Там, где нас нет

Они дошли до площади.

— Смотри! — едва слышно бросил Лука, прижимаясь к стене, когда мимо прошла процессия молчаливых, склонённых фигур в капюшонах. — Как мотыльки на свет. Только свет там не фонарь. Там точка выхода.

Они подбирались всё ближе. Шёпот сливался в низкий, невнятный гул, словно перед грозой. И вот, за очередной аркой, открылась она, та самая площадь. Фонтан в центре действительно был сухим.

Вокруг него застыли десятки, сотни фигур. Они стояли неподвижно, как статуи, и все смотрели вверх. На колокольню.

Шпиль колокольни уходил в черное никуда, терялся в той пустоте, которая здесь называлась небом. И оттуда, с самой вершины, сочилось что-то. Артём не мог разглядеть, но чувствовал кожей.

— Смотри, — шепнул Лука, кивком указывая на край площади. — Не твоя ли там точка? Где ты в первый раз очнулся? Видишь трещину в плитах? У фонарного столба.

Артём присмотрелся. Да. Тот самый фонарь с больным желтым стеклом. И рядом разлом в брусчатке, черный, неровный, будто земля здесь когда-то вздохнула и забыла выдохнуть обратно.

Он помнил. И как дети в черном чуть не сбили его тогда, в первую ночь.

В этот момент с колокольни ударил колокол.

Звук был не металлическим, глухим, тягучим, как падение тяжелого тела в болотную жижу. Он вошел в грудь, заполнил легкие, заставил сердце пропустить удар. В этом звуке не было призыва к молитве. В нем была беда.

Тишина.

И площадь вздохнула.

Из толпы выступила фигура. Женщина в длинном платье, с черной розой в руке: той самой, какие Артём видел в первую ночь у старухи. Она подняла лицо к колокольне, и рот ее открылся в беззвучном крике.

И тогда с вершины полилась тьма.

Это было не отсутствие света. Это было нечто физическое, осязаемое и густое, вязкое, как смола, текущее вниз тягучей струей. Тьма обволокла женщину, затекла в рот, в глаза, в уши, заполнила складки одежды, просочилась под кожу.

Женщина не сопротивлялась. Она протянула руки вверх, будто встречая долгожданное объятие. На лице ее — Артём видел это отчетливо — не было ужаса. Только облегчение.

Несколько секунд и от нее не осталось ничего. Ни тела, ни платья. Только на брусчатке, там, где она стояла, проступило темное пятно, чуть чернее камня. И роза, упавшая на плиты.

У Артёма подкосились ноги. Он вцепился в стену, чтобы не осесть на землю.

Это было не убийство. Это не было насилием.

Это был уход. Окончательный, бесповоротный, добровольный.

Колокол ударил снова. На место первой вышла группа — трое, старик и две женщины. Они встали туда же, подняли лица. И снова поток тьмы, и снова только тени на камне.

— Каждую ночь, — донесся до Артёма сдавленный шепот Луки. Голос его дрожал. — Они отдают себя. Понимаешь? Их истории кончились. Они сами иссякли. Им нечего больше рассказывать. И они становятся частью… этого.

Артём смотрел на площадь, и в голове у него медленно складывалась картина. Фонтан, колокольня, этот жуткий ритуал поглощения — это был ритуал. Утилизации опустевших душ. Тех, кто выговорился до конца, исчерпал себя, превратился в пустую оболочку, которая даже шептать больше не может.

Внезапно Лука рванул его за рукав с такой силой, что Артём едва не потерял равновесие.

— Беги! — выдохнул Лука ему прямо в ухо. — К своей точке! Сейчас, пока они заняты! Беги!

— А ты? — Артём вцепился в его руку.

Но Лука уже отталкивал его, и в глазах его горела решимость человека, который делает последнюю ставку.

— Я отвлеку. Беги, твою мать!

И прежде чем Артём успел что-то сказать, Лука выскочил из укрытия. Он выбежал на открытое пространство и закричал. Это был не человеческий крик: гортанный, рваный, на каком-то языке, которого Артём никогда не слышал, но который, казалось, был старше самих камней.

Процесс на площади остановился.

Все головы, сотни голов повернулись к Луке. И в их глазах вспыхнула ярость. Чистая, абсолютная ярость тех, кого оторвали от священнодействия.

