Читать книгу Хватит Изображать Идеального Отца. Как стать ближе к своему ребенку (Роман Савищев) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Хватит Изображать Идеального Отца. Как стать ближе к своему ребенку
Хватит Изображать Идеального Отца. Как стать ближе к своему ребенку
Оценить:

5

Полная версия:

Хватит Изображать Идеального Отца. Как стать ближе к своему ребенку

К вечеру отметок набирается столько, что они складываются в общий фон. Ты уже не можешь назвать ни одной, но носишь с собой ощущение, что сегодня был плохим отцом. Это ощущение не привязано к событию, оно как погода: было пасмурно весь день, и ты не помнишь, когда именно началось.

Есть эпизод, который повторяется в разных вариантах. Магазин, вечер, сын сидит в тележке и тянется к полке с печеньем. Ты говоришь «не сейчас», он начинает тянуть громче, коробка падает на пол. Ты берешь его на руки и выходишь, и все это длится секунд сорок. Через час, дома, голос возвращается к этим сорока секундам и разбирает их подробнее, чем любое твое решение за неделю.

Поэтому ночной разговор кажется откровением. Днем все было размыто, а тут голос называет эпизоды, выстраивает их в ряд, и впервые появляется порядок. Ты слушаешь и думаешь, что наконец понимаешь, что не так. Хотя на самом деле ты просто получил оглавление к старому чувству.

Есть у него и еще одно свойство, самое коварное. Он умеет говорить чужими словами, и ты не всегда узнаешь источник. Фраза «в твоем возрасте уже пора» звучит голосом родственника, который гостил у вас, когда тебе было девять. Фраза «что люди скажут» пришла из коридора школы. Фраза «мужик должен» когда-то была сказана в гараже, между делом, никем не записана и все равно осталась.

Ты повторяешь эти слова без всякой проверки, потому что они пришли раньше, чем умение спорить. Тебе внутри все еще девять, и ты стоишь в коридоре и слушаешь, как взрослый человек объясняет, что ты недостаточно стараешься. Только теперь этот взрослый говорит твоим голосом, и спорить с ним труднее, чем с настоящим.

Похвала до него не доходит. Когда жена говорит, что ты хороший отец, он отвечает быстро и тихо: «Она просто устала тебя успокаивать». Когда на площадке чужой мужчина замечает, что сын тебя слушается, он объясняет это случайностью. Любое доброе слово проходит у него проверку и не проходит ее, а ругань проходит без проверки. С таким счетом можно прожить годы и ни разу не услышать, что ты справляешься.

Дальше — вопрос, который задают редко: что голос защищает. Он появился не на пустом месте и не исчезнет от того, что ты решишь его не слушать. Он держит твою репутацию в собственных глазах. Пока он работает, ты остаешься человеком, который понимает разницу между хорошим и плохим и старается быть хорошим.

Если он замолчит, что останется? Останется мужчина, который в половине первого ночи пьет воду на кухне, любит сына и не знает, правильно ли поступает. Без внутреннего судьи этой картины мало, в ней нет ни оценки, ни оправдания, ни обещания, что завтра будет лучше. Голос дает определенность, пусть и неприятную.

Есть и выгода попроще. Пока ты себя судишь, ты занят. Внутренний разбор тянется часами и заполняет ту пустоту, в которой иначе пришлось бы просто стоять и чувствовать. Пока идет заседание, не нужно смотреть на свою жизнь целиком, достаточно разбирать отдельные эпизоды, как дела в папке.

Иногда он говорит от лица сына, и это самое тяжелое. «Он запомнит тебя таким». «Он вырастет и будет тебя бояться». Ты слышишь эти фразы чужим голосом, но произносишь их сам, и в этот момент будущее кажется уже написанным, хотя сын спит за стеной.

Теперь про цену. Она платится не сразу и не в одном месте. Сначала сон: ты ложишься, закрываешь глаза, и заседание продолжается, только теперь без стола и стакана. Потом внимание: половина тебя всегда в зале суда, поэтому сын получает не всего тебя, а остаток. И речь: ты говоришь с ним короче, чем хотел бы, потому что внутри уже кто-то говорит.

Если смотреть на ночное заседание как на суд, в нем не хватает двух вещей: защиты и срока. Обвинение говорит сколько хочет, свидетелей не вызывают, приговор выносят в конце и обжалованию он не подлежит. Апелляция возможна только утром, когда при дневном свете вчерашние показания выглядят преувеличением, и до вечера дело закрывается. Потом открывается новое, по тем же эпизодам.

