Читать книгу Скажу Завтра. Как начать трудный разговор, для которого никогда нет подходящего момента (Роман Савищев) онлайн бесплатно на Bookz
Скажу Завтра. Как начать трудный разговор, для которого никогда нет подходящего момента
Скажу Завтра. Как начать трудный разговор, для которого никогда нет подходящего момента
Оценить:

4

Полная версия:

Скажу Завтра. Как начать трудный разговор, для которого никогда нет подходящего момента

Роман Савищев

Скажу Завтра. Как начать трудный разговор, для которого никогда нет подходящего момента

Предложенные способы подготовки к трудному разговору носят общий характер и не гарантируют согласия или сохранения отношений. Вы не обязаны начинать разговор в условиях угроз, давления или зависимости, делающих его небезопасным. Выбирайте время и способ общения с учётом своих обстоятельств.

Автор — не психолог и не врач. Эта книга — то, что я видел со стороны, а не консультация; истории обезличены.

Разговор, который ждёт в стороне

Термос у ворот

Утро было серым и мокрым, асфальт у ворот блестел, как рыба. Я пришёл раньше всех, потому что ключ от ворот висит на моём кольце, и открывать должен тот, кто пришёл первым. В левой руке термос, в правой заказ-наряд на сегодня: две машины на подъёмник, одна на яму и ещё одна обещала быть к обеду. Термос я беру по привычке, потому что кофе из автомата в цеху горчит, а свой я варю с вечера и заливаю почти кипятком. Пока я возился с замком, телефон в кармане куртки зазвонил, и я знал, кто это, ещё до того, как достал его.

Отец звонит в половине восьмого, почти всегда в это время, и почти всегда по делу, которое можно было решить вчера. Сегодня дело было в картошке: он купил два мешка, а машина у него в ремонте, и мешки стоят в сенях. Я сказал, что заеду в субботу. Он сказал, что не к спеху. Мы поговорили ещё минуту про погоду, про то, что ночью подмораживало, и про то, что в этом году яблоки мелкие. Потом он сказал: ну, давай. И я сказал: давай. И мы положили трубки, как два человека, у которых всё в порядке. Всё и было в порядке, кроме одного разговора, который мы не начинали с марта.

Отец на пенсии с марта

В марте отец вышел на пенсию, и это было событие, которое мы отметили один раз, за столом, с теми самыми мелкими яблоками и с бутылкой, которую он открыл сам. Он проработал на заводе тридцать четыре года, из них последние лет десять ходил в одну и ту же смену, с шести утра. На заводе его провожали как положено: часы, грамота, речь начальника цеха, в которой было сказано, что таких людей сейчас не делают. Он принёс часы домой, поставил их на полку в комнате и больше про них не вспоминал. А в шесть утра он всё равно просыпался.

Первые недели я думал, что это нормально: человек тридцать четыре года вставал в шесть, ему нужно время, чтобы перестроиться. Потом прошёл апрель, потом май. В мае я приехал в субботу и застал его в сарае: он разбирал старый насос, который не работал лет восемь, и раскладывал детали на газете в том порядке, в каком будет собирать. Он делал это не спеша и очень аккуратно. Насос он собрал к июню, и насос заработал, хотя воды, которую он мог бы качать, у нас во дворе нет и никогда не было.

Отдельно я заметил руки. У отца руки человека, который всю жизнь держал инструмент, и на пенсии эти руки стали делать мелкую работу, которую никто не просил. Он смазал петли на калитке, хотя калитка не скрипела. Он перебрал всю свою старую коробку с гайками и разложил их по банкам от кофе, подписав каждую крышку. Он починил табурет, у которого одна ножка была короче остальных, и табурет после этого стал ровным, но стоять на нём всё равно было нельзя. Я смотрел на это и понимал, что вижу человека, у которого забрали смену, а привычку к смене оставили.

Я три месяца собирался спросить, чем он теперь живёт. Не в смысле денег, про деньги как раз было ясно: пенсия небольшая, но он привык считать. Я хотел спросить про другое: как устроен его день, чего он ждёт от недели, есть ли у него что-то, что он делает не потому, что надо. Такой вопрос нельзя задать между делом. Он требует, чтобы я сел, снял куртку и остался хотя бы на час. И каждый раз, когда я приезжал, находилось что-то, что мешало сесть.