Лука, не оглядываясь, бросился в противоположную сторону, увлекая за собой волну внимания. Толпа колыхнулась медленно, как сонное море, и потекла за ним.

Артём рванул к фонарю.

Он бежал, пригибаясь, стараясь ступать бесшумно. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди и останется здесь, на брусчатке, отдельной темной тенью. Каждый удар отдавался в висках, в ушах, в кончиках пальцев.

Он добежал. Рухнул на колени перед трещиной в плитах.

И замер.

Он добежал. Упал на колени перед той самой трещиной в плитах. Но что делать? Лука не сказал. Просто «точка разлома».

И тогда он почувствовал на спине леденящий холод, который ударил в спину, заставив волосы на затылке встать дыбом. Артём поднял голову.

Тьма, та самая, что стирала людей, теперь клубилась над ним и медленно, неумолимо сползала к нему.

Она приближалась.

Холод сковывал дыхание. Мысли спутались. Страх парализовал. Он хотел крикнуть, позвать Луку, но горло было сжато.

Закрой глаза, — пронеслось в голове обрывком мысли, может, его собственной, а может, свыше.

Не смотри на неё.

Артём зажмурился.

Он вжался спиной в холодный металл фонаря. Над ним была только чёрная, пульсирующая масса небытия. Она была уже в шаге.

И тогда, в последней, отчаянной попытке спастись, он рванулся не прочь, не наружу, а внутрь.

Глубже.

Мимо гаража, мимо запаха масла и шуток Бори. Мимо Инны, мимо ее улыбки, мимо боли расставания. Глубже, в самый низ, в фундамент, на котором держалось все.

Детство.

Он вспомнил деревню. Он вспомнил деда. Лето. Жаркий полдень.

Он, маленький, сидит в старом корыте, которое дед выдал за «корабль», на краю огорода. Солнце печёт спину, пахнет нагретой землёй, помидорами, огурцами и мокрым деревом. Он бьёт ладонями по тёплой воде, поднятой из колодца и нагретою солнцем.

Он смеётся. Просто так. Потому что он — капитан. Потому что солнце светит. Потому что дед смотрит на него с крыльца и улыбается своей редкой улыбкой. В этой памяти не было ни тени сомнения, ни страха, ни тоски. Только абсолютное, простое, кристальное счастье бытия и беззаботности.

Он вжался в это воспоминание, как в щит. Обнял его изнутри. Тёплое солнце реального мира вступило в схватку с леденящей тьмой Сумрака.

Раздался оглушительный треск, будто лёд на реке. Артём почувствовал, как его отбрасывает, закручивает в воронку…

Он проснулся и выпрыгнул с кровати, задыхаясь, как будто пробежал марафон. Тело было мокрым от холодного пота. Но при этом словно только, что он был в детстве. Трясущимися руками провёл по лицу, по груди — цел, жив. Стигматы на ладонях горели, будто их только что заново высекли на руках.

Он подбежал к окну, рванул штору с такой силой, что едва не сорвал карниз. Предрассветная Москва — серое небо, редкие машины, мусорные баки у соседнего подъезда. Нормальная жизнь. Обычная. Скучная. Драгоценная.

Он жадно глотал этот вид глазами, напитывался им, как пустынник водой.

И тут он ее увидел.

Прямо на тротуаре у его подъезда, пошатываясь упала фигура в светлом пальто. Артём узнал ее по волосам.

Инна.

Сердце, которое только-только начало успокаиваться, снова сорвалось в галоп. Но теперь это была другая паника, человеческая.

Весь ужас ночи, вся тьма, все ритуалы исчезли, стерлись, стали неважны.

Артём, в одном нижнем белье, на ходу хватая первую попавшуюся майку, вылетел из квартиры, громыхнул дверью, понесся вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени.

Он не заметил, как возле кровати, на том месте, где валялся его тапок, остался лежать маленький бутон.

Черной розы.

Глава 4. Не та дверь

Артём выбежал на улицу босиком, холодная крошка асфальта впивалась в ступни. Он рухнул на колени рядом с ней, и гравитация здесь, у дома, вдруг показалась сильнее, чем обычно. Будто сама земля тянула их обоих куда-то вниз.