К половине второго ты допиваешь воду и ставишь стакан в раковину. В этот момент телефон на столе светится, и ты видишь сообщение, которое отправил жене перед сном, короткое и сухое, про то, что все в порядке. Ответа на него нет. Голос замечает это сразу: «Вот видишь. Даже она не стала отвечать».

Ты берешь телефон и начинаешь писать длинное. Про то, что сегодня был тяжелый день, что ты на него повысил голос, что тебе стыдно, что ты не справляешься так, как надо. Пишешь быстро, сбиваясь, стирая и начиная снова, и в какой-то момент видишь, что получилось почти признание.

Отправляешь. Телефон показывает время и две галочки. Ты стоишь и смотришь на экран, и в этот момент из спальни слышатся шаги: она проснулась от звука, читает сообщение и идет на кухню. Дверь открывается, и свет из коридора ложится на стол.

— Ты чего не спишь? — Не могу. — Что случилось? — Я сегодня на него наорал. И вообще, кажется, я все делаю не так. — Он спит? — Спит. — Тогда иди спать. Завтра поговорим.

Она стоит еще секунду, смотрит на тебя, потом на пустой стакан, и уходит. Ты понимаешь, что разбудил ее ради того, чтобы услышать хоть чей-то ответ, и что ответа не получил. Голос тут же ставит отметку и здесь: «Ты и ее достал».

Ты остаешься на кухне один. Свет над столом не горит, только отсвет от холодильника, и в этом свете видно, что стакан стоит не там, где обычно: не в сушилке, а в раковине, боком. Мелочь, но голос замечает и ее, потому что он вообще замечает все, кроме одного — того, что ты устал.

И вот здесь появляется возможность, которой раньше не было. Ты берешь со стола чек из аптеки, тот самый, который лежит там третий день, и на обороте пишешь одну фразу, которая только что прозвучала: «тебе это надоело». Пишешь и смотришь на буквы. Фраза занимает половину строки, почерк неровный, и от этого она вдруг становится маленькой.

Потом ты пишешь вторую, потом третью. «Ты всегда так». «Надо было». «Даже она не стала отвечать». Список получается коротким, всего из пяти строк, и это оказывается важным: голос, который говорил всю ночь, уложился в пять строк на обороте чека, между суммой и датой.

Ты читаешь их вслух, негромко, чтобы не разбудить никого. Голосом, которым читают инструкцию или чужое письмо. И слышишь разницу: то, что внутри звучало как приговор, снаружи звучит как чьи-то слова. Не твои. Чужие, заученные, повторенные много раз, и от повторения не ставшие правдой.

Дальше происходит мелочь, которую трудно объяснить. Ты перестаешь спорить с этими фразами и начинаешь их проверять, как проверяют слух о себе. «Тебе это надоело» — кому надоело? Тебе? Ты стоял сегодня сорок минут у окна с сыном на руках и не положил его, хотя спина болела. Надоело бы — положил бы.

«Ты всегда так» — это неправда, потому что вчера ты не повышал голос, а в среду сидел на полу и строил с ним гараж из коробки. Голос не стал бы вспоминать среду, у него другая работа: он собирает доказательства, а не факты. И как только ты начинаешь искать среду, заседание теряет порядок.

Ты складываешь чек пополам и убираешь его в задний карман, не выбрасываешь. Не потому, что он тебе нужен, а потому, что там остались пять строк, и их лучше держать при себе, чем в голове. Голос от этого не исчезает, но говорит тише, как человек, которого перестали перебивать.

Потом ты моешь стакан, хотя воды в нем не осталось, ставишь его в сушилку дном вверх и выключаешь свет. Идешь по коридору, и у двери в детскую не останавливаешься. Только касаешься ладонью дверного косяка, теплого от батареи, и шагаешь дальше.

В спальне темно, жена спит или делает вид, что спит. Ты ложишься на свою сторону, на спину, и смотришь в потолок, где ничего не видно. Через минуту голос пробует снова, тихо: «Ты даже сейчас лежишь и думаешь о себе». Ты не отвечаешь и не споришь. Ты просто поворачиваешься на бок, натягиваешь одеяло до плеча и закрываешь глаза, и в этой тишине слышно, как в детской ровно дышит сын.

