Поминки

Теряясь в настоящем, люди вспоминали о корнях, и советский народ распался на десятки тех народов, из каких был когда-то слеплен. Или сплетён. Границы между республиками, которые раньше и не замечали, стали важными; оказалось, их определили несправедливо. Армяне стали мешать азербайджанцам, а азербайджанцы армянам, месхетинцы узбекам, киргизы таджикам. И всем им – русские.

Из друзей русские мгновенно превратились в оккупантов.

Ну, наверное, не мгновенно. Тлело. Но тление может остыть, а может стать пламенем, если подбросить горючего. Здесь вот стало, превратилось в пожар…

Один очень популярный литератор, имя которого теперь лучше не произносить, не так давно, хотя и в иной уже реальности – в своей программе на не существующей теперь радиостанции – сказал: плохо, что нынешние писатели увязли в девяностых, в еле выживающих родителях, в заброшенных детях, выясняют отношения со своим детством. Скучно, мол. И добавил, что ждет, когда я, Роман Сенчин, начну писать фантастику.

Да, он меня ценит. Или ценил. В последние месяцы многое обесценилось или, наоборот, выросло в цене. Некоторые считают, что в России остались одни подонки, а последние нормальные уехали в феврале–марте. А здесь считают с точностью до наоборот.

Тогда же – «не так давно» – всё еще было более-менее, еще можно было думать о литературных стратегиях и тактиках. И, услышав сначала в эфире эти слова, а потом перечитав на сайте радиостанции, я всерьез задумался. Действительно, тридцать с лишним лет пишу, по сути, об одном и том же. Как раз о девяностых – если даже действие происходит в нулевые и десятые, о родителях, которые в девяностые еле выживали и еще умудрялись помогать моей семье, о деревне, в которой мы оказались, потеряв квартиру в те самые девяностые; да, выясняю отношения со своим детством, своей юностью, теперь вот какой-то странной взрослостью. Да, пора, показалось мне, всерьез попытать силы в другом жанре. Хоть на время покинуть эту свою исповедальность, то откровенную, то слегка прикрытую нехитрыми приемами вроде повествования от третьего лица.

В фантастике у меня наверняка ничего не получится, а вот антиутопию можно придумать. Тем более мыслишки есть, давно уже во мне поселились, не очень просятся становиться сюжетами, но и не забываются… Ну и антиутопии ведь неплохо читают – книги этого жанра в основном и занимают первые строчки рейтингов продаж, и в премиальных списках они главенствуют.

Но тут случилось двадцать четвертое февраля. И мыслишки про антиутопии, и наброски новых исповедальных вещей полетели в мусорный контейнер, который занимает всё больше места в моей голове.

О чем писать во время таких событий, какие происходят сейчас? Не в смысле постов в соцсетях, не рифмованных агиток, а в прозе, поэзии. Никто из нас, проживших большую часть жизни в относительном мире, кажется, этого не знает.

Странные события. Их с первого дня стали сравнивать с Великой Отечественной. Тоже «нацисты», тоже «защита Отечества», те же названия населенных пунктов и рек в сводках боевых действий…

В отличие от некоторых моих литературных сверстников, я не чувствую себя новым Эренбургом; я не хочу быть военкором, а тем более штурмовать Харьков, Гуляйполе или Изюм. Мне полтос, я живу в Екатеринбурге, я отслужил в армии больше тридцати лет назад и был уволен в звании рядового; я недавно похоронил родителей, и у меня вскоре должна родиться дочка. О чем мне писать?..

В феврале я закончил рассказ, который начал еще осенью, когда родители были живы, – о пятидесятилетнем сыне, который приехал ухаживать за старыми, заболевшими матерью и отцом. Хотя и от третьего лица повествование, и есть придуманные детали биографии персонажей, но автобиографический рассказ, чего уж там. Мой герой кормит мать и отца буквально с ложечки, лечит, старается веселить, эмоционально тормошит, выводит на солнышко, и они выздоравливают. Но рассказ не помог. Может, я писал медленно или без нужной страсти… И заканчивал его, давая читателям понять, что родители героя поехали в больницу умирать, он их больше не увидит.

Потом, в марте, написался еще рассказ – о том, как человек, тоже, как и я, литератор, выкладывает у себя в соцсети коротенький пост о числе погибших за первую неделю специальной венной операции. Число официальное – его огласило Министерство обороны. И на героя рассказа обрушиваются и те, кто против операции, и те, кто ее поддерживает. Он отмалчивается, и в итоге они сходятся на том, что герой рассказа провокатор и трус.

