Между чувствами и разумом: психология сексуального желания. Влечение, любовь, верность как биологические программы

Что делает эту гипотезу интересной, так это её практическое следствие. Если способность считывать эмоции — это не «мягкость» и не «сентиментальность», а самостоятельный, эволюционно закреплённый инструмент выживания группы, тогда женщина, которая точно чувствует, когда партнёр злится ещё до того, как он сам это осознал, занимается не «излишней эмоциональностью». Она занимается работой, которую её предки выполняли тысячи поколений подряд, просто без зарплаты и без благодарности в конце дня.

Забавно, что именно этот навык мужчины исторически называли «непостижимой женской логикой» — вместо того чтобы признать очевидное: они просто не всегда успевали заметить сигналы, которые женщина считала ещё три реплики назад.

Грамотная речь и её роль в отборе

Есть один способ произвести впечатление, который не требует ни статуса вожака, ни угла кабинета, ни даже особенно привлекательной внешности, — открыть рот и сказать что-то по-настоящему остроумное в нужный момент. Если вы когда-нибудь наблюдали, как самый обаятельный человек в компании — не самый красивый, не самый богатый, а именно тот, кто лучше всех говорит, — собирает вокруг себя внимание, будто бесплатно раздаёт что-то дефицитное, поздравляем: вы наблюдали работу ещё одного очень древнего механизма отбора.

Эволюционный психолог Джеффри Миллер выдвинул идею, которая звучит почти как комплимент всем, кто когда-либо блистал остроумием на первом свидании: язык, юмор, способность к импровизации и художественному высказыванию могли развиваться у людей во многом так же, как павлиний хвост, — не потому что это было строго необходимо для выживания в духе «добыть еды», а потому что это было эффектной, честной демонстрацией качества нервной системы. Сымпровизировать остроумную шутку экспромтом невозможно подделать так, как можно подделать дорогой костюм, — для этого нужен работающий, быстрый, гибкий мозг прямо здесь и сейчас, без права на дубль.

Это, кстати, отличная новость для всех, кого природа обделила ростом, симметричным лицом или впечатляющей должностью. Уверенная, грамотная, остроумная речь — это сигнал, который можно тренировать, в отличие от скул. И это же, чуть менее приятная новость для тех, кто рассчитывал компенсировать отсутствие содержания одной лишь эффектной внешностью: рано или поздно наступает момент, когда нужно что-то сказать, — и вот тут подделка заканчивается.

Языковая демонстрация в этом смысле похожа на фокус, который исполняют вживую, без права на монтаж: либо мозг прямо сейчас производит что-то неожиданное, живое и меткое, либо нет — и это видно моментально, без пересъёмки дублей. Именно поэтому неловкое молчание после плоской шутки ощущается почти физически некомфортным: это не просто неловкость, это, вероятно, тот самый древний механизм отбора молча выносит вердикт в реальном времени.

Так что если вы когда-нибудь ловили себя на том, что симпатия к человеку резко выросла после одной удачной фразы, брошенной в разговоре, — не списывайте это на «слабость к остроумным». Вы просто засвидетельствовали в прямом эфире работающую, здоровую нервную систему. Собственно, ради этого доказательства эволюция и заставила человека так реагировать на хорошую шутку.

— Значит, меня всегда будет тянуть к статусу, даже если умом я против?

— Тянуть — скорее всего, да. Остаться рядом или уйти — решаете уже вы сами, и решаете головой, а не рефлексом. Это ровно та зона, где разуму наконец достаётся право голоса.

Глава 3. Три опоры мужского влечения

Мужское желание — не каприз. Это старый калькулятор, который никто не выключил.

Фертильность

Скажем прямо, без реверансов в сторону современной деликатности: мужское влечение исторически было настроено как довольно бесцеремонный сканер репродуктивного потенциала. Это неприятно слышать в эпоху, когда принято ценить друг друга за личность, а не за параметры тела. Но эволюция не читала современных статей про бодипозитив — она собирала статистику на протяжении сотен тысяч лет и делала выводы задолго до того, как кто-либо додумался обидеться на результат.