Сравнение с другими отцами

В субботу к одиннадцати на площадке мокро после ночного дождя, и песок в песочнице потемнел и держит форму, как тесто. Ты стоишь у края, в куртке нараспашку, руки в карманах, и смотришь, как сын возит совком по бортику, не решаясь зайти внутрь. Он в резиновых сапогах, и они ему велики на размер, поэтому он шагает медленно.

Метрах в пяти от вас играет другой отец. Он пришел с мячом, у него двое детей, и он стоит посреди площадки без куртки, в свитере, и бросает мяч так, что оба ребенка бегут за ним и визжат. Он ловит одной рукой, перекидывает из ладони в ладонь и говорит громко, весело, без натуги: «Давай выше. Еще выше. Теперь ты».

Мяч у него старый, с потертой полосой по шву, и это почему-то важно: мяч не новый, значит, его бросают давно, каждую субботу, может быть, несколько лет. Дети у него разного роста, старший уже выше отца плечом, младший бегает вокруг и падает, и отец подхватывает его одной рукой, не прерывая разговора.

Ты смотришь на его руки. У него широкие кисти и уверенные движения, он не думает, куда поставить ногу, не проверяет, не испачкает ли брюки, и когда падает на колено, чтобы поймать низкий мяч, делает это легко, будто всю жизнь падал именно так. У тебя в карманах кулаки, и ты замечаешь это только сейчас.

Руки в карманах греются плохо. Куртка нараспашку, ветер заходит под свитер, и ты стоишь так уже минут пятнадцать, не двигаясь, поэтому холодно сильнее, чем должно быть. Тот, кто бегает за мячом, наверное, расстегнулся бы совсем. Ты застегиваешься, но пальцы не вынимаешь: там хоть немного тепла.

Сын подходит и тянет тебя за рукав. Он показывает на качели, они свободны, и на них лежит мокрое сиденье с темными полосами. Ты говоришь: «Подожди, сейчас». Он держит рукав еще секунду, потом отпускает и возвращается к песочнице, и больше не просит.

«Сейчас» в твоем исполнении значит «никогда», и сын это уже выучил. Он не обижается и не требует, он просто перестает просить, и от этого хуже, чем от плача. Плач можно выдержать, а тихое «ладно» он выдерживает плохо, потому что оно означает, что он тебя списал.

Ты продолжаешь стоять. В голове идет не разговор, а сверка, та самая, которая включается без приглашения и работает быстро. Тот умеет играть. Тот не боится испачкаться. Тот говорит с детьми так, что они смеются. Тот, если бы захотел, взял бы твоего сына на руки, и сын бы не заплакал, а пошел.

Дальше сверка переходит на тебя целиком. Ты вспоминаешь, что утром говорил с сыном три раза, и все три раза про то, что нельзя брать мокрый песок в рот. Ты вспоминаешь, что за завтраком молчал, потому что читал новости. Ты вспоминаешь, что куртка на тебе распахнута, потому что дома не нашел шарф, и это тоже идет в общий счет.

Своего отца ты на площадке не помнишь. Он был во дворе, что-то чинил, разговаривал с соседом, но не играл, и в памяти не осталось ни одного мяча. Тогда это казалось нормальным, а теперь оказывается, что ты стоишь и не знаешь, как это делается, потому что никто не показывал.

Окликнуть его нельзя, потому что имени ты не знаешь, и это странно: он рядом двадцать минут, его дети бегают по твоему двору, а ты знаешь о нем только то, что он ловко бросает мяч. И этого достаточно, чтобы он стал меркой, по которой ты себя измеряешь.

Ты оглядываешься на окна своего дома. На третьем этаже открыта створка, на пятом кто-то стоит с чашкой. Ты не знаешь, смотрит ли кто-то на тебя, но ведешь себя так, будто смотрят, и это отдельная работа, которая забирает силы, хотя снаружи ты просто стоишь.

Здесь есть арифметика, которую ты не проверяешь. Ты сравниваешь двадцать минут с целым днем. Ты видишь человека в его лучшем режиме, на площадке, в выходной, с мячом, при детях, которые выспались и не болеют. Себя ты берешь целиком, вместе с ночью, вместе с очередью в поликлинике, вместе с сорванным разговором.

Ты не знаешь, как он провел эту ночь. Может быть, вставал три раза, может быть, спал до девяти, потому что кто-то другой встал раньше. Ты не знаешь, есть ли у него бабушка, которая забирает детей по средам, и есть ли работа, которая начинается в десять. Ты видишь только руки, мяч и смех, и из этого делаешь вывод о человеке целиком.