Рассказ попутешествовал по редакциям толстых журналов, в одном из них напечатали. Отзывов не последовало. Да я и не хотел отзывов – с рассказом и мной, его автором, вполне могло случиться то же, что и с героем рассказа. В неспокойные моменты истории людей могут размазать за взгляд, за движение губ, а не только за напечатанное слово. Леонида Андреева сломали бранью за «Тьму» – прекрасную философскую вещь. Но это мы видим в ней философию, а тогда: ты окарикатурил революционера! И дружно отвернулись…

Но может, реакции на мой рассказ не последовало потому, что в нем у героя как раз нет позиции? Ну и толку тогда, дескать, обращать внимание на такого героя, такой текст. Ни рыба ни мясо.

Да, сейчас нужна позиция. У меня ее нет. Твердой, какая должна быть во время подобных событий. Это не то же самое, что было в Афганистане, тем более не удержание отпадавшей части страны, как было с Чечней… Да, и там и там лилась кровь, гибли солдаты, мирные жители, разрушались дома. Но нынешнее касается народа всего, целиком.

И удивляешься, почему вокруг тебя вполне мирная жизнь, а приглядываешься – у большинства на лицах такое же удивление. Сидят в ресторанах – и удивляются, накупают в магазинах вкусную еду – и удивляются, вызывают такси при помощи приложений в смартфонах – и тоже удивляются…

Не все следят за происходящим юго-западнее России, допускаю, что некоторые и вообще ничего не знают, но тревогу чувствуют. Электричество в биосфере. Впрочем, как не знать – можно иметь разное отношение, но совершенно отстраниться от информации нынче нереально. Разве что подобно семье Лыковых уйти в глухую тайгу.

Многие мои литературные товарищи (или бывшие товарищи) пишут о событиях на востоке Украины. Большинство из них – а это люди от сорока до пятидесяти – в своих постах в интернете, в статьях вопрошают: а почему нас не призывают пусть не в действующие войска, но к работе на победу на идеологическом фронте; почему не приравнивают наше перо к штыку?

Но и другие мои примерно сверстники настроены воинственно. От нескольких отцов семейств, вроде бы давно успокоившихся в бытовухе мужчин слышал: «Калаш начал сниться, зовет, надо ехать…» Нашему поколению много показывали фильмов, давали книг, где мы освобождаем землю от эксплуататоров, захватчиков, восстанавливаем справедливость, где мужчины воюют и воюют, а женщины и подростки вытачивают на станках снаряды. Для победы, победы. Наверное, двадцать четвертое февраля как раз и стало сигналом к тому, что пришло время встать в строй, занять место у станков и – победить.

Правда, победой каждый считает разное. Некоторые грозятся и над Брюсселем с Вашингтоном взвить российский триколор…

Да, внешне жизнь почти не поменялась, но стоит слегка копнуть, и становится ясно: людей больше всего занимает спецоперация. Даже если они улыбаются, сосут кальян, занимаются сексом.

Слухи о том, что вот-вот начнется мобилизация, возникают каждую неделю. Мобилизации боятся и в то же время призывают ее. Как и атомные бомбы – «тактическое ядерное оружие». Вот применят, и наступит конец. Счастливый или нет – не так уж и важно.

Может, об этом? О самом себе, живущем в такое время. В таком времени. По сути, продолжить ту огромную книгу, которую начал лет в двадцать… Да, первые из сохранившихся моих рассказов как раз были написаны мной двадцатилетним. В девяносто втором, еще в Кызыле.

На обеденном столе пакет с продуктами. Мясо, рыба, хлеб, колбаса, сметана. Купил в Торговом центре. Вернее, это рынок рядом с продуктовым магазином, но по привычке его, рынок, называют Торговым центром, или Торгушкой. В девяностые Торговые центры такими и были – какой-нибудь универмаг или универсам, а вокруг киоски, ларьки, прилавки, ящики с товаром…

Я много писал о нем в своих вещах, где действие происходит в Минусинске. Ну как не писать, если с лета девяносто четвертого наша семья торговала там плодами труда на огороде. Только в самые последние годы перестали ездить – викторию, помидоры (остальное сажали уже только для себя) стали у нас покупать на месте. Дешевле, конечно, но не надо собираться, трястись в автобусе, иногда стоя, искать свободное место за прилавком…

Было время, во дворе стояли три машины – «Москвич–2141», «Москвич–412» пикап и грузовой ГАЗ. В девяностые, которые я так часто поминаю, лучшим вложением денег нам казались автомобили. Ну и нужны они были, особенно здесь, в деревне. На сорок первом ездили в город, на пикапе или грузовике – в лес, за перегноем, за бутовым камнем, за глиной. Были заказы от местных; раза два на ГАЗе отец отвозил покойников на кладбище.