Самое известное и, честно говоря, самое неловкое в цитировании исследование на эту тему принадлежит психологу Девендре Сингху, который в девяностых годах показал: мужчины в самых разных культурах — от США до Индонезии — стабильно оценивают как наиболее привлекательное соотношение талии к бёдрам около 0,7, независимо от общего веса тела женщины. То есть дело не в стройности как таковой, а именно в пропорции — форме песочных часов. Сингх и его коллеги связывают это с тем, что именно такое соотношение статистически коррелирует с уровнем эстрогена, регулярностью овуляторного цикла и, соответственно, более высокой вероятностью зачатия. Мужской мозг, если называть вещи своими именами, тысячелетиями натренировался считать эту пропорцию не потому, что кто-то учил его моде, а потому что она статистически работала.

То же самое касается симметрии лица и тела — предмета исследований биологов Рэндольфа Торнхилла и Стива Гангестада, которые показали, что более симметричные лица воспринимаются как более привлекательные в культурах по всему миру, и связали это с устойчивостью организма к болезням и паразитам в период внутриутробного развития: сбои в развитии обычно проявляются именно асимметрией. Симметричное лицо — это, грубо говоря, справка о нормально прошедшем эмбриональном развитии, которую организм выдаёт сам себе, без нотариуса.

Ваше тело в этом смысле работает как рекламный щит, который вы не заказывали и текст для которого не согласовывали, — оно транслирует сигналы о фертильности и здоровье вне зависимости от того, что вы сами думаете о собственной внешности. И совершенно неважно, разделяете ли вы сознательно идею, что молодость и симметрия что-то «значат»: считывающий механизм в мозге напротив вас работает не по вашему согласию.

Это, безусловно, неудобная правда для романтического мировоззрения. Но в ней есть и облегчение: если вас когда-либо оценивали в первую очередь по внешности, это было не проявлением чьей-то поверхностности лично к вам — это работал древний, слепой к личности алгоритм, которому в общем-то было бы всё равно, кто именно перед ним стоит, лишь бы пропорции сходились.

Новизна

Есть один анекдот из мира биологии, слишком хороший, чтобы его не рассказать, хотя историки спорят о его точности. По легенде, президент США Калвин Кулидж с супругой посещали птицеферму. Первая леди, увидев, с какой частотой петух спаривается с курами, спросила у фермера, может ли он передать это наблюдение президенту. Фермер передал. Кулидж уточнил: «А всегда с одной и той же курицей?» — «Нет, каждый раз с новой», — ответил фермер. «Передайте это миссис Кулидж», — сказал президент.

Байка политическая, но термин, который она подарила науке, — совершенно реальный и активно используется в поведенческой биологии по сей день: «эффект Кулиджа» — резкое возобновление сексуального интереса самца при появлении новой самки, после того как интерес к прежней партнёрше уже заметно угас. Впервые в лабораторных условиях его задокументировали на крысах ещё в 1963 году исследователи Уилсон, Кюн и Бич, и с тех пор эффект многократно подтверждался у самых разных видов млекопитающих.

У человека дело не только в поведении — дело в нейрохимии, которую можно увидеть напрямую. Исследование Нико Бунзека и Эммрих Дюзель 2006 года с помощью фМРТ показало: сама по себе новизна стимула — вне зависимости от его содержания — усиливает активность дофаминовых центров мозга, в частности области среднего мозга, связанной с системой вознаграждения. Проще говоря, мозгу физически интереснее то, чего он ещё не видел, чем то, что он уже выучил наизусть — и это работает далеко за пределами романтики: то же происходит, когда вы листаете ленту соцсетей в поисках следующего поста, хотя предыдущие десять не принесли вам ничего особенно ценного.