К этому добавляется то, чего на площадке не проверишь. Тебе кажется, что он больше успевает на работе и меньше устает, что у него дома спокойнее и что ему не приходится выбирать между сном и прогулкой. Все это домыслы, но они ложатся в счет как факты, потому что никто их не опровергает.

Дальше в счет идет умение. Ты сравниваешь навыки, а не условия. Бросать мяч — это навык, он тренируется с детства и не имеет отношения к тому, хороший ты отец или нет. Но в такие минуты любое умение превращается в доказательство: он умеет, значит, ему дано, значит, у него есть то, чего у тебя нет.

Так появляется объяснение, которое удобно и опасно сразу. Удобно, потому что снимает вопрос «что я могу сделать»: если дано, то и делать нечего. Опасно, потому что в этом объяснении ты уже проиграл заранее и остался на площадке с руками в карманах, хотя мог подойти и толкнуть качели.

Списать на природу удобно, и в этом есть своя выгода: неудачи перестают быть твоими, их можно отнести к характеру, к детству, к чему угодно. Только вместе с неудачами уходит и все остальное, потому что человек, которому не дано, не пробует второй раз.

И самое несправедливое в этом счете то, что он односторонний. Ты замечаешь, что другой отец ловит мяч, но не замечаешь, что он не вытер сыну нос, который тек все это время. Ты замечаешь свою молчаливость, но не замечаешь, что твой сын в незнакомом месте держится за тебя, а не за кого-то другого. Плюсы другого ты видишь, свои не видишь вовсе.

Это не скромность и не благородство. Это устройство счета, в котором есть только графа расходов. Хорошее не записывается, потому что считается нормой: если ты не накричал, значит, так и должно быть, за это не начисляют. А промах записывается сразу, крупно, с датой.

Сравнение не остается на площадке. Оно едет с тобой в поликлинику, где другой отец держит ребенка спокойно, пока врач слушает. Оно приходит на день рождения, где чужие дети читают стихи, а твой прячется за твою ногу. Оно ждет в телефоне, в переписке, где выкладывают фотографии с утренников и походов.

У этой мерки нет одного автора. На работе тебя мерят результатом, в родительском доме меряли молчанием, на площадке мерят ловкостью, и ты давно перестал понимать, чья оценка главная. Поэтому берешь ту, что под рукой, и она всегда оказывается чужой, потому что своей у тебя нет.

Есть и еще одна причина, по которой чужие отцы кажутся лучше. На площадке все играют на публику. Тот мужчина с мячом знает, что его видят: другие родители, соседи с балконов, жена, которая, возможно, смотрит из окна. И он играет хорошо, потому что играет для зрителя, а дети в этом участвуют как партнеры по спектаклю.

Ты тоже так умеешь, просто не пробовал. Когда за тобой никто не смотрит, ты позволяешь себе быть медленным и скучным: сидеть на корточках, копать с сыном ямку, молчать. Это не хуже и не лучше, это другая работа, у которой нет зрителей. Но пока ты меришь себя по зрительской части, твоя собственная кажется пустой.

Сын при этом ничего не сравнивает. У него нет списка других отцов и нет представления о том, как должно быть. Есть человек, который держит его за руку по дороге в садик, и есть человек, который в это время смотрит в телефон. Первого он ищет глазами в комнате, второго обходит. И если вечером спросить его, кого он видел сегодня, он назовет тебя, а не того, кто лучше всех бросает мяч.

Тем временем мяч улетает за забор, и отец с детьми идет его доставать. Дорога занимает минуту, дети бегут впереди, и он идет за ними, наконец без всякой ловкости, просто идет, загребая мокрый песок ботинками. Ты провожаешь его взглядом и ловишь себя на мысли, что даже это он делает увереннее.

Ты представляешь его вечер: ужин, посуда, двое детей, разговор с женой о чем-то обычном. В этом представлении он справляется со всем легко, и тебе становится спокойнее от того, что кто-то справляется. А через минуту ты злишься на себя за это спокойствие, потому что оно похоже на сдачу.

Сын снова подходит, на этот раз с совком в руке, и протягивает его тебе. Совок мокрый, в песке, ручка короткая, и он смотрит снизу вверх, ожидая, что ты возьмешь. И ты берешь, садишься на корточки, и штаны сразу намокают на коленях, а он показывает, куда копать.