В деревне осталась эта традиция – везти гроб в кузове с откинутыми бортами. Возле гроба ближайшая родня, девочка или мальчик кидает пихтовые или еловые лапки на дорогу, за грузовиком идут соседи, друзья, следом катятся автомобили. Сначала свои, а потом и чужие – обгонять похороны не принято…

Наша четырехэтажка в Кызыле была на центральной улице, и часто по ней двигались подобные процессии. Бывало, с оркестром. Трубы, кларнеты драли душу «Похоронным маршем». Иногда кто-нибудь из музыкантов фальшивил или пускал петуха, и от этого становилось еще… Хочется сказать «страшнее», но нет, не страшнее. Страха не помню, была торжественность, что ли, сопричастность к прощанию навсегда. И эти «петухи» странным образом подчеркивали сопричастность.

Мы, дети, подростки, отвлекались от своих игр во дворе. Замирали, смотрели на грузовик, на красный гроб, на идущих за грузовиком музыкантов с желтыми блестящими инструментами, с большим барабаном, на темных людей с опущенными головами… И взрослые тоже останавливались, на полминуты, на минуту переставали спешить по делам.

Потом так стали провожать только известных, уважаемых в городе людей, а потом и вовсе пресекли эту традицию. Или сама пресеклась. Простых грузили из морга, реже из домов (если родственники решали устроить там прощание) в пазики или микроавтобусы, непростых – из Дома политпросвещения, где был траурный зал, и везли на тоскливое, посреди каменистой степи, кызылское кладбище.

И так, я видел, происходило теперь повсюду, кроме, может, таких деревень. Особенно незаметен последний путь в больших городах. Проедет автомобиль с надписью «Ритуал», и даже не сразу поймешь, что он там возит. Дети больше не прекращают игр, взрослые не останавливаются.

Во время пандемии и попрощаться не разрешали. Поначалу. Потом стали допускать к гробу самых близких. А в последние месяцы похороны снова стали многолюдными, с речами над могилой, а то и с залпами из автоматов.

Такие похороны я видел в прошлый приезд – шестого мая в соседнем селе, в Знаменке.

А холодильник-то включить забыл! Это надо было сделать в первую очередь, еще до огорода.

Подхожу к счетчику, поднимаю рычажок. Щелк. И холодильник тут же оживает, начинает тарахтеть. Хорошо. Раздвигаю шторы, и кухня-комната сразу оживает. Становится уютно.

На подоконнике оставленные газеты. Верхняя густо пожелтела, вздулась. Убираю – вполне может нагреться в особенно солнечный день так, что загорится. Тем более окно на южную сторону.

Провожу ладонью по клеенке на столе. Ладонь чистая. Пыли нет совсем. Удивительно.

У меня привычка – садясь за стол, обеденный или письменный, проводить по нему ладонью. И почти всегда бывает пыль. Когда сдуваю ее, когда протираю столешницу влажной салфеткой. Раза два в неделю протираю и книжные полки в своем кабинете, принтер, ноутбук, глобус-бар, который подарила мне жена на позапрошлый день рождения. Да и на кухне – этой или той, в Екатеринбурге, – тоже.

Борьба с пылью становится для меня какой-то манией. Раньше я пыль и не очень-то замечал, а сейчас хочу заметить, вернее ожидаю увидеть, чтобы начать небольшую уборку в родительском доме, – но не вижу.

