убежит — и это будет не просто потеря добычи, а знак, что леший больше не считает меня своим.

А на опушке, как и было велено, я оставил краюху хлеба, щепотку соли и кружку молока. И когда я уходил, мне показалось, что в кустах мелькнул рыжий хвост — то ли

белки, то ли чего-то другого, что наблюдало за мной из тени и ждало своего часа.

История 5.

Водяные чертенята

Над рекой висела такая густая, почти осязаемая тьма, что казалось, будто сама ночь была не отсутствием света, а древней, равнодушной субстанцией — тяжёлой, холодной, способной проникать под кожу и сковывать кровь. Воздух был пропитан запахом сырого камня, прелой листвы и той особой, едва уловимой горечью, которая появляется там, где мир на мгновение сдвигается с привычной оси, и сквозь его трещины просачивается нечто иное, более древнее и безжалостное.

Я сидел напротив Ефима, охотника из Дуроевской станицы, в низкой избе, пропахшей дымом, старым деревом и чем-то ещё — чем-то, что не принадлежало человеческому быту, а скорее напоминало запах грозовой ночи, когда воздух становится тяжёлым и густым, словно перед ударом молнии. За окном шевелилась темнота, и её движение не было похоже на ветер — скорее на чьё-то неторопливое, внимательное присутствие.

— Ты говоришь, что видел чертенят, — пробормотал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, будто речь шла о чём-то обыденном, а не о вещах, от которых у разумного человека должны вставать дыбом волосы. — Но ведь это детские сказки.

Ефим медленно покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на горькое понимание человека, который слишком поздно осознал, что мир куда сложнее и страшнее, чем ему хотелось верить.

— Сказки, — проговорил он тихо, не глядя на меня, а будто вглядываясь в ту самую тьму, что когда-то сомкнулась над рекой. — А я думал так же. Пока не оказался один на берегу, когда небо разверзлось, и сама стихия будто сошла с ума.

Он помолчал, словно снова переживая тот вечер, который давно должен был стереться из памяти, но вместо этого только глубже врезался в неё, как зарубка на старом дереве.

— Река текла между скалами, — начал он, и голос его звучал теперь не как рассказ, а как свидетельство, которое нельзя ни опровергнуть, ни забыть. — Местами скалы отступали, образуя зелёные луга, такие яркие, что казались почти неестественными, будто сама земля в этих местах была окрашена не травой, а каким-то иным, чуждым светом. Я был в лесу, охотился, и вдруг небо потемнело, как будто кто-то накинул на него чёрное полотно. Дождь хлынул стеной, ветер вздымал волны на реке, и казалось, что сама вода взбунтовалась против неба.

Я наклонился вперёд, чувствуя, как холод сжимает грудь.

— И тогда ты укрылся под навесом?

— Да, — кивнул Ефим. — Под старым каменным выступом, где когда-то, говорили старики, приносили жертвы древним духам. Я не верил в эти сказки, но в тот момент был рад любому укрытию. Сумерки опустились на землю, а гроза бушевала по-прежнему. И вот тогда я заметил их.