Проходит минут десять, и это оказывается самое обычное время за неделю. Ты копаешь, он складывает песок в ведерко, ведерко переворачивается, кулич ломается, и сын смеется так, будто это лучший фокус на свете. Ты делаешь второй кулич, потом третий, и на третьем он накрывает ведерко ладонью, чтобы ты не переворачивал.

Отец с мячом возвращается и проходит мимо, кивая тебе как знакомому. Потом останавливается и говорит:

— Ты его отец? — Да. — Он у тебя осторожный. Мой в его возрасте уже с горки головой вниз летел. — Осторожный, да. — Это хорошо. С ними спокойнее.

Он идет дальше, к своим, и через полминуты снова слышно, как стукает мяч о ладонь. Ты остаешься с совком в руке и с этой фразой, которую он, скорее всего, сказал просто так, чтобы что-то сказать.

Фраза остается в тебе на весь день, как осколок в ботинке. Ты возвращаешься к ней на лестнице, потом за обедом, потом в ванной. Она короткая, в ней нет ничего обидного, и все-таки ты носишь ее с собой, потому что она попала точно в то место, где у тебя и без нее было пусто.

«Осторожный» звучит как «трусливый, потому что отец не научил». «С ними спокойнее» звучит как «тебе повезло, что ребенок не требует усилий». Ты знаешь, что он этого не говорил, и все равно слышишь именно это, потому что слушаешь не его, а свой счет.

Дома, после обеда, сын достает мяч. Небольшой, мягкий, с разноцветными полосами, он лежит в корзине с игрушками и почти не используется. Сын приносит его и ставит тебе на колени, и ты вспоминаешь площадку и думаешь: сейчас. Теперь твой черед показать, как надо.

Ты встаешь, отходишь к стене и бросаешь. Мяч летит слишком сильно, попадает в шкаф и отскакивает под стол. Сын смеется, бежит за ним, приносит и требует еще. Ты бросаешь снова, уже тише, и он ловит мяч двумя руками, прижав к животу, и смотрит на тебя с ожиданием.

Ты начинаешь делать то, что делал тот отец: бросать выше, ловить одной рукой, подкидывать над головой. Получается неуклюже, мяч дважды падает тебе на лицо, и во второй раз сын перестает смеяться и говорит: «Ты не так кидаешь». Он имеет в виду не силу и не ловкость. Он имеет в виду, что ты делаешь чужое движение.

После этого ты неделю не берешь мяч. Он лежит в корзине, сын иногда приносит его, и ты говоришь, что потом, что сейчас надо убрать, что уже поздно. Ты не боишься мяча. Ты не хочешь снова почувствовать, как повторяешь чужое движение перед ребенком, который видит разницу лучше тебя.

Вот здесь становится видно, что произошло на площадке. Ты не захотел играть с сыном. Ты захотел стать тем отцом, который ловко ловит мяч, и игра стала способом это доказать. Ребенок почувствовал подмену раньше тебя, потому что дети всегда чувствуют, когда с ними играют для кого-то другого.

Остается считать минуты: сколько ты был рядом по-настоящему, а сколько изображал присутствие. Ты считаешь минуты, как будто из них сложится ответ, и не замечаешь, что сыну не нужны минуты, ему нужен ты, а ты в это время ведешь учет.

Ты садишься на пол, кладешь мяч между вами и катишь его по полу, тихо, ладонью. Сын смотрит, потом катит обратно. Мяч едет медленно, задевает ножку стула, сворачивает в сторону, и вы катите его так минут двадцать, пока он не уезжает под диван и не остается там.

Вечером, когда сын уже в кровати, ты стоишь в дверях и перебираешь день. В нем было мало того, что можно предъявить: ни подвига, ни ловкости, ни смеха на публику. Были мокрые колени, три сломанных кулича, мяч под диваном и фраза про то, что ты кидаешь не так.

И вдруг всплывает то, чего на площадке не видно никому. Ты знаешь, что сын надевает сначала левый сапог, потому что правый ему кажется тесным. Ты знаешь, что он просыпается в половине седьмого и лежит тихо, пока не услышит шаги. Ты знаешь, что после ванны он требует, чтобы полотенце было на плечах, а не на голове. Все это не умения и не достижения, и все это знает только тот, кто рядом каждый день.

