Читать книгу Друзья Не Пропали. Ты Не Звонил. Как вернуть общение без неловкости (Роман Савищев) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Друзья Не Пропали. Ты Не Звонил. Как вернуть общение без неловкости
Друзья Не Пропали. Ты Не Звонил. Как вернуть общение без неловкости
Оценить:

4

Полная версия:

Друзья Не Пропали. Ты Не Звонил. Как вернуть общение без неловкости

Она не обвиняет, не требует объяснений и не заставляет человека придумывать причину, по которой он молчал. В ней есть только забота и выход — не отвечать, и именно поэтому на нее чаще всего отвечают. Важно и то, чего в сообщении нет: слова «пропал», вопроса «почему», упоминания прошлых обид.

Одно короткое «ты в порядке» оставляет человеку пространство: он может ответить шуткой, может ответить одним словом, может не ответить вовсе, и ни один из вариантов не будет выглядеть предательством. Он набирает эту фразу, но получается длинно и мягко, как будто он извиняется за то, что беспокоит. Он стирает и пишет короче: «ты в порядке? хватит одного слова».

Шесть слов, ни одного упрека, и вопрос, на который можно ответить одним словом, не отвлекаясь от работы. Если к вечеру ответа не будет, он позвонит. Не потому, что сообщение не сработало, а потому, что после сообщения у него появилось право на звонок: он предупредил, он не ворвался, он дал человеку возможность ответить.

Право — плохое слово, но другого нет: в отношениях, где давно не было движения, любое действие кажется нарушением границы. Он смотрит на текст еще несколько секунд, потом нажимает отправить и сразу убирает телефон, не дожидаясь галочек. Встает, берет поднос, относит его на стойку, где женщина в переднике составляет тарелки в стопку, и идет к лестнице.

Отправленное сообщение меняет день. Оно не решает проблему, но снимает с него часть груза: теперь мяч на другой стороне, и это уже не ожидание, а ход. На лестнице он не достает телефон. Проходит первый этаж, второй, слышит, как в коридоре кто-то смеется, как хлопает дверь, как гудит принтер.

На третьем этаже телефон вибрирует в кармане, один раз, коротко, и он не останавливается. У двери кабинета он все-таки достает его, и на экране оказывается одно слово: «в порядке». Ни точки, ни объяснений, и он минуту стоит, держа телефон в руке, не зная, радоваться ему или злиться, что ответ был таким коротким.

«В порядке» — ответ минимальный, но достаточный, чтобы снять тревогу. Он не объясняет, что случилось, и не обещает, что теперь все будет по-прежнему. Он говорит только, что человек жив и что он счел нужным ответить, а это уже немало: молчание прервано, и дальше можно строить разговор.

Потом он печатает: «понял. тогда в субботу в два, у меня». Отправляет, открывает дверь и садится за свой стол, где на мониторе висит письмо, которое надо было прочитать еще утром. Через минуту телефон вибрирует снова, и он смотрит на экран уже без спешки.

Хроника недели без ответов

Воскресенье, двадцать минут десятого. Верхний свет на кухне выключен, горит только полоса над раковиной, и в ней видны крошки на столе, блокнот в клетку и ручка, которую ты вертишь в пальцах. Блокнот тонкий, с прошлогодней обложкой, на первой странице чужой список покупок, перечеркнутый двумя линиями. Ты открываешь чистый разворот и проводишь первую черту.

Черта выходит кривой: ты ведешь ее без линейки, на весу, и она заваливается вправо. Под ней ты пишешь дни недели, по одному на строку, и оставляешь справа широкое поле. Слева получается семь коротких слов, и ты смотришь на них дольше, чем нужно, чтобы вспомнить, чем кончился каждый день.

Началось с пустяка. В середине недели тебе показалось, что тебе никто не звонил, и стало неприятно настолько, что захотелось проверить. Не пожаловаться и не позвонить кому-то, а именно проверить, как проверяют счет за свет: открыть и посмотреть, сколько набежало за месяц.

Сначала ты открыл журнал вызовов и посмотрел на него, как смотрят в чужой телефон. Исходящих за неделю было девять, входящих четыре, и три из этих четырех — короткие, по делу. Девять против четырех — это уже был ответ, только не тот, который ты искал. Ты пролистал список до самого верха, до прошлого воскресенья, и закрыл: цифры ничего не объясняли, они только подтверждали то, что ты и так знал.