Мешало, как правило, то, что я приносил с собой. Я приезжал с пакетом продуктов, потому что так было принято, и пакет сразу создавал дело: разобрать, убрать, спросить, куда положить крупу. Потом дело цеплялось за другое дело, потом отец говорил, что надо посмотреть кран в ванной, и мы шли смотреть кран. Кран мы смотрели двадцать минут, потом пили чай, и я уезжал в половине седьмого, потому что утром смена. Разговор не помещался в этот вечер ни разу за три месяца, хотя вечер был ровно такой же, как сегодняшний, и места в нём хватало на всё, кроме одного.

Вес несказанного

Разговор, который не начат, кажется мне неподвижным. Он лежит где-то в стороне, как мешок у стены, и ждёт, пока я освобожусь. Это обманка, и я попался на неё не первый раз. Разговор не лежит. Он набирает вес.

В марте я мог спросить просто: ну как ты теперь? В апреле этот же вопрос звучал бы уже с оттенком: я вижу, что ты маешься, и хочу знать, как ты к этому относишься. В июне, если бы я всё-таки сел напротив него на кухне, вопрос пришлось бы задавать иначе, потому что за три месяца он превратился в другое: я всё вижу, я давно хотел сказать, я беспокоюсь. За три месяца из вопроса получилось вмешательство. И чем дольше я тянул, тем больше был уверен, что он обидится.

Вот это и есть главный вес: не слова, а моя собственная уверенность, что теперь уже поздно и он всё поймёт неправильно. Я сам её вырастил, поливал каждую субботу и ни разу не проверил. Между мной и отцом стоял не он, а моя догадка о нём, и догадка была тяжёлая. Есть у этого веса ещё одна часть, о которой я узнал случайно. Я репетировал вопрос в машине по дороге к нему, вслух, один, и репетиция выходила длинной и гладкой. В ней я был спокойным и точным, и он слушал меня внимательно и отвечал по существу. Настоящий разговор не мог быть таким, и я это знал. Чем лучше получалась репетиция, тем труднее было выходить из машины: я сравнивал живого человека с тем, кто отвечал мне в салоне, и живой проигрывал. Так разговор, который я готовил, становился лучше того, который мог случиться, и это тоже был способ его не начинать.

Была и внешняя часть веса, о которой я не думал. Люди спрашивали, как отец, и я отвечал: нормально, привыкает. Отвечал бодро и коротко, потому что подробный ответ требовал того самого разговора, которого не было. Каждый такой ответ был маленькой ложью, и ложь накапливалась быстрее, чем я успевал её замечать. К ноябрю я уже не мог сказать «нормально» без того, чтобы не услышать в этом себя.

Что делает время

Обычно говорят, что время лечит, и в некоторых случаях это правда. С разговорами так не работает. Время не лечит разговор, оно меняет его смысл, и почти всегда в сторону, которую я не выбирал.

Есть простой признак, по которому видно, что смысл поехал. В начале разговор звучит как вопрос: как ты, что ты думаешь, помоги мне понять. Через месяц он звучит как упрёк, потому что в него уже встроено: я ждал, а ты не заметил. Через два месяца он звучит как обвинение, и тогда человек напротив защищается, хотя я всего лишь хотел спросить. Я не менял ни одного слова. Менялось время, в которое я их приносил.

У времени есть ещё одно свойство, о котором я узнал на своём опыте, а не из книжки. Оно отбирает у разговора повод. Пока событие свежее, у меня есть законный вход: я приехал, потому что ты вышел на пенсию, потому что мне надо понять, как ты. Через полгода повода нет, и войти приходится с пустого места, а с пустого места входить труднее всего. Разговор, который ждал в стороне, к зиме стал разговором без повода. И это не он изменился. Это я пропустил вход.

У моего отца был такой разговор с его братом, и я знаю эту историю с детства, потому что она всегда рассказывалась одинаково. Они поссорились из-за денег, которые брат взял и не вернул, и сначала ждали, что второй первым позвонит. Потом решили, что после праздников будет удобнее. Праздники прошли, потом наступило лето, потом у брата родился внук, и звонить стало совсем неудобно, потому что непонятно, поздравлять или сначала про деньги. Они не разговаривали десять лет. Потом брат умер, и на похоронах отец стоял у ограды и говорил мне, что не помнит уже, сколько там было. Десять лет из-за суммы, которую он теперь не мог вспомнить. Я слушал это в двенадцать лет и думал, что со мной так не будет.