Впрочем, ничего удивительного. Где-то вычитал, что пыль это в основном крошечные кусочки нашей кожи, волокон ткани, волосы, остатки пищи… Если в доме нет людей, никто не готовит и не ест, не курит, не трясет одеждой; если окна и двери плотно закрыты, если нет насекомых, мышей, то пыли и неоткуда взяться…

Да, в домике чистота и порядок. Не знаю, убого выглядит обстановка или нет – я к ней привык. Даже к наклейкам от колбасы, которые мама зачем-то переклеивала на холодильник, на обои, даже вон на серванте есть. Может, прятала под ними царапины и пятна, а может, хотела большей пестроты, яркости. Отрывать эти липкие этикеты «Дымов», «Залихватский расколбас», «Сервелат фирменный» не решаюсь – чувства, что родителей здесь уже никогда не будет, нет. Вот сейчас я стою посреди кухни, а они словно на огороде, во дворе. И вот-вот вернутся.

И я всерьез начинаю их ожидать. Дождусь, покажу, какую замечательную баранину привез, пелядь, расскажу, что у жены беременность протекает хорошо, что заключил с издательством договор на новую книгу…

Нет, никто не идет. Тишина, лишь тикает будильник на серванте. Так же он тикал в октябре, когда я приехал ухаживать за родителями, и в ноябре, когда сидели за этим столом мама, моя жена и я – перед тем как ехать в город хоронить отца. И в феврале тикал, когда я вернулся сюда с похорон мамы, и в мае, когда жил здесь несколько дней, мотаясь то в сельсовет в Знаменке, то в город, собирая документы, чтоб подать на наследство.

Так же тикал будильник многие дни и ночи, когда здесь никого не было. Тикал, тикал, тикал в полном одиночестве.

Еще в феврале я хотел вынуть батарейку, но не стал – без этого тик, тик, тик, тик, кажется, умрет и сам дом. Оставил. Решил: батарейка сядет, и будильник остановится сам. Без моего вмешательства.

Днем я почти не замечаю тиканья, а на ночь убираю будильник под матрас.

Так, надо переодеться, поесть – и за работу. Первым делом – забор. Когда проезжали с Леной мимо него, увидел: один столбик повалился, другой накренился под тяжестью пролета. Вот-вот, если не поменять, весь пролет ляжет, а может, утащит и два соседних с обеих сторон.

Еще весной понимал, что нужен ремонт, но в начале мая земля не оттаяла на глубине, пришлось бы раздалбливать лунки ломом. Адов труд. Решил отложить. А сейчас деваться некуда.

Забор – это второе после травы бесконечное дело. Лес у нас здесь сосновый, а сосновые столбики долго не держатся, да и почва – песок. В нем дерево за пяток лет превращается в труху.

Соседских участков, примыкающих к нашему, нет, поэтому с трех сторон забор только наш, в улицу и закоулки, а с четвертой – пруд. И когда потихоньку, всегда между другими занятиями, более неотложными, заканчиваешь обновлять столбики, слеги, доски, там, откуда начал, уже нужно ремонтировать снова.

Заборные доски хлипкие, в тех местах, где их прибиваешь к слегам, быстро становятся пористыми, какими-то пенопластовыми, и достаточно потянуть на себя, чтобы или сломать, или сдернуть с гвоздей.

Читал: деревья теперь растут быстрее, поэтому не успевают набраться плотности. Это интересная гипотеза. Всё делается быстрее – фильмы быстрее снимаются, книги быстрее пишутся, куры быстрее растут, и вот даже деревья…

Конечно, можно заказать столбики стальные, забетонировать или вовсе профлистом отгородиться от остального мира, хотя это уродливо выглядит. Но мне нравилось возиться с забором, это был некий ритуал, что ли. Как поступать теперь – не знаю. Приезжать наверняка буду реже и короче. Когда маленький ребенок – много не поездишь, надолго не отлучишься.

Да и нет у меня большого желания куда-либо ездить. Наездился. Раньше гнала сюда необходимость поддержать родителей, помочь им. А теперь родителей нет…

За что я благодарен литературе, или литературному процессу, или… как это назвать… В общем, то, что происходит после написания книг и их издания. Благодарен, что побывал во многих городах России, да и по миру покатался.

С две тысячи второго года до девятнадцатого ездил, ездил, ездил. Девятнадцатый вообще получился кочевым. Я даже мысленно попросил ту силу, что выстраивает сюжеты человеческих жизней, чтобы это кочевание притормозилось. Следующий год стал пандемийным, поездки почти не случались, и я этому радовался. Больше писалось, читалось.

А теперь путь в Европу мне и большинству мне подобных литераторов, оставшихся в России, кажется, заказан. Если не навсегда, то надолго.