Понедельник, девять двенадцать. Знакомый с прежней работы прислал фотографию щуки, мокрой, на крыле машины, рядом лежит удочка и видно траву в росе. Внизу была одна строка: поедешь в следующие выходные. Ты открыл сообщение в лифте, между четвертым и первым этажом, и успел подумать, что отвечать надо с компьютера, потому что с телефона неудобно.

Дома ты поставил чайник, потом открыл ноутбук, потом вспомнил, что не выключил свет в коридоре. Уведомление к тому времени погасло вместе с цифрой на значке, и вместе с ним ушло то легкое давление, которое заставляет отвечать сразу. Сообщение осталось в переписке, но перестало быть событием.

Ты ставишь в поле напротив понедельника короткий прочерк. Прочерк получается ровным, почти типографским, и это раздражает: даже сейчас у тебя выходит аккуратно. Фотографию щуки ты помнишь лучше, чем разговор на работе в тот же день, и это тоже о чем-то говорит.

Вторник в колонке остался пустым, потому что во вторник тебе не писали. Вечер ты помнишь по-другому: до одиннадцати отвечал на рабочие сообщения, потом лежал на диване с телефоном и листал чужие фотографии, никому не собираясь написать. Пустой день в хронике и пустой вечер в жизни оказались разными вещами.

Среда, половина восьмого. Сосед по гаражу позвонил дважды, с разницей в минуту. Ты сидел в машине с включенным двигателем, на площадке у магазина, и нажал отклонить, потому что в трубке было бы слышно радио и пришлось бы объяснять, где ты. Потом написал: перезвоню. Он ответил коротко, хорошо, и больше не звонил.

Пятница, двенадцать сорок. Человек, с которым ты учился, прислал два слова: ты как. Ты набрал в ответ нормально, завал, посмотрел на это и стер, потому что на такое отвечают не так. Решил написать вечером, подробнее, чтобы не отпиской. Вечером был сериал, потом стало поздно, и к ночи писать оказалось уже странно.

В субботу ты был на рынке и увидел человека, похожего на него со спины, в куртке того же цвета. Ты не окликнул, потому что не был уверен, и потом весь день думал, он это был или нет. В колонке этой строки нет: там только дни и прочерки, а мелкие уклонения в хронику не попадают.

Три прочерка в правом поле, и ты откладываешь ручку, слушаешь, как шумит чайник, который включил, чтобы чем-то занять руки. За эту неделю тебе написали шесть раз, из них три раза по делу, и только эти три сообщения были без дела. Именно на них ты и не ответил.

Во всех трех была одна общая черта: в них ничего не просили. Ни денег, ни помощи, ни совета, ни времени — только внимание, которое можно было не давать. Именно поэтому они и повисли: у просьбы есть форма и срок, а у приглашения поговорить формы нет, и ты не знал, за что взяться первым.

В ту секунду, когда сообщение приходило, ты радовался. Не громко, не так, как радуются подарку, а коротко, как радуются теплу в спину: он помнит, он написал. И сразу же появлялась мысль, что ответить надо хорошо. С этой мыслью сообщение переставало быть подарком и становилось работой.

Изнутри молчание не похоже на отказ. Внутри это отсрочка, и у отсрочки нет цены в тот момент, когда ты ее выбираешь. Ты знаешь, что ответишь, и знаешь даже примерно что; разговор в голове уже идет, и в нем ты вежливый, точный и живой, гораздо лучше, чем выйдет в жизни.

Другой человек ничего этого не видит. У него есть только экран, на котором сообщение отмечено прочитанным, и дальше пусто. Он не знает про лифт и про чайник, про свет в коридоре и про вечер с сериалом. Он видит отсутствие, а отсутствие читается как решение, и почти всегда как одно решение.

Уведомление устроено так, чтобы ты ответил сразу: цифра на значке, звук, вибрация в кармане. Пока знак горит, сообщение ощущается как задача, а задачи имеют обыкновение закрываться. Стоит прочитать и не ответить, и знак гаснет, вместе с ним уходит ощущение долга, хотя сам долг остается на месте.