Она дышала. Ровно, глубоко, но без сознания. Щеки мокрые — следы слез, еще не высохших на холодном утреннем воздухе. Из сумки, помимо апельсинов, торчало горлышко пустой бутылки. Проссеко. Дешевое, игристое, женское. Инна всегда любила такое за легкую горчинку и пузырьки, щекочущие нос.

— Инна! Инн! — он осторожно потряс её за плечо.

Она застонала, повернула голову. Глаза открылись, мутные, невидящие. Узнавание заняло несколько долгих секунд. Она улыбнулась.

— Ар… Артём? — её голос был сломанным, пьяным. — Что… где я?

— У моего подъезда. Ты упала. — он уже подхватывал ее под мышки, чувствуя, как дрожит все тело. — Держись, помогу подняться.

С большим трудом, почти на себе, он доволок её до квартиры, усадил на диван в зале. Она была легкой и беспомощной, как ребёнок. Где-то на подсознательном уровне Артём радовался. Он принес воды, мокрое полотенце и тазик на всякий случай. Пока она пила маленькими глотками, дрожащими руками, он видел, как её взгляд проясняется, а вместе с ним приходит и стыд.

— Боже, прости, я… я не, не знаю, как это вышло. Шла просто… — она почти растягивала слова и потом замолчала, уставившись в стакан.

— Шла куда? Что случилось? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, а не как у следователя.

Инна горько усмехнулась. И это была не её улыбка. Та, прежняя, светлая, открытая, с ямочками на щеках. Эта улыбка была трещиной. Трещиной на лице, из которой сочилась боль.

— Ты знаешь, в нашей светлой, правильной до безумия квартире, где всё по долбанной линеечке. Где Сережа знает, что мы будем есть в следующую субботу и какого цвета обои будут в загородном доме через пять лет. — Она отпила ещё воды, и голос её стал тише, но острее. — Я, я… я там задыхаюсь, Артём. Мне стало сложно. Невыносимо сложно. Как будто я стала частью его жизни, без своей личности. Красивой, но неживой деталью. Даже дочку отвезла к родителям, чтобы… чтобы хоть минуту побыть собой. А себя я уже не помню.

Она подняла на него глаза. И в них Артём увидел то, что знал и в себе. Не тоску. Тоска — слишком мягкое слово. Это был голод. Голод по чему-то настоящему, по шрамам и неровностям, по живому, пусть и неидеальному.

— Я сегодня просто взяла и ушла, — голос ее сорвался. — Послав его на три буквы. Купила шампанского. Хотела забыть. Стереть его, тебя, из головы. И… ноги сами принесли меня сюда. К твоему дому. Наваждение или я сума сошла. Потому что ты… ты всегда был незаурядным, что ли. Со своей тихой грустью. Ты — живой. И я это вдруг… вспомнила. Зря я это говорю и вообще я не понимаю, что я тут делаю.

Она была в смятении и искала глазами выход.

Эти слова обожгли Артёма. В них была суть, о которой он молил все эти годы, и от которой теперь бежал бы прочь, она что-то еще чувствует к нему. Его сердце, предательское, забилось чаще. Он видел её уязвимость, её боль, и древнее чувство проснулось не как романтическая мечта, а как инстинкт — защитить, обогреть, спасти. Он «спасатель» — она «жертва», все как в старые былые времена.

Он поухаживал за ней. Налил крепкого чая, разогрел куриный суп. Молча слушал её сбивчивую, пьяную исповедь о пустоте в браке, о страхе стать «идеальной женой на идеальной кухне и умереть там тихо, под шум вытяжки».

О том, что Сергей хороший, правильный, заботливый, но с ним она не дышит.

Он не давал советов. Просто был рядом. И в этой тишине, нарушаемой лишь её голосом и тиканьем часов, старое чувство начало менять форму. Из тихой грусти оно превращалось в острое, болезненное желание. Желание получить второй шанс. Исправить что-то. Спасти её уже не абстрактно, а вот так, здесь, на своем старом диване.

Когда она немного пришла в себя, когда перестала всхлипывать и допила чай, он взял ее руку. Осторожно, как хрупкую вещь, которую можно раздавить одним неловким движением.

