Читать книгу Я Ничего Не Добился? Как перестать обесценивать прожитое (Роман Савищев) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
Я Ничего Не Добился? Как перестать обесценивать прожитое
Я Ничего Не Добился? Как перестать обесценивать прожитое
Оценить:

5

Полная версия:

Я Ничего Не Добился? Как перестать обесценивать прожитое

Ты замечаешь, что ругань всегда звучит увереннее описи. Она не сомневается, не уточняет, не оставляет места для поправки. Опись, наоборот, полна оговорок: «было трудно», «получилось не до конца», «я не знаю, как это назвать». Эти оговорки кажутся слабостью, но именно они делают запись похожей на жизнь. Уверенность приговора держится на том, что он не проверяет сам себя.

Ты дописываешь еще несколько строк и ловишь руку на движении, которое повторяется. Каждый раз, когда появляется факт, рядом почти автоматически возникает слово «всего». «Всего лишь отработал», «всего лишь дочитал», «всего лишь продержался». Это слово ты стираешь уже в третий раз, и постепенно до тебя доходит, что оно и есть главный инструмент обесценивания. Оно уменьшает сделанное еще до того, как его успели рассмотреть.

Если убрать «всего», факты становятся крупнее, и это непривычно. «Продержался» без «всего лишь» означает целый отрезок времени, в который ты вставал и продолжал, хотя мог остановиться. «Дочитал» без уменьшения означает, что ты вернулся к книге после двух неудач и не бросил. Ты не делаешь из этого подвига, но и не отнимаешь у себя то, что было. Опись требует именно такой середины, и она неудобна.

Ты смотришь на лист и видит, что в нем нет единства. Там есть строки про работу и строки про дом, строки про других людей и строки про себя одного, строки про выдержку и строки про ошибки. Раньше ты пытался свести это к одному ответу, и ответ всегда получался грубым. Теперь ты видишь, что жизнь не обязана сходиться в одну цифру, и от этого становится и легче, и страшнее.

Тебе хочется добавить в конце большой вывод, который объяснит весь список. Ты даже начинаешь фразу: «Значит, на самом деле...», но останавливаешься, потому что после «значит» обычно идет новая оценка. Вывод был бы удобен, он позволил бы закрыть лист и пойти заниматься делами. Опись без вывода оставляет тебя с открытой страницей, и это состояние нужно выдержать.

Ты вспоминаешь, как в детстве тебя учили считать предметы, а не достоинства. Тогда счет был простым действием: один, два, три, и результат не зависел от того, нравится ли тебе то, что ты считаешь. Со взрослыми вещами происходит то же самое, только предметы стали сложнее, а привычка оценивать осталась. Ты можешь пересчитать свои дни, но не можешь пересчитать их ценность, и не нужно притворяться, что можешь.

В какой-то момент ты замечаешь, что карандаш пишет все медленнее, а строки становятся длиннее. Ты уже называешь факты иначе, и между ними начинают проступать связи. Одна работа держалась на другой, один разговор открыл дверь к следующему, одна ошибка научила осторожности, которая потом спасла. Связи не видны в отдельной строке, и именно поэтому опись важнее отдельного воспоминания.

Ты откладываешь карандаш и смотришь на двор за окном. Дворник уже ушел, на асфальте осталась темная полоса, и кто-то вынес мусор в прозрачном пакете. Мир не изменился от того, что ты написал несколько строк, и это правильно. Опись не обещает перемен, она только фиксирует состояние, а фиксация уже отличается от прежнего тумана. В тумане нельзя ничего сосчитать, на листе можно.

Ты возвращаешься к началу и перечитываешь первую строку. «Я отработал смену и вернулся домой» — теперь она не кажется насмешкой. За ней стоит день, который ты выдержал, и вечер, в который ты все-таки дошел до дома, хотя мог свернуть не туда. Ты не знаешь, сколько таких дней было, потому что никогда их не считал. Ты привык считать только то, что можно предъявить, а это лишь малая часть прожитого.

Под строками остается пустое место, и ты понимаешь, что опись будет неполной, если в нее войдет только то, что получилось. Рядом с сделанным нужно назвать несделанное, иначе лист превратится в рекламный проспект, который ты сам же и разоблачишь через минуту. Ты переворачиваешь карандаш и начинаешь второй раздел, хотя слово «раздел» звучит слишком строго.

