Чужая Витрина

Роман Савищев

Чужая Витрина

ЧУЖАЯ ВИТРИНА

Об этой книге

Автор не является специалистом в области здравоохранения. Вся информация собрана из открытых источников и представлена исключительно в ознакомительных целях.

Автор – студент медицинского вуза, а не врач; книга не является медицинской консультацией; истории обезличены. При стойких проблемах со сном, настроением или зависимостью – маршрут к специалисту.

Эта книга – про то, что остаётся после ленты. Не про приложения и не про запреты, а про счёт, который человек незаметно для себя начинает вести: у этого поездка, у этого повышение, у этого ровный день на фотографиях – а у меня ничего из этого. К вечеру счёт даёт пустоту, и пустота выглядит как вывод о собственной жизни, хотя на самом деле это вывод о качестве сравнения.

Я написал её как студент-медик, который смотрит на вещи изнутри и не притворяется специалистом. Мне интересно не ругать телефон, а разбирать механику: как собирается чужой цифровой образ, почему между кадрами зритель сам достраивает счастье, почему своя изнанка всегда проигрывает чужой витрине и почему знание об этом не выключает чувство. Там, где у меня нет ответа, я так и говорю.

Здесь есть «Стоп-лента» – пауза перед реакцией, «За кадром» – три вопроса к чужому посту, «Список месяца» – пять своих шагов на бумаге, «Ревизия подписок» и три правила, которые держат спокойствие не силой воли, а устройством дня. Ни один из них не требует силы характера: они убирают точки, где сила вообще нужна.

Книга не обещает, что ты перестанешь сравнивать. Сравнение – часть мышления, и выключать его бессмысленно; можно только вернуть ему меру. Она не обещает и того, что вечер станет твоим: остановка – отдельная задача, и она начинается там, где эта книга заканчивается. Что она обещает – это понимание, откуда берётся пустота и почему она не про тебя.

Читать можно с любого места, но проще по порядку: первые шесть эссе про то, что происходит после прокрутки, следующие шесть – про устройство витрины, дальше – почему сравнение устроено как проигрыш, и в конце – инструменты и своя лента. В приложениях – тест, карта серии из восьми книг, первые шаги на сегодня и ответы на вопросы, которые задают чаще всего.

Эссе 1. Я закрыл ленту. Почему стало хуже?

Я закрыл ленту в полпервого ночи и просто лежал. Вроде ничего не случилось: никто не поссорился, никто ничего не потерял, и даже не опоздал никуда. Но было так, будто меня обошли – тихо, без объявления, и все сразу. Я лежал в темноте комнаты, слушал, как за стеной кто-то досматривает видео, и пытался понять, откуда взялось это чувство, если за последние сорок минут я не сделал ничего, кроме движения пальцем по стеклу.

Самое странное было не в тяжести. Тяжесть я знаю: она приходит после ссоры, после плохой оценки, после разговора, в котором сказал не то. Эта пустота была другой – ровной, без температуры. Не боль, а отсутствие. Как будто внутри кто-то аккуратно вынул содержимое и поставил обратно пустую форму, чтобы снаружи всё выглядело целым.

Я тогда подумал: если бы мне сказали, что после просмотра чужих фотографий можно чувствовать себя обворованным, я бы не поверил. Мне казалось, что лента – это про отдых. Ты лежишь, смотришь, ничего не решаешь, ни за что не отвечаешь. Отдых не оставляет такого осадка. Отдых, даже неудачный, всё равно возвращает тебе самого себя – просто уставшего или скучающего. А здесь возвращалось что-то другое, чужое по фактуре, как запах из квартиры, в которой ты никогда не жил.

Утром я не стал никому это рассказывать. Не потому, что стыдно, а потому, что нечего было рассказать. «Что случилось?» – «Ничего». «Почему грустный?» – «Не знаю». Такой разговор не получается, и человек, который его затеял, уходит с ощущением, что ты закрылся. А ты не закрылся, ты просто не нашёл слов, потому что ничего не произошло. Слова кончаются там, где кончаются события, и остаётся только это ровное «ничего», которое нельзя ни доказать, ни опровергнуть.

Вот это «ничего не произошло» и есть первая странность, с которой начинается вся эта книга. Пустота приходит без события. У неё нет повода, на который можно показать пальцем, и поэтому её невозможно ни обсудить, ни опровергнуть. Её можно только заметить. И заметив один раз, ты начинаешь замечать её снова, и снова – и не потому, что стало хуже, а потому, что стал её называть.