— Инна… — голос его сорвался, пришлось прокашляться и начать заново. — может, я не прав, но ты не думала? Может, не нужно возвращаться в тот дом? Останься. Хотя бы на сегодня. Я…

Он не договорил.

Выражение ее лица остановило его, как пощечина. Не отторжение. Не брезгливость. Хуже. В ее глазах была бесконечная, всепонимающая жалость. И печаль. Та самая, с которой смотрят на больную собаку, понимая, что помочь уже нельзя.

— Артёмик, милый мой, нет, — она мягко высвободила свою руку. Её взгляд был уже трезвым и твёрдым. — Ты прости меня, правда. Я приползла сюда, как раненый зверь, чтобы вспомнить, какой я сама была. Но мой срыв тебя не должен так трогать и давать надежду.

Она говорила тихо, но каждое слово падало, как молот.

— Это неправильно. И нечестно. Ни по отношению к тебе, ни ко мне. Я должна разбираться со своей новой жизнью одна. А не искать старую.

Он откинулся назад, словно её слова были физическим ударом. Хуже Сумрака. Она была права, даже в своём состоянии, была сильнее и честнее него.

И в этот момент, когда в комнате повисла тяжёлая, горькая тишина, Артём почувствовал. Не увидел и не услышал. Именно почувствовал. Лёгкое движение воздуха там, где его не должно было быть. Едва уловимый запах сырого камня, перебивающий запах чая. И холодок. Тот самый, леденящий холодок Сумрака, идущий от… от спальни.

Артём резко поднял голову. Взгляд упал на стену за диваном. И он увидел.

Тень.

Она не принадлежала мебели. Она была чуть темнее, чуть гуще, чем обычная тень от шкафа. И она двигалась. Медленно, как жидкая смола, стекала с потолка по стене, принимая нечеткие, вытянутые очертания. Очертания, похожие на человека. На человека с раскинутыми руками.

Сумрак не просто маячил в его снах.

Он пробивался. Искал слабое место. А слабое место Артёма, его боль, его незажившая рана по имени Инна сидела прямо здесь, на диване. Она была маяком для этой тьмы. Светом, на который тени слетаются, как мотыльки.

Ужас, холодный, ясный, отрезвляющий вытеснил всю боль и нежность моментально. Как волна смывает замок из песка.

Артём вскочил.

— Тебе нужно идти, — сказал он. Резко. Почти грубо.

Инна удивленно подняла брови. Растерянно, даже обиженно.

— Что? Артём, я только…

— Сейчас же! — голос звучал незнакомо. Чужой голос. Жесткий, как сталь. Она отшатнулась.

Он схватил ее за руку, поднял с дивана, сунул в руки сумку. Апельсины покатились по полу, оранжевые шары, уродливо яркие в этом сером утре.

— Ты права, — выдохнул он, толкая ее к прихожей. — Ты должна разбираться со своей жизнью сама. И делать это нужно не здесь. Выходи. Позвони мужу. Вызывай такси. Уходи. Немедленно. Пока!

Он почти вытолкал ее в коридор, сунул в руки пальто, которое свалилось с вешалки. Она смотрела на него с испугом и обидой, такой глубокой, что, наверное, запомнит на всю жизнь. Но что-то в его лице — дикое, почти паническое не позволяло ей спорить. Она молча накинула пальто, вышла за дверь.

Дверь захлопнулась.

Артём прислонился к косяку, закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание не слушалось. Он пытался отдышаться, пытался убедить себя, что показалось, что это просто нервы, что Сумрак не может…

Холодок из спальни усиливался.

Он открыл глаза. Повернул голову в сторону темного коридора, ведущего в комнату. Там, в глубине, что-то ждало. Не двигалось. Не дышало. Просто ждало.

Артём собрал всю волю, какая осталась. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. И шагнул в спальню.

Включил свет и застыл.

Над его кроватью, прямо на стене, проступало изображение. Оно было составлено из влаги, тени и чего-то еще, пульсирующего, липкого, черного, что не могло быть просто конденсатом или игрой света. Оно сочилось из обоев, проступало сквозь краску, формировалось прямо на глазах.

Распятый человек.

Очертания были размыты, но узнаваемы. Вытянутые руки, склоненная голова, искаженное мукой лицо. Черты Луки — его глаза, его скулы, его рот, открытый в беззвучном крике, проступали сквозь темное месиво.