Срок годности разговора

Дальше я сделал то, что делаю со всеми делами, которые не двигаются: поставил дату. Не настроение, не «соберусь», а дату в календаре, на бумаге, ту, которую нельзя отложить, потому что она уже написана. Приём называется срок годности разговора, и он короткий, из трёх шагов. Первый шаг: назвать дату, после которой тянуть уже нельзя. У меня такой датой стало первое воскресенье декабря, потому что к декабрю у отца начинается сезон, когда он сидит дома и почти ни с кем не говорит, и мне не хотелось входить в этот сезон с неначатым разговором. Второй шаг: записать одной строкой, что именно я откладываю. Не «поговорить с отцом», а конкретно: спросить, чем он занят в свои дни, и послушать ответ, не перебивая. Третий шаг: назначить день раньше этой даты, чтобы у меня остался запас на перенос по уважительной причине, а не по настроению.

Критерий здесь один, и он проверяется глазами: дата стоит в календаре, а не в голове. В голове у меня дат не бывает. В голове у меня живёт «надо бы», и оно прекрасно себя чувствует годами. В календаре у меня живут смены, дни рождения, техосмотр и очередь к стоматологу, и всё это происходит. Как только разговор попал в ту же сетку, что и техосмотр, он перестал быть разговором о моих чувствах и стал делом.

Я поставил его на последнее воскресенье ноября, в четыре часа, и написал отцу, что приеду не за картошкой, а просто так, и что у меня есть час. Он ответил коротко: приходи. Это было первое сообщение за полгода, в котором я не спрашивал, как дела, и не обещал заехать.

Сразу после этого мне захотелось перенести дату. Причины нашлись быстро, и все были уважительные: в конце месяца много заказов, у напарника отпуск, да и лучше после получки, потому что тогда можно привезти что-то получше. Я узнал этот механизм, он у меня работал всю жизнь. Как только у разговора появляется дата, рядом с ней появляется повод её сдвинуть. Разница была только в том, что теперь я видел, как это происходит, и не помогал.

День, который я назначу

До этого дня оставалось одиннадцать дней, и все одиннадцать я носил с собой одну фразу. Я не готовил речь, потому что речи я готовить умею и произносить не умею. Я держал в голове вход: я хочу спросить, как ты теперь проводишь дни, и мне важно услышать не «нормально». Всё остальное должно было получиться на месте, из его ответа, а не из моего черновика. Суббота прошла как обычно, и я поймал себя на знакомом: мне снова стало казаться, что момент неподходящий. Он был занят, у него болела спина, по телевизору шёл матч. Я поймал эту мысль за руку и не стал с ней спорить. Момент не бывает подходящим. Подходящим бывает назначенный.

В воскресенье в четыре я сел напротив него на кухне, и первое, что я сказал, было не про пенсию. Я сказал, что давно хотел спросить одну вещь и всё откладывал, и что мне неловко от того, что откладывал так долго. Он посмотрел на меня, потом на чайник, потом сказал: спрашивай. И это оказалось единственным разрешением, которое мне было нужно всё это время. Я не буду здесь рассказывать, что он ответил, потому что это его ответ, а не мой. Скажу только, что разговор занял не час, а два с половиной, и что в середине его он достал из шкафа ту самую грамоту и прочитал мне её вслух, потому что ни разу не читал после завода. И ещё скажу, что легче мне не стало. Стало определённо, а это другая вещь, и о ней будет дальше.

Что изменилось по существу: у меня появился способ обращаться с отложенным. Не смелость, не характер, не «стать взрослым сыном», а простая процедура. Я называю дату, после которой нельзя. Я записываю строку, что именно откладываю. Я ставлю день раньше этой даты и говорю другому человеку, что приду. Три шага, которые занимают пять минут и работают хуже, чем мне хотелось бы, но лучше, чем ничего.

Заодно я понял, почему тянул. Мне казалось, что разговор должен созреть, как яблоко, и что если я начну раньше времени, то испорчу. На самом деле зрело нечто другое: моя уверенность, что я знаю его ответ. Разговор не зреет. Он либо происходит в назначенный день, либо переходит в другую категорию, где уже не разговор, а недоразумение, которое мы оба стараемся не замечать.