Мой однокурсник, однажды сказал фразу, которую я потом слышал ещё много раз, от разных людей и в разных вариантах. Мы сидели на подоконнике между парами, он листал что-то у себя, потом заблокировал экран и сказал: «Слушай, я сейчас двадцать минут смотрел, как люди живут, и понял, что я, кажется, не живу».

Он сказал это спокойно, почти весело, таким тоном, каким говорят о ерунде. Я засмеялся. Он тоже засмеялся. И только через несколько секунд до меня дошло, что в этой шутке нет ничего шуточного: он действительно двадцать минут смотрел, как живут другие, и вышел из этого с ощущением, что его собственная жизнь не считается.

Мой знакомый не был неудачником. У него были пары, которые он почти не прогуливал, подработка в аптеке на выходных, девушка из соседнего общежития, с которой он ссорился и мирился с завидной регулярностью. У него была сессия, к которой он готовился ночами, и мать, которой он звонил по воскресеньям. Всё это было настоящим, происходило с ним, занимало его время и требовало сил. Но в тот момент на подоконнике он держал в руках меру, по которой всё это не считалось. Он не сказал «моя жизнь плохая». Он сказал «я не живу». Разница огромная: первое – оценка, второе – отмена.

Я спросил его тогда: «А что именно ты смотрел?» Он пожал плечами: «Да всё подряд. Кто-то на море. Кто-то с родителями в ресторане. Кто-то купил машину. Кто-то просто сидит на красивой кухне и пьёт кофе, и у него всё нормально».

Вот это «у него всё нормально» – ключевое. Мой знакомый не знал, нормально ли у того человека всё. Он видел кухню, чашку и свет из окна. Всё остальное он дорисовал сам, и дорисовал в свою пользу – то есть в чужую пользу, потому что для себя он дорисовывал обратное. Себе он приписывал худшее из возможных объяснений, другому – лучшее. Это не подлость и не глупость, это обычная работа воображения, у которой нет доступа к чужим закуткам.

Через неделю примерно то же самое произошло со мной, но в другой форме. Я не почувствовал, что не живу. Я почувствовал, что опаздываю. Как будто где-то идёт общий отсчёт, все уже в нём участвуют, а мне забыли сообщить правила и время старта. Я лежал и мысленно перебирал: вот этому уже дали практику в больнице, вот эта съездила куда-то, вот этот сдал на отлично, а я всё ещё сижу над конспектом, который открыл и не читал. Ни одного факта о том, что я отстаю, у меня не было. Было только ощущение темпа, чужого и быстрого.

Девочка с нашего потока – человек, про которого говорят «всё успевает». Она действительно много делает: учится, работает, ходит на секцию, успевает на дни рождения, помнит, у кого когда зачёт. Я долго думал, что она какая-то другая, из другого материала, что у неё внутри добавка, которой у меня нет. А потом мы оказались вместе на дежурстве в учебной комнате, ночью, когда делать было нечего, и она сказала, что не помнит, когда последний раз просто сидела без дела и не чувствовала вины.

«Я как будто всё время должна кому-то отчитаться, – сказала она. – Только не понимаю, кому. У меня даже начальника нет, я сама себе».

Вот и всё. Девочка, которая «всё успевает», тоже выходила из своей ленты с пустотой. Просто её лента была другой: там были люди, которые успевают больше. Она смотрела на тех, кто ещё быстрее, и её собственный темп не считался точно так же, как не считался мой. Механизм один, содержимое разное. Это меня тогда сильно удивило: я был уверен, что пустота – удел тех, кто мало делает. Оказалось, она приходит и к тем, кто делает много, если мера всё равно чужая.

Давай разберём, что происходит в те сорок минут, из которых потом вырастает вечер. Потому что пустота не берётся из ниоткуда, у неё есть своя последовательность, и она довольно короткая – шесть шагов, которые проходят почти без пауз.