Каждый раз дорога домой занимает двенадцать минут, и сын всю ее рассказывает про собаку, которая лаяла у второго подъезда. Он рассказывает подробно, с паузами, повторяя одно и то же дважды, и ждет, что ты удивишься. Ты киваешь в такт и в это время досчитываешь свой счет, поэтому собака проходит мимо, а вместе с ней и весь разговор.

Есть еще история, которую ты придумываешь ему перед сном. Про пса, который боится лифта и поэтому ходит по лестнице, и про то, как он встречает во дворе кота. Истории каждый раз разные, конец у них всегда одинаковый, и сын требует именно этот конец, потому что он его помнит. Такого нет ни у кого другого на площадке, и это тоже не предъявишь.

Таких вещей у тебя набирается десяток, если сесть и вспомнить. Ими нельзя похвастаться на площадке, их не видно со стороны, и они не спасают от сравнения. Но именно из них состоит твое отцовство, а не из бросков одной рукой и не из громкого смеха, который слышно через весь двор.

С этим знанием ты выходишь на кухню, где жена раскладывает посуду, и говоришь, что завтра утром пойдешь с сыном на площадку к десяти. Она поднимает голову и спрашивает, не надо ли его разбудить пораньше, и ты отвечаешь, что не надо, пусть спит, сколько спит.

Утром ты выходишь с ним в десять, без мяча. Идешь медленно, потому что он идет сам и останавливается у каждой лужи, и ты не торопишь. На площадке народу мало, качели свободны, и мокрое сиденье ты вытираешь рукавом, не думая о том, как это выглядит.

Потом садишься на корточки у песочницы, берешь совок и копаешь рядом с ним, и когда он протягивает тебе ведерко, переворачиваешь его вместе с ним, держа его руку в своей. Кулич опять ломается, сын смеется, и ты не смотришь по сторонам, чтобы проверить, кто тебя видит.

Молчание вместо игры

В восемь десять вечера ты сидишь в кресле у окна, с телефоном в правой руке, левая лежит на подлокотнике. В комнате горит торшер, телевизор выключен, на ковре лежит тень от ножки кресла, длинная и тонкая. Сын входит с коробкой кубиков, держит ее двумя руками перед собой, потому что она тяжелая, и ставит на пол у твоих ног.

Он ничего не говорит. Отходит на шаг, смотрит на коробку, потом на тебя, и ждет. Ты поднимаешь глаза, киваешь и снова опускаешь их в экран, где открыта переписка с человеком с работы. Кивок получается коротким, но сын его принимает и садится на ковер рядом с коробкой.

Коробка у твоих ног — это фраза, сказанная без слов. Он принес не игрушку, он принес приглашение, и поставил его ровно там, где ты можешь его увидеть, не вставая. Такие приглашения дети делают десятки раз в день, и каждое из них можно принять или пропустить, и он ждет ответа ровно столько, сколько нужно, чтобы передумать.

До этого был обычный день. Ты вернулся в семь двадцать, поел стоя, пока он рассказывал что-то про садик, и половину не расслышал. Потом проверил почту на кухне, потом ответил на два звонка, потом сел в кресло, чтобы отдохнуть пять минут, и с тех пор прошло сорок.

Восемь двенадцать. Он вываливает кубики, они стучат по полу, один откатывается под стол. Он собирает башню, ставит кубик на кубик, и на четвертом она падает в сторону. Он смотрит на тебя, чтобы проверить, видел ли ты, и ты говоришь: «Ничего, построй снова». Не поднимая головы.

Он строит снова. Теперь он ставит кубики медленнее, по одному, проверяя каждый, и башня выходит выше. Восемь девятнадцать. Ты отвечаешь на сообщение, потом читаешь следующее, потом открываешь сводку, которую можно было открыть утром. Телефон теплый в руке, и большой палец двигается сам, без участия мысли.

Время в нем идет иначе. Час проходит как десять минут, потому что каждое действие короткое и сразу получает ответ: нажал, пришло, пролистал. В кубиках наоборот: десять минут тянутся долго, и за них не происходит ничего, кроме одного кубика на другом. Поэтому рука тянется туда, где быстрее.

Отдыхом это не становится. К десяти вечера ты чувствуешь себя так, будто разгружал машину: глаза сухие, голова пустая, во рту горько. В кубиках ты устал бы иначе, телом и голосом, и после них заснул бы сразу, а после часа в телефоне лежишь и слушаешь, как в голове продолжают идти чужие разговоры.

bannerbanner