Слово «перезвоню» не стоит ничего. Оно не обещает часа, не называет дня и произносится именно тогда, когда звонить не хочется. Ты говоришь его людям, которых уважаешь, и почти никогда не выполняешь, потому что за ним нет ни срока, ни свидетеля, ни того, кто напомнит.

Второе сообщение стоит дороже первого, и поэтому его пишут редко. Написать снова значит признать, что ты ждал, а ждать неприятно; проще решить, что человек занят, и такое решение не требует никаких действий. Так один молчит из вежливости, второй из осторожности, и оба уверены, что ведут себя прилично.

Есть и третий страх, о котором не говорят вслух: ответ может открыть длинный разговор, а длинного разговора ты сейчас не выдержишь. Человек ответит, спросит про дела, придется рассказывать, потом он расскажет свое, и это займет вечер, которого у тебя нет. Отказ тебя не пугает, пугает продолжение: еще полчаса разговора, в котором надо быть интересным и внимательным.

Ты знаешь этот механизм изнутри. Полтора года назад ты перестал писать одному человеку после двух сообщений подряд, на которые не пришло ответа. Ты не принимал решения и не обижался, ты просто перестал, и объяснил себе это тактом: не надо навязываться. С тех пор вы не виделись ни разу.

Раньше вас держало общее дело: гараж, машина, поездки на рыбалку, чужой ремонт. Пока дело было, разговор начинался сам, без приглашений и без усилий, и оба считали, что так будет всегда. Дело кончилось, и оказалось, что кроме него ничего не заготовлено, а заготавливать было некогда.

Поэтому хроника говорит об устройстве, и неделя здесь только повод. Каждая сторона ждет знака, что ее ждут, и отсутствие знака считает знаком. Никто не отказывается от дружбы, никто не говорит худого слова, просто два человека одновременно решают не быть навязчивыми, и это решение оказывается последним.

Дальше видно, какие именно сообщения ты отложил, и все три были легкими: рыба, гараж, два слова. Легкое не требует ответа сегодня, а тяжелое требует, и поэтому тяжелое ты отправляешь быстро. Письмо с договором ты закрыл за четыре минуты, потому что там был срок и была цена ошибки.

Обратная сторона видна на той же неделе. В четверг тебе понадобился человек, у которого был нужный инструмент, и ты написал ему за семь минут, не думая, удобно ли. Он ответил через час, и вы договорились на субботу. Когда есть дело, ты не боишься ни навязчивости, ни продолжения.

Выходит неприятная вещь: без срока дружба не имеет времени вообще. Работа, ремонт, документы, чужие просьбы — у всего этого есть дата, и она сама вытаскивает тебя из молчания. У разговора с человеком, которого ты любишь, даты нет, и он ждет, пока появится окно, а окно не появляется никогда.

В телефоне у тебя стоят напоминания: техосмотр, страховка, день рождения бывшего начальника, с которым вы не разговаривали четыре года. Напоминания работают безотказно, потому что их ставил не ты, а привычка. Ни одного имени из этой хроники в списке нет, и это не забывчивость. Это способ думать о людях.

И еще одно, менее очевидное. Чем важнее человек, тем дольше ты собираешься ему ответить. На короткое деловое письмо у тебя есть готовый тон, а с этим человеком надо попасть в тот голос, которым вы разговаривали десять лет назад. Пока голос не находится, ты держишь паузу, и пауза растет вместе со значением.

С этим человеком ты к тому же не знаешь, какую версию себя принести. За десять лет вы говорили о разном, и последний настоящий разговор был не о том, что теперь важно. Короткое нормально тут не годится, а длинное объяснение потребует признать, что все изменилось, и к такому признанию ты не готов.

Теперь про сам блокнот. Ты выписал дни и поставил прочерки, и от этого стало легче, хотя не изменилось ничего. Хроника — тоже способ не отвечать: потеря превращается в текст, у текста появляется порядок, и порядок на минуту заменяет разговор. Наблюдать за молчанием удобнее, чем его прервать, и наблюдение, в отличие от ответа, не требует ни минуты твоего времени.

Такие записи ты вел и раньше, только про другое: сколько потратил, сколько прошел, сколько страниц прочитал. В блокноте всегда было удобно считать, потому что счет создает видимость управления. С людьми этот номер не проходит, но рука уже привыкла, и вот ты снова чертишь колонки.

