Совершенство по заказу

— Достаточных оснований, — повторил Андрей. — Он плачет по ночам.

— Мы это понимаем.

— Он не может выключить свет. Закрывает глаза, а оно не выключается.

— Мы понимаем и это, — сказал Кравец, и в его голосе впервые прозвучало что-то человеческое. — Именно поэтому я говорю: нам нельзя торопиться.

Андрей встал. Кресло откатилось назад с мягким шорохом.

— Вы создали моего сына с ошибкой, — сказал он, и голос у него дрогнул. — А теперь объясняете мне, что не можете её исправить, потому что это опасно.

— Мы можем провести коррекцию, — тихо сказал Кравец. — Если вы настаиваете. По отдельному договору, за ваш счёт, с принятием вами всех рисков и отказом от претензий.

Елена закрыла глаза.

— Вы хотите, чтобы мы заплатили вам за исправление вашей ошибки, — медленно проговорил Андрей, — и ещё подписали, что вы ни в чём не виноваты.

— Я хочу, чтобы вы понимали все варианты, — ответил Кравец.

Андрей посмотрел на него долгим взглядом. Потом на Сомову, которая смотрела на свои руки. Потом на жену.

— Пойдём, — сказал он.

Елена поднялась. Но у двери остановилась и достала из сумки сложенный вдвое лист. Рисунок. Листья с тонкими светлыми полосками и крошечными точками по краям. Она положила его на стол перед Сомовой.

— Это нарисовал он. Говорит, так выглядит на самом деле.

Сомова взяла рисунок осторожно, как берут что-то хрупкое. Долго смотрела.

— Какие растения он рисует чаще всего? — спросила она вдруг.

Елена удивилась вопросу.

— Не знаю. Все. Листья. Траву. Цветы с кухни.

— Нина Аркадьевна, — мягко сказал Кравец, — мы сейчас о другом.

Сомова положила рисунок на стол и разгладила сгиб ладонью.

— Да, — сказала она. — Конечно.

Рисунок остался лежать между ними, пока Воронцовы выходили из комнаты.

* * *

Инга Марковна Дорн принимала в старом здании на набережной, в кабинете с высокими потолками и без единой голограммы. Бумажные папки, настоящий стол, запах кофе из настоящей турки. Андрею сначала показалось это позой. Потом он понял, что это просто привычка.

Ей было немного за сорок. Прямая спина, короткая стрижка, внимательные глаза человека, который привык слушать долго и перебивать только по делу. На стене висела единственная табличка: «Не принимаю дел, в которых не вижу, что можно выиграть».

Она выслушала их полностью. Не перебивала, не вздыхала, не сочувствовала вслух. Только иногда делала пометки на листе бумаги ручкой, которую держала в левой руке.

— Чего вы хотите? — спросила она, когда они закончили.

— Исправления, — сразу ответил Андрей.

— Чтобы ему стало легче, — сказала Елена.

— Это не одно и то же. — Дорн отложила ручку. — Суд умеет присуждать деньги. Суд может обязать компанию что-то сделать, если вы докажете, что это необходимо и возможно. А вот сделать так, чтобы вашему сыну стало легче, суд не умеет. Это разные задачи.

— То есть шансов нет? — глухо спросил Андрей.

— Шансы есть, — сказала она. — Я просто хочу, чтобы вы понимали, за что воюете.

Она взяла договор, который Андрей принёс в бумажном виде: он распечатал его в первый же вечер, сам не зная зачем. Перелистала быстро, остановилась на шестом разделе.

— Вот это место они будут цитировать, — сказала она. — «Результатом оказания услуги не является товар. Будущий ребёнок сохраняет все права личности». Смотрите, как это красиво работает. С одной стороны, они говорят: вы не покупали ребёнка, значит, нельзя требовать, чтобы он был «исправным». С другой, мы можем сказать: именно потому что у него есть права, их нарушили.

— А как вы будете формулировать? — спросил Андрей.

— Мне нужна юридическая конструкция, — сказала Дорн. — Услуга оказана ненадлежащим образом. Результат услуги не соответствует условиям договора.

— Нам выдали не то, — сказал Андрей. — Мы заказывали одно, а получили другое.

— Примерно так, — согласилась она. — Только писать я это буду иначе.

Она посмотрела на него чуть дольше обычного.

— В иске будет слово «результат». Это терминология. Вам она не понравится.

— Меня устроит любая, если она сработает.

— Я вас предупредила.

Елена молчала. Она сидела на краю стула, как тогда в клинике, и смотрела на настоящую бумагу, на настоящий стол, на пальцы Дорн, которые стучали по краю листа.

* * *

Исковое заявление было готово через неделю.

Дорн прислала его не голографической копией, а бумажным конвертом с курьером, и Елена читала его вечером на кухне, стоя у садовой стены, потому что больше негде было.