За годы практики я слышал одну и ту же фразу столько раз с самыми разными лицами, что она давно перестала звучать как редкое признание. «Я по-прежнему люблю жену, но больше не хочу её — и мне очень стыдно об этом говорить». Один клиент, женатый почти пятнадцать лет, произнёс это едва ли не шёпотом, будто признавался в чём-то постыдном, и сам же поспешил вынести себе приговор: значит, разлюбил, значит, выбрал не того человека, значит, дело в браке. Я спросил напрямую: а бывает ли у него живой интерес к абсолютно новому человеку — коллеге, случайной попутчице, просто лицу в разговоре на конференции? Он смутился и признал — да, бывает, регулярно и без всякого усилия с его стороны. Вот тогда и стало ясно: проблема была не с влечением как таковым. У него было совершенно здоровое, ожидаемое угасание интереса к предсказуемому — и абсолютно нетронутый интерес к новому. Просто одно он называл любовью, а другое — изменой самому себе.

Отсюда — не самый приятный, но логичный вывод: угасание влечения к привычному партнёру — не приговор отношениям и не значит, что чувства были ненастоящими. Это тот же самый дофаминовый механизм, который заставляет вас скучать по третьему подряд просмотру любимого фильма, даже если фильм по-прежнему хорош. Мозг в принципе так устроен: он платит больше за то, что происходит впервые, — вне зависимости от объективного качества происходящего.

Означает ли это, что верность обречена биологией по умолчанию? Нет — и именно об этом я подробно расскажу в главе про моногамию, ближе к концу книги. Но было бы нечестно делать вид, что этого механизма не существует, только потому, что признавать его неудобно. Быть честным сейчас — единственный способ потом не удивляться самому себе.

Доступность

Третья опора — самая спорная из всех, и будет честнее сразу это признать, вместо того чтобы выдавать её за такой же прочный факт, как соотношение талии к бёдрам. Идея звучит соблазнительно просто: если тело настроено считывать фертильность и новизну, логично предположить, что оно также способно считывать сиюминутную готовность партнёрши к зачатию — то есть примерно угадывать фазу её цикла.

В двухтысячных и особенно в десятых годах вышла целая серия исследований — их принято объединять под названием «гипотеза овуляторного сдвига», одним из главных авторов которой была психолог Марта Хэселтон. Отдельные работы утверждали, что в дни, близкие к овуляции, женщины сообщали о повышенном интересе выглядеть привлекательнее, выбирали более откровенную одежду или демонстрировали иные едва уловимые изменения поведения, а мужчины в экспериментах якобы точнее угадывали фазу цикла по голосу или запаху.

Смелость этой книги в другом месте — не в том, чтобы выдать спорную гипотезу за доказанный факт только потому, что она красиво ложится в общую картину. У гипотезы овуляторного сдвига в последние годы серьёзные проблемы с воспроизводимостью: несколько крупных повторных исследований с большей выборкой не смогли надёжно подтвердить исходные эффекты, а часть научного сообщества сейчас относится к этой области с заметным скепсисом. Так что перед вами ровно тот случай, о котором предупреждает правило этой книги: гипотеза интересная, эволюционно правдоподобная, но не установленный факт — и я подаю её именно так.

Что при этом остаётся более надёжным и куда менее спорным — это сама общая идея сигналов готовности, просто не обязательно завязанных строго на цикл. Уверенная поза, прямой взгляд, инициатива в разговоре, лёгкость физического контакта — всё это работает как своего рода светофор, который мозг считывает задолго до того, как происходит любой сознательный разговор о намерениях. Зелёный свет считывается не потому, что кто-то «слишком доступен» или «недостаточно сдержан», а потому что открытые сигналы физически легче интерпретировать, чем закрытые, — банальная и не особенно романтичная правда о работе человеческого восприятия.

Отсюда простой, но важный вывод для всей этой опоры: доступность — не показатель того, сколько человек «стоит» или насколько он нравственен. Это просто один из считываемых факторов влечения, наравне с ростом или голосом.