И ещё одна вещь, которую я скажу прямо, потому что она мне дороже всех остальных. Срок годности не делает разговор лёгким. Он делает его обязательным. Разница примерно как между «надо бы съездить» и билетом на утро: и то и другое неудобно, но второе уже не отменяется само. Я не стал смелее и не научился говорить. Я всего лишь перестал ждать, что начну без неловкости, потому что такой день не наступает ни у кого.

Термос в то утро я всё-таки открыл, уже в цеху, и кофе был горячий, потому что термос хороший. Мелочь, но я её запомнил: пока я говорил по телефону про картошку, кофе ждал меня в термосе, и ничего ему не сделалось. С разговорами так не бывает. Они не ждут в термосе. Они ждут в стороне, набирают вес и потихоньку отбирают у меня повод.

Почему завтра всегда удобнее

Календарь с обведёнными днями

В кабинете хозяина сервиса висит календарь, и в нём обведены дни. Не праздники и не выходные, а дни, когда приходят счета от поставщиков: масло, фильтры, тормозные колодки, всё, что расходуется быстрее, чем успеваешь заказать. Обведены они красным, и красного в календаре больше, чем мне хотелось бы видеть, когда я захожу с нарядом в руке. Хозяин сидит за столом, перед ним калькулятор с крупными кнопками и железная кружка, в которой чай остывает быстрее, чем он до него доходит. Я заходил к нему дважды, и оба раза с одним и тем же. Мне нужно было сказать, что я работаю больше, чем записано в расценках, и что за эту работу платят как за ту, которую я не делаю. Фраза у меня была готова, короткая и без обиды. Я репетировал её в цеху, пока поднимал машину, и она звучала нормально. Потом я открывал дверь кабинета, и фраза почему-то оставалась за дверью.

Первый раз он поднял голову и сказал, что клиент ждёт с утра и что надо сначала закрыть подвеску. Я кивнул и вышел. Второй раз он начал сам: рассказал, что поставщик поднял цену на масло, что за неделю ушло три канистры и что так работать невозможно. Я слушал и поддакивал, потому что он говорил правду, и уходил с чувством, что сегодня действительно не день. Оба раза я уносил из кабинета его дела вместо своих.

Заметил я и другое: я всегда заходил с нарядом в руке. Не потому, что он был нужен, а потому, что с нарядом я выглядел человеком при деле, а не человеком с просьбой. Наряд был пропуском и щитом одновременно. С пустыми руками я в этот кабинет не заходил ни разу за полгода, и это о многом говорит.

Два захода без слов

Между этими двумя заходами прошло пять недель. Пять недель я каждый день говорил себе, что зайду завтра, и каждый день находилось что-то, что делало завтра лучше сегодняшнего. То смена длинная, то хозяин не в духе, то получка на носу и лучше говорить после неё, потому что тогда разговор про деньги не будет похож на просьбу до зарплаты. Смешно то, что в эти пять недель я работал ровно так же. Я делал то же, что и раньше, и получал столько же. Ничего не менялось от того, что я откладывал, кроме одного: моя фраза потихоньку обрастала подробностями. Сначала это было «я делаю больше», потом «я делаю больше уже полгода», потом «я делаю больше полгода, и никто этого не видит». Чем длиннее она становилась, тем труднее было её выговорить, и тем удобнее было отложить ещё на день.

Так работает не только с деньгами. Я замечал то же самое с разговором о графике, с разговором о подмене, с разговором о том, что мне нужно два выходных подряд хотя бы раз в месяц. Каждый отложенный день добавлял к теме немного горечи, и в какой-то момент тема становилась такой горькой, что начинать с неё было уже неприлично.

Напарник, тот, что курит у ворот, сказал мне в конце пятой недели простую вещь. Он сказал: ты ходишь вокруг этого кабинета, как будто там зубной. Я ответил, что там не зубной, там человек, который решает, сколько я зарабатываю. Он пожал плечами и сказал, что человек, который решает, всё равно решает, заходишь ты или нет, только пока ты не заходишь, он решает без тебя. Я тогда не оценил, а потом понял, что он прав.

