Шаг на встречу

Осталось только пятнадцать процентов от компании, которую он строил с нуля, — символическая доля, годная разве что на память о том, каким он был раньше.

Глава 6

Загородный дом в Барвихе — тот самый, который отец выстроил ещё в начале двухтысячных, тот самый, где Максим провёл всё детство, где на стенах до сих пор высели фотографии семьи, где в кабинете отца стоял его любимый кожаный диван, — выставили на продажу в феврале, спустя восемь месяцев после несчастного случая.Решение далось тяжелее, чем потеря компании. Компания была частью Максима, его достижением, но дом был частью его прошлого, частью родителей, которых больше не было рядом.— Ты уверен? — переспросил риелтор, немолодой мужчина с внимательными глазами, явно уже наслышанный из базы знакомых о последних злоключениях Раевского. — Дом уникальный, участок прекрасный, при терпении можно получить хорошую цену.— Я не могу там жить, — коротко Максим. Он не объяснил, что имеет в виду не только физическую неприспособленность особняка к инвалидной коляске — три этажа, узкие лестницы, отсутствие лифта, — но и то, что каждая комната этого дома кричала о прежней жизни, в которой он бежал по этим лестницам, играл во дворе в футбол с отцом, а потом, повзрослев, устраивал шумные вечеринки для друзей, которые теперь даже не вспоминают о нем.Дом продали за две недели — покупатель, крупный чиновник из соседнего ведомства, даже не торговался особо.Квартиру на Патриарших Максим решил не продавать — Дима, который к тому моменту стал единственным человеком, по мнению Максима, на которого он мог полностью положиться, отговорил его от поспешного шага.— Максим Дмитриевич, продать всегда получится, — рассудительно заметил Дима. — А вот купить обратно такую квартиру в этом районе потом уже не получится. Сдайте через агентство, будет стабильный доход, и там видно будет.Максим отнесся к этому предложению без особой заинтересованности — в последние месяцы у него вообще не осталось энтузиазма ни по одному вопросу.В последнее время Максима посещала мысль, которой он потом стыдился, но на снова и снова возвращалась к нему.Однажды вечером он сидел у окна, глядя на заснеженные крыши Патриарших прудов, Туда, где-то катался на коньках ещё школьником, где потом гулял с Кристиной в их первое лето вместе, — и думал о том, что жизнь, которую он ведёт, вообще теперь не напоминает ему «жизнь». Бесконечная боль, которая не проходила ни днём, ни ночью. Ноги, ставшие чужим, бесполезным грузом. Друзья, растворившиеся в воздухе, будто их никогда и не было. Невеста, способная на любовь только к успешной версии его самого. Лучший друг, обокравший его до нитки, пока он беспомощно лежал в больничной палате.Что, если просто закончить всё это?Мысль пришла отчётливо, почти буднично — не как драматический порыв, а как холодный, рациональный вывод, к которому логически подводило всё, что с ним произошло за последние месяцы.Он выехал в кресле на балкон, и долго смотрел вниз, на пустой двор, освещённый жёлтым светом фонарей.Двенадцатый этаж. Достаточно высоко.Максим сидел так несколько минут, может, больше. Было и страшно и хотелось сделать этот последний шаг, поставить эту финальную точку в истории, которая перестала иметь для него смысл.А потом вспомнил вкус утреннего кофе, который раньше варил себе каждое утро, — простой ритуал, время наедине с собой, до того, как началась суета. Вспомнил закат над морем в Черногории, куда ездил каждое лето. Вспомнил смех — свой смех, просторный, искренний, ненаигранный. Вспомнил как смеялся в детстве, когда отец подбрасывал его в воздух.Он вдруг с отчетливой ясностью понял: несмотря на всё пережитое, несмотря на боль, предательство, одиночество — он всё ещё хотел жить. Отчаянно, вопреки своему желанию поставить точку. Но разве сейчас это жизнь?Максим вернулся в комнату и впервые за много месяцев заплакал не от отчаяния, а от какого-то странного, почти пугающего облегчения — облегчения человека, который заглянул в пропасть и всё же нашёл в себе силы отступить от края.«Раз я не готов умереть, — подумал он, вытирая слезы, — значит, нужно найти способ жить по-новому. Но точно не здесь. Не среди всего того, что напоминает мне о том, кем я был».Утром он снова позвонил риелтору.— Мне нужен небольшой дом. Где-то за городом, подальше от Москвы. Тихое место, где меня никто не знает.

Глава 7

Городок нашёлся быстро — риелтор, специализирующийся на загородной недвижимости, предложил несколько вариантов, но выбор Максима пал на дом в Сосновке, маленького подмосковного городка в полутора часах езды от Москвы, о существовании которого он раньше даже не подозревал.

Дом стоял на отшибе, за старым яблоневым садом, удаленный от соседей на приличное расстояние — именно то, что нужно было Максиму, отчаянно не желавшему видеть ни тяжелого сочувствующего, ни, того хуже, любопытного взгляда. Одноэтажный, просторный, недавно отремонтированный прежними хозяевами — широкие дверные проёмы, минимум порогов, большая ванная комната, которую легко было переоборудовать под нужды инвалидных колясок.