Первое: ты открываешь ленту без запроса. Не «мне нужно узнать, как дела у Маши», а просто так, потому что рука сама тянется, потому что очередь в столовой, потому что не хочется начинать конспект. В этот момент у тебя нет цели, а значит, нет и критерия, когда остановиться. Ты не ищешь ничего конкретного, поэтому найти можешь что угодно, и останавливаешься не тогда, когда нашёл, а когда надоело. «Надоело» – плохой стоп-сигнал, он срабатывает позже, чем нужно, и всегда с опозданием на десять минут.

Второе: ты смотришь подряд, без выбора. Лента не даёт тебе паузы между кадрами, она склеивает их в один поток. Чужой отпуск, чужой ремонт, чужой ребёнок, чужая шутка, чужой вечер – всё это идёт одним списком, и в голове этот список собирается в один общий факт: «у людей вот так». Не «у этого человека был отпуск», а «у людей бывает отпуск, а у меня нет». Обобщение происходит само, без твоего участия, потому что голова любит экономные выводы.

Третье: голова сравнивает. Не потому, что ты завистливый, а потому, что сравнение – базовая операция мышления. Мы сравниваем всё: температуру с комфортной, время с ожидаемым, себя с окружающими. Это не порок и не выбор, это способ ориентации в мире. Мозг не спрашивает разрешения, он просто сопоставляет. Запретить себе сравнивать – примерно как запретить себе оценивать расстояние на глаз.

Четвёртое, и вот здесь главное: сравнение идёт не между двумя жизнями. Оно идёт между твоим полным днём и чужой подборкой. У тебя в голове в этот момент весь твой день: подъём в семь, очередь в столовой, несданный конспект, ссора из-за немытой посуды, усталость, тревога про зачёт, прыщ на подбородке. У другого – три кадра, отобранных из его дня. Ты сравниваешь сорок минут своей изнанки с тремя секундами чужой витрины и делаешь вывод о том, кто ты и кто он. Причём вывод делаешь не по фактам, а по ощущению плотности: там всё яркое и собранное, здесь всё рыхлое и серое.

Пятое: вывод записывается. Не в блокнот, а в общее представление о себе. Каждый такой заход добавляет маленькую строчку в счёт, который ты ведёшь против себя. Строчки короткие, их не замечаешь по одной, но они складываются. Одна строчка – «у меня скучный вечер». Другая – «я никуда не поехал». Третья – «я не умею радоваться». Через месяц это уже не строчки, а фон, и фон кажется правдой о тебе, хотя это всего лишь протокол сравнений.

И шестое: пустота. Она приходит не потому, что ты увидел что-то плохое. Она приходит потому, что ты только что потратил силы на счёт, который не имеет конца и в котором ты не можешь выиграть. Ты выложился за меру, которую не выбирал. Отсюда и ровное, без температуры, ощущение: силы ушли, а результата нет, потому что результата в такой операции не бывает. Не бывает финала у счёта, в котором всегда найдётся кто-то впереди.

Теперь важное различение, без которого всё остальное не работает. Пустота после ленты и плохое настроение – разные вещи, и путать их опасно, потому что лечатся они по-разному и просят от тебя разного.

Плохое настроение имеет причину и предмет. Тебя обидели – обида. Ты устал – усталость. Ты боишься зачёта – страх, и у него есть лицо: преподаватель, билет, аудитория. С этим можно что-то делать: поговорить, поспать, подготовиться. Предмет есть, значит, есть и действие. Даже если действие неприятное, оно хотя бы понятно.

Пустота после ленты предмета не имеет. Спроси себя в такой вечер: что случилось? И ты честно ответишь: ничего. Никто ничего не сделал, никого не было рядом, ни одного события не произошло. Именно поэтому так трудно объяснить это близким и именно поэтому так легко решить, что проблема в тебе: раз повода нет, а плохо, значит, дело в моей голове, значит, я сломан.

Но повод был. Просто он не в мире, а в операции. Ты сделал с собой вещь, которую не заметил, потому что она выглядела как отдых. Ты сравнил несравнимое и принял результат за факт. Это как взвеситься в мокрой одежде и решить, что набрал вес: прибор не соврал, но измерял он не то.

Второе различение: пустота – не приговор тебе и не диагноз. Это сигнал о том, что счёт был чужим. Дальше в книге мы много раз будем возвращаться к этой мысли, но запомнить её стоит уже здесь: то, что ты чувствуешь после ленты, говорит не о качестве твоей жизни, а о качестве меры, которую ты на секунду взял в руки. Мера была плохая, а не жизнь.