В двадцать два ноль пять телефон вздрагивает на столе. Сосед по гаражу пишет: я так понял, ты занят. Не буду дергать. Если что, я в гараже по субботам, заходи. Ты читаешь три строки два раза, и во второй раз слышишь в них не обиду, а аккуратность человека, который не хочет мешать.

Хочется ответить, что он не мешает, что телефон лежал в машине, что вообще-то ты собирался. Любой такой ответ начинается с объяснения, а объяснение уже признает, что было что объяснять. Пока ты держишь телефон в руке, собеседник на той стороне считает, что поступил правильно.

Ты перечитываешь и ищешь в трех строках упрек, потому что упрек был бы проще. С упреком можно поспорить, объяснить, что был завал, и восстановить равновесие. Здесь упрека нет, есть вежливое отступление, и возразить на него нечем, кроме собственного голоса, который в такие минуты звучит слишком громко.

«Не буду дергать» — формула, которой заканчиваются дружбы у людей, умеющих себя вести. Она вежливая, она заботливая, и в ней спрятано согласие: я больше не приду без приглашения. Второй человек, скорее всего, скажет то же самое, только другими словами, и круг закроется тихо.

Что теряется в этот момент, легко пропустить: теряется не человек, с которым можно поговорить, а право написать без причины. После двух молчаний причина становится обязательной, а причины нет: нельзя же написать, что тебе просто захотелось услышать, как он говорит про свою машину. Хотя можно.

Дальше разговор переходит на дела, и это выглядит прилично. С ним можно обсудить ремонт, чужую болезнь, дорогу до дачи, и никто не почувствует неловкости. Все, что не имеет повода, уходит из переписки первым, а вместе с ним уходит и то, из чего состояла дружба: пустые разговоры ни о чем, которые держали вас годами.

Ты прокручиваешь переписку с человеком из пятницы вверх и видишь, что в прошлом марте было то же самое: он написал, ты ответил через шесть дней, и он ответил сразу, без упрека. Тогда это сошло с рук, и именно поэтому повторяется. Никто не сказал тебе, что так нельзя, и ты решил, что так можно.

Ты замечаешь, что помнишь время каждого сообщения: девять двенадцать, половина восьмого, двенадцать сорок. Человек, которому все равно, не держит в голове минуты. Значит, хроника доказывает обратное тому, что ты хотел ею доказать: не пустая неделя, а неделя, в которой тебя трижды позвали, а ты трижды решил подождать.

В левой колонке только дни, и выглядят они одинаково, потому что работа занимает все. Ты не записываешь, что делал, и правильно: список дел превратил бы хронику в отчет, а тебе нужно было увидеть не загруженность, а людей. Людей в колонке трое, и все трое ждут ответа, которого не будет, если ничего не менять.

Пока ты собираешься, жизнь человека идет дальше, и новости приходят не от него. Ты узнаешь от общих знакомых, что он сменил работу, что у него был трудный февраль, что он теперь живет в другом районе. Каждая новость приходит с опозданием на месяцы, и в этом опоздании нет ничьей вины, кроме твоей привычки.

При этом ты не чувствуешь потери. Горя нет, никто не умер, вы не поссорились, и в этом главная трудность: потеря без события не требует траура, она просто становится фоном. Замечаешь ее не тогда, когда человек исчез, а тогда, когда понимаешь, что не можешь вспомнить, как звучит его голос.

Отсюда и цена. Дружба кончается не в ссоре, где есть виноватый и есть что вспомнить, а в расписании, где каждый день занят чем-то настоящим. В таком конце нечего предъявить: ни измены, ни грубого слова, только три прочерка и человек, который перестал писать, потому что решил, что ты занят.

Возражение, которое приходит первым: сейчас уже поздно, неделя прошла, человек обиделся или забыл. На это есть простой ответ, проверенный на чужих историях: через неделю поздно меньше, чем через месяц, а через месяц меньше, чем никогда. Сроков у этого нет, есть только направление, и направление задаешь ты.

Действие в этой точке почти неприлично простое. Возьми самое старое из трех сообщений, открой его и ответь одной строкой, без извинений и без отчета о том, почему молчал. Извинение превращает ответ в объяснительную, а объяснительная ставит другого в положение того, кто вправе требовать.