Была и третья попытка, о которой я вспоминаю с неловкостью. Я дошёл до двери, взялся за ручку и услышал, что внутри кто-то есть. Не хозяин, а поставщик, они разговаривали про накладные. Я не стал ждать и ушёл в цех, а через двадцать минут сказал себе, что теперь уже поздно и лучше завтра с утра. Завтра с утра у меня была машина на подъёмнике, и всё пошло по кругу ещё на неделю.

Как работает завтра

Завтра удобно по одной причине, и она не имеет отношения к обстоятельствам. Сегодня ещё можно ничего не решать. Это единственная выгода, но она обновляется каждое утро, и поэтому кажется бесконечной. Пока я думаю о завтрашнем разговоре, я не проигрываю. Я чувствую себя человеком, который собирается, а не человеком, который молчит. Внутри это разные ощущения: первое похоже на подготовку, второе похоже на трусость. Мозг выбирает первое, потому что оно дешевле, и выдаёт мне расписание, в котором разговор стоит на завтра, а сегодня стоит смена.

Обстоятельства при этом почти не участвуют. Я проверял: если бы завтра были идеальные условия, я бы всё равно нашёл причину. Хозяин был бы добрый, счета закрыты, клиентов ноль, и я бы вспомнил, что он в прошлом месяце помог мне с авансом, а значит, начинать с доплаты как-то некрасиво. Причина находится всегда, потому что дело не в причине.

У моего друга была такая же история, только длиннее. Он два года собирался сказать брату, что не будет больше давать в долг. Каждый месяц он находил повод: то у брата день рождения, то у него самого тяжёлый период, то вроде бы брат начал искать работу и нельзя его добивать. Через два года он сказал. Брат обиделся на две недели и перестал просить. Два года подготовки, две недели обиды, и всё. Когда он мне это рассказывал, я узнал в его интонации свою: он тоже был уверен, что готовит разговор, а на самом деле берёг себя от двух недель.

Я пробовал обмануть это место напоминанием. Поставил в телефоне заметку на утро понедельника, чтобы она выскочила до смены, и написал в ней одну строку: зайди в кабинет, скажи про доплату. В понедельник заметка выскочила, я прочитал её, смахнул и пошёл поднимать машину. Напоминание не помогает, потому что оно напоминает о деле, а не создаёт условия. Условия создаёт только назначенный час и сказанное вслух «я зайду в четыре».

Выгода, которая обновляется

Есть простой способ это увидеть. Надо вспомнить любой отложенный разговор и посчитать, сколько раз он переносился. У меня получается не «я собирался», а конкретно: пять недель, из них примерно двадцать пять рабочих дней, и в каждом был момент, когда я мог зайти в кабинет. Двадцать пять возможностей. Две я использовал, чтобы зайти и выйти.

И вот что важно про эти двадцать пять дней: они не были пустыми. Каждый день я что-то решал, и каждое решение было разумным. Закрыть подвеску, потому что клиент ждёт. Не начинать при напарнике, потому что это не его дело. Дождаться получки, потому что так честнее. По отдельности всё правильно. Вместе получается месяц, в котором я ни разу не сказал то, что собирался.

Так же устроены и большие отсрочки. Человек собирается поговорить с женой о переезде, и каждый вечер находится причина: устала, дети, завтра важный день. Человек собирается позвонить матери, и каждый день находится дело. Отсрочка не требует злого умысла. Ей достаточно того, чтобы каждый отдельный день был разумным.

Есть и след, который отсрочка оставляет в поведении, и его видно со стороны лучше, чем изнутри. Пока я не сказал про доплату, я стал хуже работать. Не специально, не из мести. Я просто перестал брать сложные заказы, потому что за них не платили больше, и перестал оставаться после смены, потому что за это не платили вообще. Я называл это трезвым расчётом, а на самом деле это была обида, которую я не выговорил. Она выходила руками, а не словами.