Первая строка дается еще труднее: «Я не закончил то, что начинал». Ты не указываешь, что именно, потому что и без уточнения чувствуешь укол. Следом идет «Я не сказал человеку важное», потом «Я не поехал, хотя собирался». Каждая запись короткая, и каждая хочет продолжиться объяснением, почему ты такой.

Ты не позволяешь объяснению занять место. «Не закончил» — это факт, «потому что я слабый» — уже приговор, и между ними лежит целая жизнь, в которой были усталость, нехватка денег, страх и чужие обстоятельства. Опись не обязана знать причины, она обязана не врать о следствиях. Причины ты сможешь рассмотреть позже, если захочешь.

Вторая половина листа получается короче первой, но тяжелее. Ты замечаешь, что несделанное помнится ярче, чем сделанное, и это не твоя личная особенность, а общее устройство памяти. Провал оставляет след, потому что требовал от тебя объяснения, а удача проходила тихо и не просила ничего. Ты записываешь это наблюдение сбоку, чтобы вернуться к нему позже.

Потом появляется искушение уравновесить лист. Ты ловишь себя на желании подобрать к каждой неудаче удачу, чтобы в конце получился аккуратный баланс, и понимаешь, что это снова суд. Баланс нужен тому, кто выносит решение; описи достаточно присутствия. Хорошее и плохое могут лежать рядом, не отменяя друг друга, и от этого ни то ни другое не становится меньше.

Ты убираешь карандаш от бумаги и смотришь на две части листа. Сделанное и несделанное больше не спорят, они просто соседствуют, как вещи на полке. В этом соседстве нет утешения, но есть точность, которой не было в слове «ничего». Слово «ничего» было удобным, потому что не требовало различать, а теперь различие уже произошло, и вернуться назад не получится.

Ты вспоминаешь все, о чем говорилось до этого утра. Список, который ведут другие, годы, уходящие из виду, похвала, попадающая не туда, сравнение с собой прежним, день без единого закрытого пункта. Каждая из этих вещей по-своему убеждала тебя, что счет существует и что он не в твою пользу. Сегодняшний лист не спорит с ними, он просто показывает, из чего этот счет сделан.

Итог первой части получается не торжественным, а рабочим. Счета, который можно было бы предъявить одним числом, не существует; есть опись, которую можно вести. Она не отвечает на вопрос, добился ли ты чего-нибудь, потому что вопрос поставлен слишком крупно. Она отвечает на более скромный вопрос: что у тебя было и что ты с этим сделал. На такой вопрос можно ответить, не притворяясь ни героем, ни пустым местом.

Но одного листа недостаточно, и ты это чувствуешь. Факты лежат на бумаге, а между ними остаются провалы, которые ты не можешь заполнить сам. Почему одни годы помнятся, а другие исчезают? Почему чужая мерка звучит внутри громче собственной? Почему работа, которую нельзя показать, кажется несуществующей? Эти вопросы уже не про счет, а про то, что делает прожитое невидимым.

Ты не начинаешь отвечать на них сегодня. Утро еще не кончилось, чай в чашке совсем остыл, а лист лежит на столе и ждет, когда ты вернешься. Ты оставляешь его открытым, не убираешь в ящик и не прячешь между книгами. Пустое место внизу больше не кажется тебе долгом, который нужно срочно закрыть; оно похоже на продолжение, которое еще не написано.

Ты встаешь, ставишь чашку в раковину и возвращаешься к столу, чтобы перечитать написанное. Ничего не изменилось в твоей жизни за это утро, и все же изменилось: у тебя появился документ, составленный твоей рукой, без чужих подписей и без общей мерки. В нем есть работа и усталость, ошибки и упрямство, люди, которых ты не забыл, и дела, которые ты довел до конца. Это не приговор и не оправдание, это начало счета, которого раньше не было. Опись можно продолжить завтра, и от этого она не перестанет быть описью.

Часть II. Почему прожитое обесценивается

Память хранит провалы

Он рассказывал про тот отказ так, будто все случилось на прошлой неделе, и пауза в голосе была той же, что много лет назад. Он помнил комнату с длинным столом, папку с завязками и человека, который говорил быстро и ни разу не поднял глаз. Помнил фразу, которую тогда услышал, и свою неудачную шутку, которую до сих пор хотелось переиграть, и дождь за окном, стоявший в желобе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

1...345
bannerbanner