Третье: пустота накапливается не в тот вечер, а раньше. Вечер только показывает сумму. Если ты заходил в ленту пять раз за день по две минуты, ты не заметишь ничего. Если сорок минут подряд без цели, ты почувствуешь. Но сумма росла весь день, просто счёт ты увидел вечером. Поэтому и решать надо не в вечер, а в течение дня – об этом будет вторая половина книги.

И четвёртое, самое неприятное. Пустота не проходит от ещё одной прокрутки. Проверено много раз, на себе и на других. Она проходит от действия, у которого есть конец: помыть посуду, дописать абзац, позвонить, выйти на улицу. Всё, что имеет финал, возвращает тебе ощущение собственной плотности. Прокрутка финала не имеет, поэтому она только углубляет. Ты как будто ищешь в ленте то, что лента по устройству дать не может: ощущение, что ты что-то закончил.

Есть и ещё одна тонкость, которую я понял позже. Пустота почти всегда приходит вместе с тишиной. Пока вокруг шум, пока кто-то рядом разговаривает, пока играет музыка, её не слышно. Она проявляется, когда ты закрыл экран и остался один. Поэтому многие не выключают ленту до самого сна: не потому, что интересно, а потому, что выключить – значит остаться в этой тишине наедине с ровным «ничего». Лента здесь работает как звук в пустой квартире: не решает проблему, но не даёт её услышать.

Инструмент этой главы называется «Разбор вечеров с лентой», и делать его нужно не в момент, когда накрыло, а на следующий день, спокойно, за столом. В момент не получится: там ты внутри, а разбор требует чуть отойти.

Возьми лист и раздели его на три столбца. В первом напиши «Когда и сколько». Во втором – «Что осталось». В третьем – «Чем закончилось».

Дальше вспомни последние три вечера, когда ты заходил в ленту и потом чувствовал не то. Не надо вспоминать всё, хватит трёх. По каждому заполни строку.

В первом столбце – примерное время и примерная длительность. Не нужно точности до минуты, нужно честное «около часа» или «минут двадцать». Это важно, потому что обычно мы недооцениваем длительность: кажется, что заглянул на пару минут, а прошло сорок. Проверь по своим ощущениям от вечера: если после ленты не осталось времени ни на что другое, значит, было не две минуты.

Во втором столбце – что осталось. Не что ты видел, а что осталось в тебе. «Ощущение, что я скучный». «Злость на свою комнату». «Мысль, что я никуда не поеду этим летом». Пиши коротко, одной строкой, без объяснений. Объяснения тут вредят: как только начнёшь объяснять, включится защита и ты напишешь что-нибудь приличное вместо правды.

В третьем – чем закончилось. Ты пошёл спать? Досмотрел ещё двадцать минут? Написал кому-то? Открыл конспект и закрыл? Съел что-то? Здесь важно не осуждать, а зафиксировать: куда именно вывела пустота. У неё всегда есть выход, и обычно он один и тот же. У кого-то это еда, у кого-то ещё полчаса прокрутки, у кого-то сообщение человеку, с которым потом не о чем говорить.

Когда три строки заполнены, посмотри на них вместе и найди повтор. Скорее всего, повтор будет. Например: вечером, после девяти, около часа, остаётся ощущение отставания, заканчивается тем, что листаю дальше до полного отупения. Или: после ссоры, минут тридцать, остаётся злость, заканчивается тем, что пишу сообщение, которое потом жалею.

Повтор – это и есть твой личный вход в пустоту. Не общий, не книжный, а твой. Дальше мы будем работать именно с ним, потому что универсального рецепта нет: у одного это вечер, у другого – обеденный перерыв, у третьего – дорога в транспорте. И последний шаг, который многие пропускают. Внизу листа напиши одну строку: «В этот раз я не знал, что ищу». Проверь по своим трём вечерам, так ли это. Если да, у тебя уже есть первый ответ: пустота приходит туда, где не было запроса.

Пустота после ленты – не мистика и не характер. Это след операции, которую ты сделал, не заметив: сравнил свой полный день с чужой подборкой и записал результат в счёт против себя.

Из этого следует простой вывод, с которым можно жить дальше: то, что ты чувствуешь, не говорит о твоей жизни. Оно говорит о мере. А меру можно рассмотреть, назвать и заменить – не по щелчку, но постепенно. Первый шаг к этому – перестать считать пустоту доказательством своей неполноценности. Она доказательство только одного: ты смотрел без запроса и сравнивал без симметрии.