Слышны намёки: нужно уезжать отсюда, сделав громкое заявление, – тогда ты можешь стать там если и не своим, то не таким замаранным. Может быть, и книги продолжат переводить и издавать. А если ты здесь, тебя воспринимают как соучастника…

Мама не разрешала покупать электрочайник – боялась, что проводка не выдержит. Кипятили воду по старинке на плите.

Когда я приехал на мамины похороны… Вернее, ехал ухаживать за ней, но по дороге из абаканского аэропорта в Минусинск узнал, что мама умерла… Да, приехал сюда… Опять же не сам приехал, а Лена привезла. (Если стараешься сказать, как было на самом деле, складно не получается.) Да, Лена привезла, мы поискали одежду, в которой похоронить маму, смертное не нашли, хотя она когда-то, давно, говорила, что приготовила… Лена уговаривала поехать с ней, у нее переночевать. Боялась, наверное, меня здесь одного оставлять, в холодной осиротевшей избе. Я отказался – действительно хотел побыть один эти двое суток до похорон. А может, боялся участия в похоронных сборах, боялся каждую минуту помнить, что мамы нет.

Здесь была знакомая, почти родная обстановка, Чичи, которую надо кормить, печка, которую необходимо топить. Очистить от снега дорожки к калитке, к туалету, к поленнице. Дела были, а дела спасают от мыслей…

Лена уехала, я сходил к колодцу, хотел налить воды в чайник, но в нем оказалась пахучая густая жижа. Видимо, мама лечилась какой-то травой. Вылил, помыл чайник, но запах не уходил. С тех пор стал кипятить воду в кастрюле.

В мае, да и сейчас хотел купить новый чайник и останавливал себя – зачем? Неделю, две можно и так… Новые вещи, посуда здесь в ближайшее время вряд ли появятся.

Нет, нужна по крайней мере лопата. Обязательно! Штыковая, но не с заостренным концом, а с плоским. Не знаю, как она правильно называется. Садовая, огородная? У нас тут перебывало много лопат, но все оказывались из плохой стали, невозможно копать. Одна лишь, привезенная из Кызыла, служила надежно, правда сточилась за эти тридцать лет до самой тулейки… А новую надо после покупки не забыть наточить – на Торгушке есть будка, где затачивают инструменты. Столбики ошкуривать… Да, столбики заказать…

У мамы в телефоне записаны номера тех, к кому можно обратиться, если что. Перед тем как второй раз лечь в больницу, в декабре, она долго инструктировала меня, кто чем может помочь, что у кого можно купить, кому летом можно предложить для продажи ягоду. Будто знала. Да чувствовала, конечно…

«Костя дрова привозит и столбики… У Тани молоко покупаем… У Жени – яйца…»

После завтрака позвоню Косте, поговорю насчет столбиков. Ошкурить, пока свежие, какие вкопать, остальные пусть лежат на всякий случай. На будущее.

Завтракаю тем, что больше всего любил есть подростком. Вареная колбаса с белым хлебом и чай. Правда, раньше в чай добавлял молоко и сахар. Подслащивать чай давно перестал, и с молоком как-то теперь невкусно. Может, чай другой.

Ну да, раньше был в основном грузинский. Без сахара пить было трудно – язык деревенел.

Бывая на родине, я заказываю в кафешках или ресторанчиках хан-чай. Его и в пакетиках продают, как кофе «3 в 1».

Мама, помню, часто его варила, когда жили в Кызыле. Не по всем правилам – даже не во всех ресторанах эти правила соблюдают, мало кто отважится пить чай с пленкой жира, – но тем не менее этот элемент тувинской кухни наряду с вареной бараниной прижился в нашей семье.

А может, и не во вкусности хан-чая дело, но в том, что другого, лучшего, почти не бывало. Грузинский мало чем отличался от этого плиточного, из которого делают хан-чай, да и с тем были перебои. Чай «Три слона» считался уже дефицитом… Чтобы сбить горечь плиточного или грузинского, приходилось добавлять молоко, соль или сахар. Привыкли, и стало вкусно для нас…

По сути, соленый чай с молоком до восемьдесят девятого года был основной приметой того, что мы живем в национальной республике. Автономной республике в составе РСФСР. Впрочем, и РСФСР – нынешняя Российская Федерация – редко возникала в разговорах, в телевизоре, радио. Жили в Советском Союзе – этого понимания, казалось, было тогда достаточно.