— Идеально, — коротко резюмировал Максим при осмотре, впервые за долгое время испытывая что-то похожее на размышления.

Переезд состоялся в начале апреля, когда в Сосновке уже вовсю таял снег, обнажая раскисшие просёлочные дороги и первую робкую зелень на старых яблонях за окнами нового дома.

Дима помогал организовывать переезд, нанял бригаду грузчиков, лично следил за установкой пандусов и поручней. Максим предложил ему приобрести дом по соседству. Но он категорически отказался переезжать.

— Максим Дмитриевич, простите, но я не готов похоронить себя в глуши в двадцать шесть лет, — честно признался он, за что Максим, как ни странно, зауважал его ещё больше — за честность, которой так не хватало в последние месяцы. — Буду приезжать каждую неделю, привозить продукты, решать вопросы с документами. Но жить здесь — увольте.

— Понимаю, — Максим не обиделся. — Спасибо, что вообще остался рядом.

Первые недели в Сосновке прошли почти в одиночестве. Максим нанял через агентство сиделку на несколько часов в день — пожилую немногословную женщину по имени Раиса Ивановна, которая готовила еду, занималась бытовыми делами, и, к облегчению Максима, никогда не задавала лишних вопросов и не думала заводить душеспасительные беседы.

Соседкой оказалась Тамара Петровна — женщина лет шестидесяти пяти, жившая через дом, с неистребимым любопытством провинциальной жительницы и добрым сердцем, которое, Максим поначалу принял за назойливость.

— Сынок, — сказала она однажды, заставив его во дворе, куда выехал, решив подышать воздухом, — а чего один-то сидишь? Пирожков вот принесла, с капустой, свежие.

— Спасибо, не нужно, — резко отрезал Максим, хотя запах пирожков действительно был соблазнительным. — Я не голоден.

— Ну как знаешь, — Тамара Петровна, кстати, ничуть не обиделась, оставила тарелку на крыльце и ушла, ворча себе под нос что-то о молодых людях, которые слишком горды.

Дом Максим обставил по минимуму — необходимую мебель, приспособленную под его нужды, никаких лишних украшений, никаких напоминаний о прошлой роскоши. Он не хотел ничего, что могло бы напоминать ему человека, которым он был раньше, — успешного, уверенного в себе, любящего скорость и адреналин Максима Раевского. Тот человек умер на трассе в ту октябрьскую ночь, пусть его тело формально продолжало существовать.

Дни тянулись однообразно и пусто. Максим не хотел никого видеть, ничего делать, ни к чему стремиться. Боль в спине стала его постоянным спутником, поднимаясь по вечерам с особой силой, лишая сна, заставляя лежать без движения, глядя в потолок и думая о том, что жизнь, которую он сам себе выбрал, в этой глуши, мало чем отличается от той пропасти, из которой он когда-то вышел, уйдя с балкона московской квартиры.

Единственный человек, кроме Тамары Петровны и Раисы Ивановны, который продолжал регулярно навещать его, Игорь Петрович Шварёв.

Хирург приезжал раз в две-три недели, привозя лекарства, проверяя состояние швов. Но с каждым визитом Максим замечал в его взгляде растущую тревогу — не умеренную, а какую-то иную, человеческую.

— Максим, — сказал Игорь Петрович однажды в конце июля, заставив его неподвижно сидеть у окна, в комнате с задёрнутыми шторами, несмотря на прекрасный летний день на улице. — Так больше нельзя.

— Что нельзя? — безучастно спросил Максим.

— Вот это, — Игорь Петрович обвёл рукой комнату, полумрак, застоявшийся воздух. — Ты не живёшь, Максим. Ты существуешь. А это разные вещи.

— Мне и так сойдёт.

— Не сойдёт, — твёрдо возразил хирург, присаживаясь напротив. — Я же с рождения тебя знаю. Я не могу позволить тебе так хоронить себя заживо. И как врач я не могу больше молчать: тебе нужен реабилитолог. Постоянный, профессиональный, систематически работающий с тобой, а не жалкие упражнения раз в месяц, которые ты, я уверен, даже не пытаешься выполнять между визитами.

— Не пытаюсь, — честно признался Максим. — Какой смысл, Игорь Петрович? Вы же сами сказали — я не смогу ходить.

— Я сказал, что вероятность низкая. Низкая — не значит нулевая. И даже если ходить ты никогда больше не сможешь, грамотная реабилитация уменьшит боль, предотвратит атрофию мышц, улучшит общее состояние организма. Ты хочешь провести остаток жизни в этой постоянной мучительной боли, или хочешь попробовать ее побороть?

Максим долго молчал, глядя в окно на пожелтевшую от жары траву.

— Хорошо, — произнес он наконец, устало махнув рукой. — Найдите мне кого-нибудь. Только пусть не докучает разговорами.

Игорь Петрович улыбнулся— сдержанно, но с явным облегчением.