Вместо этого нужна конкретика и вопрос, на который легко ответить. Ты открываешь переписку с понедельником, где щука лежит на крыле, и пишешь: щуку видел, в следующие выходные не могу, могу через субботу. Ты на лодке. Слово «поедешь» ты не повторяешь: вопрос про лодку короче и не обязывает ни к чему.

Отправляя эту строку, ты отказываешься от удобного положения. Пока ты молчал, ты был человеком, которого можно пожалеть: завал, дела, конец недели. Ответ одной фразой, без объяснений, показывает, что дело было не в завале: ты просто не нашел минуты, и это уже про тебя, а не про обстоятельства.

Палец нажимает отправить в двадцать два четырнадцать, и ты сразу кладешь телефон экраном вниз, чтобы не смотреть, как появится отметка о доставке. Потом берешь ручку и в правом поле напротив понедельника, вместо прочерка, ставишь время: двадцать два четырнадцать. Цифры выходят неровными, и это уже не важно.

Блокнот ты закрываешь и убираешь в ящик, к крышкам и старым квитанциям. Чайник к этому времени остыл, ты наливаешь воду в чашку, хотя чай уже не нужен, и ставишь ее в раковину. Телефон один раз вздрагивает на столе, и ты не берешь его, пока не вытрешь столешницу.

У всех свои дела

Лифт в подъезде стоит третью неделю, и объявление об этом приклеено скотчем к зеркалу, которое все равно никто не рассматривает. Ты несешь на пятый этаж две коробки с плинтусом, одну под мышкой, вторую перед собой, и на третьем этаже останавливаешься перевести дыхание. В подъезде жарко, пахнет краской и мокрой собакой.

Сосед стоит у своей двери с поводком в руке. Собака у него старая, коричневая, с седой мордой, дышит тяжело и сидит на полу, вытянув передние лапы. Он придерживает дверь ногой, чтобы не захлопнулась, и смотрит, как ты ставишь коробки на подоконник между этажами.

Разговор начинается ни о чем, как всегда в подъезде. Про лифт, про то, что плинтус теперь дороже, чем раньше стоил весь пол, про духоту, которая стоит с середины мая. Собака зевает, и видно, что у нее не хватает двух зубов. Ты говоришь, что осталось два этажа, и берешься за коробки.

Тогда он и произносит это. На даче, говорит, баня доделана, в субботу с утра топлю, приезжай, попаримся, а потом посидим. Он говорит спокойно, без нажима, и даже отводит глаза, чтобы не давить лишнего. У него в руке поводок, и он перебирает его пальцами, пока ждет ответа.

Ответ приходит сам, раньше мысли, и ты говоришь: у всех свои дела, давай как-нибудь. Фраза выходит ровной и даже дружелюбной, с той мягкой интонацией, которой положено говорить подобные вещи. Ты слышишь свой голос со стороны, и голос звучит совершенно нормально.

Сосед кивает. У всех, соглашается он и дергает поводок. Ну, бывай. Я в субботу с утра топлю, если что. Он идет вниз, собака перебирает лапами по ступеням, когти стучат по бетону, и стук этот слышно до второго этажа. Дверь его квартиры щелкает отдельно, позже.

Ты поднимаешь коробки и идешь дальше. На пятом этаже ставишь их у своей двери, вытираешь лоб и еще минуту стоишь, глядя на лестницу. Фраза, которую ты сказал, продолжает звучать, и в ней обнаруживается что-то чужое. Ты произнес ее своим голосом, но как будто чужими словами.

Потому что про дела ты не думал вовсе. Ты подумал, что в субботу придется ехать за город, сидеть в горячей комнате с незнакомым по сути человеком, поддерживать разговор про температуру и веники, а потом возвращаться по пустой дороге. Ты не хотел ехать. И сказал не это.

Сказать не хочу было нельзя, потому что такое слово называет не жизнь, а отношение. Оно означает, что дело в нем, в соседе, в его бане, в его разговорах, а не в твоем расписании. Сказать нет времени проще: время принадлежит не тебе, а обстоятельствам, и обижаться на обстоятельства не принято.

Но время у тебя было. В субботу с утра до вечера в календаре не стояло ничего, кроме поездки за продуктами и, может быть, стрижки. Ты знал это в ту же секунду, когда говорил про дела, и от этого фраза стала звучать еще хуже. Она была не ложью, а заменой: вместо одного слова ты сказал другое, более удобное.