Но у этой лёгкости, с которой включается мужское желание — правильная пропорция, свежее лицо, уверенный голос, — есть асимметрия, которую я нарочно придержал до конца главы. Спутать один вечер с другим мужчине почти ничего не стоит. У человека, для которого ошибка означает не потерянный вечер, а девять месяцев, которые не отмотать назад, счётчик включается совсем иначе.

— Так что, женщины биологически расчётливее мужчин?

— Не расчётливее. Просто игра, в которую их бросила эволюция, всегда шла на куда более крупную ставку.

Глава 4. Женская стратегия выбора

Природа не спешит там, где на кону — девять месяцев.

Бессознательные критерии женского выбора

Если бы у природы был отдел кадров, к мужчинам и женщинам в нём применяли бы принципиально разные критерии найма — и дело вовсе не в двойных стандартах, а в том, что ставки в игре у них исторически были несопоставимы. Мужской вклад в зачатие занимает, будем откровенны, считаные минуты и биологически почти ничего не стоит. Женский вклад — это девять месяцев беременности, роды, которые до появления современной медицины были одной из главных причин смертности молодых женщин, и затем годы кормления и заботы. Ставить эти два вклада на одни весы — всё равно что сравнивать ставку в рубль и ставку в квартиру и удивляться, почему второй игрок тщательнее читает договор перед подписанием.

Именно эту асимметрию в 1972 году формализовал биолог-эволюционист Роберт Трайверс в своей теории родительского вклада: пол, который вкладывает в потомство больше ресурсов — времени, энергии, физиологического риска, — эволюционно вынужден быть придирчивее при выборе партнёра, потому что цена ошибки для него несравнимо выше. У большинства видов млекопитающих это женский пол, и человек — не исключение из общего правила, при всей человеческой любви считать себя исключением из всех правил сразу.

Справедливости ради, у этой теории есть предыстория, которую любят припоминать критики: ещё в 1948 году генетик Ангус Бейтман изучал плодовых мушек-дрозофил и показал, что репродуктивный успех самцов сильно растёт с числом партнёрш, а у самок практически не растёт после определённого момента — отсюда и вывод о разной «выгодности» разборчивости для полов. Тут стоит сразу же вставить отрезвляющую оговорку: дрозофилы — прекрасный модельный организм для генетики, но не самый убедительный ориентир для человеческих свиданий, и прямой перенос выводов с мушек на людей подвергался справедливой научной критике за избыточное обобщение. Я использую эту историю не как доказательство, а как показательный пример того, откуда вообще взялась сама идея — и напоминание, что даже хорошая теория нуждается в проверке на собственном виде, а не только на модельном.

У человека, в отличие от большинства млекопитающих, есть существенное осложнение всей этой красивой схемы: мужчины тоже вкладываются в потомство — приносят еду, защищают, годами участвуют в воспитании. Это не отменяет базовую асимметрию стартовых ставок, но существенно её усложняет, и именно поэтому человеческие стратегии выбора партнёра — это не голая копия дрозофильей логики, а куда более гибкая система, о которой я говорю на протяжении всей этой книги.

Есть подруга, которая находится в каждой компании, — та, которую там давно, вполголоса и с лёгким сочувствием называют «слишком разборчивой». За последний год у неё три свидания подряд закончились на втором часу одной и той же фразой, сказанной кому-то по телефону уже по дороге домой: «Он хороший, но что-то не то». Друзья за соседним столиком в этот момент обычно закатывают глаза и меняют тему. Никто не спрашивает, что именно было «не то», — потому что ответ обычно звучит слишком расплывчато для разговора и слишком конкретно для тела, которое его почувствовало за один вечер.

Практический вывод простой: если вас когда-либо называли или вы сами себя называли «слишком разборчивой», возможно, дело не в завышенных ожиданиях, а в том, что вы интуитивно и совершенно оправданно играете за столом с более высокими ставками, чем ваш собеседник. Осторожность здесь — не каприз. Это разумная стратегия игрока, которому, в отличие от партнёра, действительно есть что терять.