— Я знаю несколько хороших специалистов в Москве, могу договориться о выезде...

— Нет, — перебил Максим. — Не хочу московских специалистов. Найдите кого-нибудь местного, в Сосновке или рядом. Подешевле. Денег у меня теперь не так много, как раньше, если вы ещё не в курсе.

— Хорошо, поспрашиваю. Но, Максим, обещай мне одно: кого бы я ни нашел, ты дашь этому человеку шанс. Не отпугнёшь через неделю своим характером, как отпугнул уже половину знакомых мне реабилитологов.

— Постараюсь, — сухо ответил Максим, хотя в душе уже знал: обещание это будет не так-то легко держать.

Он не подозревал тогда, с кем ему придется работать — потому что специалист, которого найдёт Игорь Петрович буквально через неделю, окажется не робким, покладистым человеком, готовым терпеть его дурной характер, а молодой женщиной с не менее упрямым нравом, чем у него самого.

Глава 8

Алина открыла глаза в шесть утра, как делала это каждый день в последние четыре года, — задолго до будильника, по давней привычке, оставшейся еще с тех времен, когда утром нужно было успеть сделать отцу все необходимые процедуры до того, как она уедет на занятия в институт.

Отца не стало почти четыре года назад, но привычка просыпаться рано осталась — как и многое другое из тех лет, что навсегда изменило ее саму.

Ей было восемнадцать, когда отец, водитель дальнобойщик, попал в аварию на трассе М-7 — фура, потерявшая управление на скользкой дороге, столкновение, диагноз, звучавший пугающе – повреждение спинного мозга.

Мать, не выдержавшая тяжести ухода за парализованным мужем. Спустя шесть месяцев она осталась жить в том же доме, но перестала, как будто, существовать в эмоциональном состоянии, замкнувшись в горе самостоятельно, настолько, что вся забота об отце легла на плечи восемнадцатилетней Алины.

Тогда она узнала, что такое настоящее отчаяние —то, что накапливается годами, оседает в костях, становится частью тебя самой. Узнала, что такое пролежни, катетеры, спазмы, бессонные ночи у постели больного, который то благодарит тебя со слезами на глазах, то срывается в отчаянии, крича, что лучше бы сразу умер.

И узнала, что при должном упорстве и вере в возможности человеческого тела можно добиться результатов, которые врачи изначально называли невозможными.

Отец так и не смог ходить полностью самостоятельно, но благодаря годам упорной работы — сначала с профессиональным реабилитологом, которого Алина, тогда еще студентка первого курса медицинского колледжа, наблюдала с жадным вниманием, впитывая каждое движение, каждый прием, а потом, когда деньги закончились, самостоятельно, по учебникам и видеоурокам, — отец сумел добиться частичной подвижности, самостоятельно пересаживаться из кресла на кровать, отчасти обслуживать себя, вернуть хотя бы каплю от его физических возможностей.

Он умер, когда Алине было двадцать два — не от травмы, а от обычного, банального инфаркта, ставшего результатом многолетнего стресса и малоподвижного образа жизни. Умер спокойно, во сне. А до этого он успел сказать слова, которые она пронесла через все последующие годы, как главный компас своей жизни:

— Ты дала мне четыре года настоящей жизни вместо прозябания, доченька. Обещай мне, что не бросишь это дело. Сколько бы людей ты ещё смогла спасти от того, через что мы прошли с тобой.

Алина обещание сдержала. Окончила медицинский колледж с отличием, потом ускоренные курсы по реабилитационной медицине в Москве, стажировалась в лучших центрах страны, и хотя могла бы остаться в столице, где зарплаты были в разы выше, вернулась в родную Сосновку — маленький, тихий городок, где выросла, где остались могилы родителей, где, как ей казалось, она нужнее, чем в требовательных московских клиниках.

За четыре года практики Алина заработала репутацию едва ли не лучшего реабилитолога в области — упрямая, требовательная, категорически не признающая слово «невозможно» в применении к человеческому телу, но при этом очень теплая и терпеливая с самими пациентами, особенно с тем, кто, как ее покойный отец, поначалу отказался верить в собственные силы.

Обычно ее телефон начинал звонить с самого утра— сарафанное радио маленького города работало лучше любой рекламы, — но звонок в тот день оказался особенным.

— Алина Игоревна? — голос в трубке звучал солидно, немолодо. — Меня зовут Игорь Петрович Шварёв, я хирург из Москвы. Мне порекомендовали вас как лучшего специалиста в Сосновке.

— Слушаю вас, Игорь Петрович.

— У моего пациента, молодого, двадцати девяти лет, компрессионный перелом позвоночника после аварии на мотоцикле почти год назад, спинной мозг повреждён, прогноз по восстановлению не утешительный. Живёт в твоем городе, точнее на окраине, купил там дом после... — Шварёв помедлил, — после довольно тяжёлого периода в жизни. Ему нужна системная реабилитация, но, признаюсь честно, характер у него сейчас не самый лёгкий.

Алина внимательно слушала, машинально делая пометки в блокноте, которые всегда держала под рукой.