Глаза смотрели прямо на Артёма.

В них не было упрека. Не было злобы. Только ужас. Только страх. Тот самый, животный страх, который Артём видел в зеркале каждую ночь последнего месяца.

Сумрак не просто пробивался.

Он уже был здесь.

Глава 5. Вопрос

Это был не сон. Это была воронка, настоящая, физическая, разрывающая ткань реальности. Изображение Луки на стене вдруг перестало быть просто изображением. Оно ожило, разверзлось, превратилось в черный провал, который не просто засосал Артёма, а он высосал саму комнату. Воздух, свет лампы, пыль на подоконнике, память о только что захлопнувшейся за Инной двери, все это устремилось в черноту, как вода в сливное отверстие гигантской ванны.

Артём не успел закричать. Не успел даже понять, что происходит.

Мир схлопнулся, вывернулся наизнанку, скрутился в тугую спираль. На секунду или на вечность ему показалось, что он видит себя со стороны: маленькую фигурку, засасываемую в черную дыру, которая только что была стеной его спальни. Потом не осталось ничего. Ни тела, ни мыслей, ни страха. Только падение. Бесконечное, беззвучное, ледяное падение в никуда.

Как в фильме «Интерстеллар», — подумал он обрывком сознания, и эта мысль была последней, прежде чем тьма сомкнулась окончательно.

Очнулся он от того, что в спину впивались острые края брусчатки.

Артём открыл глаза.

Он лежал на дороге. На окраине города-Сумрака. Широкая, древняя мостовая, уходящая вперед между двух стен из дикого, необработанного камня. Стены вздымались так высоко, что терялись в черно-сером небе, не оставляя даже намека на верхнюю границу.

Воздух здесь был неподвижным и сухим. Ни запаха сырого камня, ни воска, ни горечи. Ничего. Абсолютная стерильность, какая бывает только в местах, где не осталось даже бактерий. И только темная дымка напоминала, что он во сне.

Артём поднялся, огляделся. Сзади дорога терялась в темноте города. Там, вдали, угадывались очертания города, те самые шпили, те самые крыши, тот самый лабиринт. Впереди, метров через сто, она упиралась в стену. Не в здание, а в отвесную, бесконечно высокую скалу цвета холодного пепла. Ни выступов, ни трещин. Абсолютный тупик.

У её подножия, у потухшего, окаменевшего кострища, сидел человек. Он был закутан в простой, грубый плащ, а лицо его… его лицо было лишено возраста. Это не была молодость или старость. Это была гладкая, словно отполированная временем, маска, на которой застыло выражение не скорби, а полной, абсолютной опустошённости. В его глазах не было ни злобы, ни любопытства, ни даже усталости. В них просто не было ничего. Ни искры. Ни жизни.

Только пустота.

Артём остановился в нескольких шагах от кострища. Легкий холодок пробежал по его коже. Страх требует энергии. А здесь не осталось энергии. Поэтому он этот страх осознал только подсознательно.

Человек медленно, очень медленно поднял голову. Его пустой взгляд встретился с глазами Артёма, и это было хуже, чем если бы он набросился. Хуже, чем если бы из его рта полился тот бесконечный, высасывающий душу шепот.

Он просто смотрел. Сквозь. В никуда.

Потом его губы шевельнулись. Голос, который раздался, был плоским, лишенным тембра, как скрип сухого дерева, как шорох песка по камню. В нем не было жизни. Вообще.

— Я — Предзнаменование.

Он не добавил «что тебе нужно» или «кто ты». Эти слова здесь не имели значения. Словно на каком-то уровне подсознания были понятны следующие шаги.

— Сформулируй свою цель, — продолжил он. Голос его был всё таким же плоским, лишенным жизни, но в нем появилось что-то новое. Тяжесть. Значимость. — так, чтобы она стоила того пути, что тебя ждёт. Слова здесь — ключ.

Слова здесь — ключ.

Артём почувствовал, как язык прилипает к нёбу. Во рту пересохло так, будто он неделю шел по пустыне. Мысли заметались, как крысы в горящем амбаре, и начали рассыпаться, едва он пытался за них ухватиться.