В Кызыле построили огромное для города в семьдесят тысяч жителей здание музыкально-драматического театра. Были тувинская и русская труппы. И там, и там спектакли по классике или по современным произведениям о советских людях. Не о тувинских и не о русских, а о советских. Единственным на моей памяти исключением стал спектакль по книге местного писателя Анатолия Емельянова «От мира не уйти», где действие происходит в Туве, в верховьях Малого Енисея. Там жили староверы, и актеры изображали, какая дремучая, беспросветная, страшная у них жизнь.

Позже, году в девяносто первом или втором у Емельянова вышла книга «Староверы», где об этих людях было написано уже с откровенной симпатией, даже с некоторой завистью, что вот держатся своей веры из поколения в поколение, не предают, и себя он, коммунист, сравнивал со староверами: тоже не предает дело коммунистической партии… Он, кажется, тогда и умер, сразу после распада СССР и запрета КПСС. Скорее всего, «Староверы» вышли посмертно. (Где-то у нас эта книга была, но искать сейчас бесполезно – часть библиотеки с переезда находится в чулане – в избу всё не влезло.)

Были еще такие спектакли: забитые царским режимом и местными нойонами араты страдают и мучаются, и вот происходит революция, и они с помощью русских ссыльных сбрасывают оковы рабства…

В Туве было местное издательство. Выходили книги на тувинском и русском языках, в том числе и переводы с тувинского на русский и наоборот. Несколько переведенных с тувинского я прочитал. Основная тема опять же: раньше, во времена нойонов, баев, царского правительства (хотя будущая Тува официально не входила в состав Российской империи, была у нее под протекторатом) простым тувинцам плохо жилось, а после революции стало житься хорошо.

То, что Тува до сорок четвертого года была независимым (ну почти, из тех, какие теперь называют «частично признанные») государством, публично почти не упоминали. В городе был – и есть – Стадион имени 5-летия Советской Тувы, построенный к этой годовщине вхождения республики в братскую семью народов, но название с событием, кажется, мало кто ассоциировал, да и название в народе у стадиона другое – «Пятилетка».

Была – наверняка есть и сейчас – филармония. Часто в ней проходили концерты симфонического оркестра, а выступления, например, ансамбля песни и танца «Саяны» случались изредка – его предпочитали возить по Союзу и зарубежью; если и можно было услышать песни на тувинском языке, то в сопровождении баяна и рояля. Народные инструменты считались пережитком прошлого, экзотикой, которую стоит демонстрировать подальше от самой Тувы.

В общем, не поощрялась национальная культура. Ни тувинская, ни русская. Хотя русская всё равно пробивалась – в основном через литературу прошлых веков. Ну куда было деть, например, православие, если им пропитаны многие произведения русских классиков, обязательных для прочтения и в школе, и в вузе? А ламаизм, шаманизм из реальной жизни вытравить удалось – заключили в музейные витрины как следы минувшего, к которому нет возврата…

Православная церквушка на окраине Кызыла существовала и в самые атеистические времена, а вот хурээ или легального шамана – ни одного. Как там у Шукшина: «Как вы относитесь к проблеме шаманизма в отдельных районах Севера? Можно, конечно, сделать вид, что такой проблемы нету».

Ну да, ну да, сделали вид, что нету. А проблема была. Память о шаманах, о ламах сохранялась, обида, что не дают камлать, не дают славить Будду, тлела. И потом вспыхнула пожаром.

В октябре, когда маму положили в больницу, а отец почти не поднимался с дивана, я ел не за обеденным столом, а за письменным в комнате. И смотрел телевизор.

Но сейчас завтракаю на кухне, телевизор выключен – боюсь залипнуть.

Почему-то в деревне очень тянет его смотреть. Может, из-за отсутствия бурной жизни вокруг. Тихо до звона в ушах; если не выходить за ограду, можно неделями не увидеть человека, да пройдясь по улице, тоже не факт, что кого-нибудь встретишь; автомобили мимо нас проезжают редко, поэтому необходимо хотя бы по радио услышать голоса людей, в телевизоре увидеть шевеление жизни. Особенно необходимо, наверное, тем, кто приехал сюда из большого города, где ощущаешь, слышишь это шевеление даже за герметичными стеклопакетами, задернутыми шторами.