В следующем эссе мы разберём самое частое оправдание этой пустоты – фразу «у всех всё хорошо». Разберём её буквально: кто эти все, откуда они взялись и почему их так много в твоей голове. И заодно посмотрим, что остаётся от этой фразы, если попросить у неё имена.

Эссе 2. У всех всё хорошо. Откуда ты знаешь?

Фраза «у всех всё хорошо» приходит в голову целиком, как готовый вывод, и никогда не приходит с доказательствами. Я поймал себя на ней в столовой, с подносом в руках, глядя, как за дальним столом человек шесть смеются над чем-то своим. Я не слышал ни слова, не знал никого из них, но внутри отчётливо щёлкнуло: у них всё хорошо. Потом я сел, съел что-то, вернулся на пару и весь семинар думал не о теме, а об этом столе.

Самое нелепое: я не хотел к ним за стол. Мне не было там места, мне не о чем было бы с ними говорить, и вообще я пришёл поесть. Но ощущение осталось, и оно было очень определённым, почти физическим – как холодная ложка за пазухой.

Тогда я впервые задумался: откуда берётся это «у всех», если я не знаю ни одного человека из этого «всех»? Кто они, эти все? Сколько их? По какому списку они туда попали?

Ответ оказался неожиданно простым и довольно обидным. «Все» – это не люди. Это выборка, которую собрала моя голова из того, что попало в поле зрения, и собрала по одному признаку: на момент попадания эти кадры выглядели лучше моего. Ни критериев, ни проверки, ни возражений. Просто отбор по яркости.

И ещё одна деталь, которая тогда меня задела. В тот же вечер я попробовал вспомнить, что было в ленте утром. Помнил три кадра из примерно пятидесяти. Три. Остальное стёрлось, хотя я потратил на это время. Значит, фраза «у всех всё хорошо» построена не на пятидесяти кадрах, а на трёх, которые почему-то зацепились. И это уже не наблюдение о мире, а наблюдение о трёх картинках.

Странно устроена память: она хранит не среднее, а крайнее. Самый яркий кадр, самый неудачный день, самую обидную реплику. Из этого материала нельзя собрать представление о том, как живут люди, потому что в нём нет ни одного обычного дня. А сравниваем мы себя как раз с обычными днями – своими. Тут и начинается перекос, о котором дальше будет почти всё.

Девочка однажды рассказала мне, как выглядела её собственная свадьба в чужой голове. Не свою – она была на свадьбе подруги и потом увидела, как эта свадьба живёт в ленте: белое платье, поле, закат, родители плачут, жених поднимает её на руки. Девочка там была, она помогала с платьем и с гостями, и она помнила другое: как за час до выезда не сходился замок, как кто-то из родственников напился раньше времени, как невеста плакала в машине не от счастья, а потому что устала и всё шло не так, как планировали.

«Я смотрела эти кадры и думала: вот у людей свадьба как свадьба, – сказала она. – А я помню, как мы в четыре руки запихивали её в это платье и ржали, потому что иначе было бы слишком страшно».

Вот в этом всё дело. У нее был доступ к закулисью, и потому картинка не работала. Она не могла поверить в гладкость, потому что видела, как эта гладкость делалась: не в смысле подделки, а в смысле работы. Платье, свет, поле, закат – всё это было настоящим, но настоящим был и замок, который не сходился.

А теперь важный поворот. Через полгода Девочка выложила свои кадры – с поездки, куда они ездили с братом. И Мой знакомый, увидев их, сказал мне: «Слушай, у неё всё хорошо». Я посмотрел на фотографии: море, она смеётся, у неё в руке что-то съедобное, солнце. Хорошие фотографии. Я знал, что в этой поездке они с братом разругались в третий день и два дня не разговаривали, и что она потом полночи сидела в холле и не могла уснуть, потому что думала, что испортила всё.

Мой знакомый этого не знал. Он увидел три кадра и произвёл на свет то же самое «всё хорошо», которое производил я, глядя на незнакомый стол в столовой. Круг замкнулся: я смотрю на чужие витрины и делаю вывод, кто-то смотрит на мою витрину и делает вывод, и никто из нас не видит закулисья, кроме своего.