Честная цена ещё одного дня

Приём, который я придумал для себя и который работает хуже, чем хотелось бы, но лучше, чем ничего, называется честная цена ещё одного дня. Он короткий, из трёх шагов, и его можно сделать за минуту, стоя в цеху с тряпкой в руках. Первый шаг: спросить себя, что именно изменится к завтрашнему дню. Не «станет спокойнее» и не «будет удобнее», а что конкретно. Хозяин подобреет, счета закроются, я узнаю новую цифру, придёт ответ от поставщика. Второй шаг: записать ответ буквально, своими словами, как он пришёл в голову. Тут важно не причёсывать, потому что причёсанный ответ всегда выглядит убедительнее, чем есть. Третий шаг: если в записи нет ни одного изменения, которое можно проверить, идти сегодня. Не завтра, не в понедельник, а в тот же день, хотя бы для того, чтобы сказать одну фразу и выйти.

Критерий у приёма один: я могу назвать конкретное изменение, а не настроение. «Может, он будет добрее» не считается, потому что это не изменение, а надежда. «В пятницу придёт счёт, и я буду говорить после него» считается, потому что у этого есть дата и причина.

Когда я сделал это первый раз, ответ у меня получился такой: к завтрашнему дню не изменится ничего, кроме того, что пройдёт ещё один день. Я записал это на обороте наряда и пошёл в кабинет в тот же час. Разговор занял семь минут. Он не был приятным, хозяин сначала сказал, что все так работают, потом посчитал на калькуляторе и сказал, что подумает. Я вышел из кабинета с ощущением, что меня слегка помяли, и с точной датой, когда он даст ответ.

Через четыре дня он дал ответ, и это была не та сумма, которую я просил. Но она была больше той, которую я получал, и она была записана в расценках, а не обещана на словах. Самое неприятное в этой истории то, что всё решилось за семь минут после пяти недель подготовки. Пять недель я платил за то, что можно было закрыть за один разговор.

Второй раз приём сработал иначе, и это стоит рассказать. Я собирался говорить про график: в субботу у нас всегда заказов больше, а людей меньше, и я оставался до девяти. Я задал себе вопрос про завтра и записал ответ: к завтрашнему дню ничего не изменится, кроме того, что в субботу я опять останусь. И тут же нашёл новую причину подождать, потому что после разговора про деньги идти с графиком выглядело как наглость. Вот это и есть главная ловушка: один разговор не отменяет следующий, а как будто бы должен.

Идти сегодня

Теперь я знаю, что завтра удобно ровно до того момента, когда я спрашиваю, что в нём изменится. Как только вопрос задан, завтра теряет свою главную выгоду: оно перестаёт быть убежищем и становится обычным днём, в котором те же люди и те же счета. Есть случаи, когда ждать правильно, и я не хочу делать вид, что их нет. Если я не знаю цифры, ждать бессмысленно, но лучше не ждать, а пойти и узнать цифру. Если я третьи сутки не спал и говорю с людьми на повышенных, лучше сначала поспать, потому что разговор, начатый в таком состоянии, придётся переделывать. Если человек болеет или у него только что умер близкий, ждать нужно, но это ожидание с причиной, а не с настроением.

Разница между этими случаями и моими пятью неделями простая. В первых есть проверяемое условие, которое закончится. Во вторых условия нет, есть только ощущение, что сегодня не время. Ощущение не заканчивается никогда, потому что его работа — не заканчиваться. Что изменилось у меня: я перестал считать подготовку за действие. Раньше мне казалось, что если я думаю о разговоре каждый день, то я его как бы веду. Теперь я считаю только те дни, в которых сказал вслух хотя бы одну фразу из тех, что держал в голове. Таких дней мало, и это честная картина.

Про хозяина добавлю отдельно, потому что я ждал от него другого. Я думал, что после разговора он станет смотреть на меня косо, что начнёт придираться или, наоборот, будет подчёркнуто любезен. Ничего этого не случилось. Он вписал новые расценки в свой блокнот, и на следующий день разговаривал со мной ровно так же, как за день до этого. Для него это был обычный рабочий вопрос, который решился за семь минут. Только для меня он был событием пяти недель.

И ещё одно, совсем мелкое, но показательное. Через месяц он сам спросил, не хочу ли я взять ещё одну машину в субботу. Я сказал, что возьму, если это будет оплачено отдельно. Он сказал: ну да, конечно, отдельно. И мы разошлись. Раньше такой вопрос я бы принял молча и потом злился бы весь вечер. Разница не в характере. Разница в том, что теперь у меня есть привычка проверять цену одного дня, а не хранить её в себе.

bannerbanner