Запах и иммунная совместимость

Вот вам сцена, которая случалась почти с каждым: вы обнимаете человека и ловите себя на мысли, что его запах вам почему-то невероятно приятен — настолько, что хочется остаться в этом объятии чуть дольше необходимого. Вы не можете объяснить это словами. «Просто нравится, как он пахнет» — это, кажется, максимум, на что способно ваше сознание. И это тот самый редкий случай, когда наука способна объяснить романтический момент куда точнее, чем сама романтика.

Классический эксперимент на эту тему провёл швейцарский биолог Клаус Ведекинд в Бернском университете в 1995 году — исследование, которое с тех пор с некоторой иронией называют «экспериментом с потными футболками». Мужчин просили спать несколько ночей в одинаковых хлопковых футболках без использования парфюма и дезодорантов, после чего женщин просили понюхать эти футболки и оценить запах по привлекательности. Результат: женщины стабильно предпочитали запах мужчин, чей набор генов главного комплекса гистосовместимости (MHC) — той самой системы, что отвечает за распознавание чужеродных клеток иммунитетом, — отличался от их собственного набора сильнее всего. Организм, по сути, тестировал потенциального партнёра на иммунную совместимость через нос, не спрашивая разрешения у обладательницы этого носа.

Логика здесь довольно элегантная: потомство от родителей с более разнообразным MHC-профилем получает более широкий и устойчивый набор иммунных инструментов против инфекций — грубо говоря, генетическое разнообразие иммунной системы работает как более широкая страховка от будущих болезней ребёнка. Нос в буквальном смысле оценивал будущую медицинскую страховку потомства, пока хозяйка носа думала, что просто оценивает одеколон.

Есть у этого исследования и отдельный забавный поворот, который часто упускают в популярных пересказах: в дополнительном анализе того же эксперимента у женщин, принимавших оральные контрацептивы, предпочтение разворачивалось в противоположную сторону — они чаще выбирали запах мужчин с более похожим, а не отличающимся MHC-профилем. Гормональная контрацепция, судя по всему, способна временно сбивать этот тонкий обонятельный тест на совместимость — что превращает старую шутку «на таблетках у меня изменился вкус на мужчин» в куда менее шуточное биохимическое наблюдение, чем предполагала сама шутка.

Практический вывод для читательницы: если запах партнёра кажется вам необъяснимо притягательным — или, наоборот, что-то в нём неуловимо отталкивает, хотя в остальном человек кажется идеальным, — не спешите искать логичное объяснение на уровне характера или совместимости взглядов. Вполне возможно, что ваш нос уже провёл экспертизу, до которой сознание пока не добралось. И, как выясняется, у этой экспертизы неплохая научная репутация.

Почему женщины романтизируют силу и статус

В 1989 году эволюционный психолог Дэвид Басс сделал то, что редко удаётся кому-либо в общественных науках: он опросил более десяти тысяч человек в 37 культурах по всему миру — от Замбии до Западной Германии, от Ирана до Индонезии — о том, что они ценят в потенциальном партнёре. Учитывая, насколько редко представители 37 разных культур вообще в чём-либо синхронно соглашаются, результат выглядит почти подозрительно аккуратным: в подавляющем большинстве обследованных культур женщины стабильно придавали финансовым перспективам и социальному статусу партнёра значимо больше веса, чем мужчины — вне зависимости от того, идёт ли речь об обществе с высоким гендерным равенством или без него.