Преподаватель на одной из лекций, которую я слушал вполуха, сказал фразу, которая ко мне прицепилась: «Вы всё время путаете отсутствие информации с наличием благополучия». Он говорил про анализы и про то, что нормальный бланк не означает здорового человека, а означает только то, что в этом бланке ничего не искали. Я тогда подумал, что это ровно про ленту. Пустой лист – не приговор, полный лист – не гарантия. И гладкая подборка – не отчёт о жизни.

Я потом часто вспоминал эту фразу на практике, когда нам показывали истории болезней. Там были люди, у которых всё неплохо по бумагам и очень тяжело по факту, и наоборот. Врач не делает вывод по одному бланку, он собирает картину: расспрашивает, смотрит, сравнивает с прошлым разом. Мне кажется, с лентой нужно то же самое – не верить одному кадру, а собирать картину из разных источников, включая разговор. Разница только в том, что в ленте никто не обязан отвечать на вопросы, и потому картины не складывается вовсе.

И ещё одна вещь про того же преподавателя. Он как-то сказал, что самая частая ошибка студента – додумать норму там, где её не измерили. Мы приходим на практику с готовым представлением о том, как должно быть, и потом подгоняем человека под это представление. С лентой мы делаем то же самое с собой: приходим с готовым представлением о том, как должно быть у нас, и подгоняем под него свой день. Он не подходит, и мы решаем, что день плохой. Хотя плохая здесь только мерка.

Разберём, как из ничего собирается «все». Здесь работает несколько простых вещей, и все они не про людей, а про механику восприятия.

Первая: доступность. В голове остаётся то, что ярче, а не то, что типичнее. Чужой ремонт, снятый на хорошую камеру в правильный час, запоминается, а чужой вечер с немытой посудой не снимается вообще. Значит, на входе у тебя уже перекос: в памяти лежат яркие случаи, а не средние. И когда ты говоришь «у всех», ты на самом деле говоришь «у всех, кого я запомнил».

Вторая: отсутствие возражений. В обычном разговоре собеседник может сказать «да нет, не всё так гладко». В ленте возражений нет. Никто не поправит, не уточнит, не расскажет, как было на самом деле. Ты остаёшься один на один с картинкой, и картинка всегда выигрывает, потому что у неё нет оппонента.

Третья: выборка из чужого отбора. Ты видишь не случайный кусок чужой жизни, а тот кусок, который человек решил показать. Это двойной отбор: сначала он отобрал, потом лента отобрала из отобранного. Два фильтра подряд, и на выходе – почти идеальная гладкость. Ты сравниваешь себя с результатом двух фильтров и удивляешься, что проигрываешь.

Четвёртая: достраивание. Там, где информация кончается, включается воображение. Ты видишь кухню и достраиваешь разговоры, которые на ней ведутся. Видишь пару и достраиваешь, как они друг друга любят. Видишь поездку и достраиваешь, что она была без ссор. Достраивание всегда идёт по самому приятному сценарию, потому что у тебя нет материала для неприятного.

Пятая: сравнение с собой в худшей точке. Свой день ты знаешь целиком, включая утро, когда не мог встать, и вечер, когда тупо смотрел в стену. Чужую подборку ты видишь в её лучшей точке. И сравниваешь не среднее со средним, а своё худшее с чужим лучшим. Это не подлость со стороны головы, это следствие того, что свой материал у тебя полный, а чужой – только парадный.

Шестая: язык. Фраза «у всех всё хорошо» устроена так, что в ней нет места исключениям. «У всех» – значит у каждого без изъятия. Попробуй произнести «у всех, кроме троих, которых я знаю» – и фраза сразу рассыпается, теряет силу. Она держится на абсолютности. Как только абсолютность уходит, уходит и тяжесть.

Теперь посмотрим, что остаётся от «у всех», если попросить у фразы имена. Это упражнение я делал несколько раз, и результат каждый раз был одинаковым.

Первый шаг: назвать конкретных людей. Не «все», а по именам. Обычно набирается пять, максимум семь человек. Дальше память кончается, и начинаются «ну, вообще». Вот и весь «все»: пять человек, из которых двое – бывшие одноклассники, с которыми ты не разговаривал три года, один – человек, которого ты видел один раз на конференции, и ещё двое – те, чьи кадры просто часто попадаются.