У тебя в голове было три слова, и все три стоили по-разному. Не хочу — самое дешевое для тебя и самое дорогое для другого, потому что оно про него. Не могу — вежливое, но требует причины, а причины не было. Не буду — честное и сухое, такое говорят людям, с которыми уже не боятся испортить разговор.

Настоящая причина звучала бы странно даже для тебя самого. Не люблю баню. Не хочу ехать за город в выходной. Не хочу два часа говорить о температуре с человеком, с которым мы здороваемся на лестнице. Каждая из этих фраз правдива, и каждая выставляет тебя человеком, который отказывает в мелком удовольствии без уважительной причины.

«У всех свои дела» — фраза правдивая, и в этом ее сила. У всех действительно есть дела, у соседа тоже, у тебя тем более. С правдой невозможно спорить, ее нельзя проверить и нельзя опровергнуть, и человек, которому ее сказали, остается с открытым ртом и с ощущением, что возразить нечего.

В ней нет ни одного слова, за которое можно зацепиться. Нет я, нет ты, нет отказа, нет причины, нет срока — только констатация, которая в равной степени относится ко всему человечеству. Такие предложения удобно произносить и невозможно обсуждать, потому что обсуждать нечего.

В ней спрятаны сразу два действия: отказ, четкий и окончательный, хотя и без слова нет, и оправдание этого отказа, которое снимает ответственность с тебя и переносит ее на общий порядок вещей. Ты не отказал, ты просто констатировал, как устроена жизнь.

Есть и третье, менее заметное. Фраза сообщает собеседнику, что его дело не входит в число тех, ради которых можно подвинуться. Она делает это вежливо, без упрека, почти ласково, и все-таки сообщает. Сосед услышал не про твою занятость, он услышал про свое место в очереди.

Он ответил тем же словом, и это не случайность. Он узнал код и ответил на него кодом: у всех, согласился он, и дальше не стал настаивать. Так разговаривают люди, которые давно живут рядом и берегут друг друга от неловкости. Оба сказали по одной общей фразе и разошлись, как будто ничего не произошло.

Дальше работает простое правило: второй раз не приглашают. Пригласить снова после такой фразы значит показать, что ты не понял, а не понимать неловко. Поэтому он больше не позовет, и не потому, что обиделся, а потому, что сделал вывод, который считает правильным. Дверь закрывается изнутри, тихо, без стука.

Настоящий отказ не закрывает дорогу, а эта фраза закрывает. Если бы ты сказал, что не любишь баню и не поедешь, сосед мог бы предложить другое: посидеть во дворе, сходить на рынок, помочь с той же баней в другой день. Отказ называет границу, и границу можно обойти, а общая фраза не называет ничего, и обходить в ней нечего.

Цена в этой сцене не в бане и не в субботе. Цена в том, что таких приглашений у тебя теперь на одно меньше, а человек, который мог стать ближе, остался соседом, с которым здороваются на лестнице. Ничего не произошло, никто не поссорился, просто одна дорога закрылась, а других дорог к нему не было.

В ту субботу ты не поехал никуда. С утра возился с кронштейном для полки, который не подходил к стене, потом сидел на балконе с дрелью и смотрел во двор, где соседский внук катал велосипед по кругу. День прошел нормально, и вспомнить в нем нечего, кроме того, что полка до сих пор висит криво.

Через три дня та же фраза звучит в обратную сторону. В четверг ты заходишь к коллеге с бумагами и просишь двадцать минут, чтобы разобрать одну таблицу, потому что сам не понимаешь, откуда взялась разница. Коллега смотрит на часы, потом на бумаги, потом снова на часы, и ты уже знаешь, что сейчас будет.

«У всех свои дела, но я постараюсь», говорит он и кладет бумаги на край стола, где они и лежат до конца дня. Ты видишь их в обед, видишь в четыре часа, когда идешь за кофе, и в шесть, когда собираешься домой, они лежат там же, слегка сдвинутые. Таблицу ты разбираешь сам, в семь вечера, с двумя ошибками, которые потом найдет другой человек и не скажет спасибо.

Ты не обижаешься. Ты выходишь в коридор и слышишь, как фраза работает: отказ есть, вины нет, сделать ничего нельзя, потому что возражать придется не человеку, а устройству мира.

bannerbanner