Это не означает, что женщины повсеместно расчётливы, а мужчины повсеместно бескорыстны, — интерпретировать данные Басса как обвинение в меркантильности было бы так же неточно, как обвинять барометр в том, что на улице идёт дождь. Речь о статистической закономерности, которая имеет вполне прослеживаемое эволюционное происхождение: в среде, где выживание потомства напрямую зависело от доступа к ресурсам и защите, партнёр с более высоким статусом исторически означал более высокие шансы для детей дожить до взрослого возраста. Женщина, которая интуитивно ценила статус и способность обеспечивать, в среднем оставляла больше выживших потомков, чем та, что ориентировалась исключительно на, скажем, чувство юмора в чистом виде (хотя, как уже говорилось в главе про ранг, хорошее чувство юмора — тоже неплохой сигнал качества нервной системы, так что одно другому исторически не мешало).

Есть и более приземлённое, физиологическое измерение того же механизма: исследования голоса, в частности работы психолога Дэвида Патса, показывают, что более низкий тембр мужского голоса — связанный статистически с более высоким уровнем тестостерона — воспринимается женщинами как более привлекательный и ассоциируется с более высоким воспринимаемым статусом и доминантностью. Проще говоря: если вам когда-либо необъяснимо нравился низкий, уверенный голос по телефону ещё до того, как вы увидели его обладателя, — поздравляем, ваша слуховая система уже провела экспресс-оценку статуса, не дожидаясь визуального подтверждения.

Здесь важно вернуться к главному правилу этой книги: ни статус, ни голос, ни финансовые перспективы — не осознанный критерий женского выбора «по расчёту» в вульгарном, циничном смысле, который так любят вкладывать в это слово авторы статей про «меркантильных женщин». Это фоновый, унаследованный сигнал, работающий на уровне влечения, а не таблицы в блокноте с колонками «доход» и «перспективы». Женщина, которую тянет к уверенному, состоявшемуся мужчине, не «продаёт себя подороже» — она использует ровно тот же механизм оценки, что работал у её прапрапрабабушки, просто прапрапрабабушка оценивала способность добыть мамонта, а не оплатить ипотеку.

Романтизация силы и статуса — это, по сути, страховой полис, который выписан не юристом, а инстинктом.

Но если один только нос и один только слух способны провести настолько подробную экспертизу кандидата ещё до первого осознанного слова, закономерно спросить: а что в это время успевают доложить все остальные органы чувств, которые я здесь пока даже не упоминал?

— Так у меня, получается, есть встроенный детектор, а кнопки к нему нет?

— Кнопки нет. Зато индикаторов у него куда больше, чем нос и голос, — и большинство из них вы никогда не рассматривали по отдельности.

Глава 5. Коды красоты и сигналы влечения

Красота — это не мнение. Это сообщение, которое тело отправляет раньше, чем разум успевает его прочитать.

Симметрия и маркеры здоровья

Есть эксперимент, который каждый раз слегка оскорбляет чувство собственной уникальности, но именно поэтому его стоит знать. В 1990 году психологи Джудит Лэнглуа и Лори Роггман взяли фотографии множества разных лиц, усреднили их с помощью компьютерной программы — буквально смешали черты десятков случайных людей в одно составное лицо — и показали результат испытуемым. Логично было бы ожидать, что «усреднённое», «никакое» лицо покажется людям блёклым и невыразительным. Произошло ровно обратное: чем больше лиц участвовало в усреднении, тем более привлекательным казалось итоговое составное лицо — вплоть до того, что оно нередко оценивалось выше, чем большинство исходных, вполне живых лиц, из которых оно было собрано.

Эволюционное объяснение довольно логично, хоть и звучит менее романтично, чем хотелось бы: усреднённое лицо статистически дальше от любых генетических отклонений, мутаций и аномалий развития. Экстремальные, «особенные» черты — те самые, которые модельные агентства ценят на вес золота, — с эволюционной точки зрения куда чаще коррелируют с редкими и потенциально проблемными генетическими вариациями. Проще говоря: ваше лицо не обязано быть журнальной обложкой, чтобы мозг незнакомца прочитал в нём сигнал «здесь, вероятно, всё в порядке с генетикой» — для этого достаточно быть достаточно близким к статистической норме вида.