Документ был написан холодным и точным языком. Просили признать услугу оказанной ненадлежащим образом. Взыскать с «Геномики» компенсацию морального вреда. Обязать компанию устранить нежелательную модификацию за свой счёт. Все аргументы были выстроены в логичной последовательности, и Елена, дочитав до половины, подумала, что Дорн, должно быть, очень хороший юрист.

А потом на второй странице она увидела строку:

«…результат услуги, не соответствующий условиям договора, выразился в формировании у несовершеннолетнего…»

Она перечитала. Остановилась. Перечитала ещё раз.

В соседней комнате Максим сидел на ковре и рисовал. Она слышала, как фломастер скрипит по бумаге.

Андрей вошёл на кухню, увидел её лицо и замер.

— Что?

— Она назвала нашего сына результатом, — сказала Елена.

— Лена, это юридический термин.

— Он сидит в соседней комнате и рисует листья.

— Я знаю, где он сидит.

— Тогда почему она говорит о нём «результат»?

Андрей открыл рот, чтобы возразить. И не нашёл, что сказать. Он поставил на стол чашку и опустился на стул.

— Она же не это имела в виду.

— А что имела в виду? — спросила она. — Что нам выдали не то? Что он не такой, как заказывали?

— Нет.

— Тогда что?

Андрей молчал. Из гостиной донёсся тихий голос Максима: он пел что-то, одну и ту же короткую фразу, снова и снова.

— Я хочу, чтобы ему стало легче, — наконец сказал Андрей.

— Я знаю, — ответила Елена. — Я тоже. Но, кажется, мы немного по-разному об этом думаем.

Она положила иск на стол, аккуратно, как кладут что-то, что нельзя ни выбросить, ни забыть.

* * *

Дело попало в новости на следующий день. Кто-то в суде увидел регистрацию иска, кто-то из журналистов связал название «Геномика» с темой, и к вечеру сеть уже гудела. Заголовки были разные: «Родители требуют исправить ребёнка, созданного по заказу», «Ошибка в геноме: семья судится с крупнейшей компанией», «Можно ли вернуть чужой заказ?». Андрей отключил ленты. Елена перестала выходить в сад. Соседка, перегнувшись через забор, окликнула её с таким любопытным сочувствием, что у неё потом дрожали руки, когда она ставила чайник.

Иск принял к рассмотрению искусственный интеллект судебной системы, Фемида десятого поколения. Она не комментировала дело и не давала интервью, а только выпустила короткое определение. Дело принято. Назначена подготовка. Поскольку вопрос затрагивает права несовершеннолетнего, к участию привлечён орган опеки и попечительства, которому надлежит представить заключение.

Дорн, прочитав определение, кивнула и сказала:

— Хороший знак. Значит, суд будет смотреть не только на договор.

А на следующей неделе пришло сообщение от «Геномики». Коротко, без вежливых оборотов: интересы компании в процессе будет представлять адвокат Левин.

— Левин, — повторила Дорн, прочитав сообщение. Она замолчала на несколько секунд.

— Вы его знаете? — спросил Андрей.

— Знаю, кто он.

— И что это значит?

Дорн взяла ручку, подумала и положила её на стол.

— Это значит, что они собираются воевать всерьёз, — сказала она. — И что мне придётся быть очень внимательной.

4. Поручение

Утро началось с чужой проблемы, как это часто бывает в профессии, где чужая проблема является рабочим материалом.

— Доброе утро, — сказал Лекс.

Лекс был ИИ-помощником Левина: голос без лица, живущий в его рабочих системах и помнящий каждый документ, который хозяин когда-либо открывал.

— Поступило предложение о принятии поручения. Клиент: корпорация «Геномика». Предмет: иск о ненадлежащем оказании услуги по генетическому проектированию. Истцы: Андрей и Елена Воронцовы, в интересах несовершеннолетнего сына.

Левин стоял у окна с чашкой в руке. Город за стеклом жил своей обычной утренней жизнью: по эстакадам плыли беспилотные капсулы, на крышах разворачивались дроны-доставщики, а стёкла в домах напротив одно за другим темнели, подстраиваясь под поднимающееся солнце. Левин никогда не мог до конца привыкнуть к этой картине. Целый город щурился одновременно.

— Подготовь справку, — сказал он.

— Уже готова. Прямых прецедентов нет. Ближайшие по духу: споры о ненадлежащем оказании репродуктивных услуг и дела о некачественном донорском материале. Но в них, как правило, речь шла о дефекте. Здесь дефекта в привычном смысле нет.

— Что значит «в привычном смысле»?

— Экспертные заключения единогласны: дополнительная особенность не является заболеванием. Организм ребёнка испытывает перегрузку, но сам механизм работает штатно.

Левин сделал глоток. Кофе остыл.

— Дело уже принято?

— Да. Фемида по собственной инициативе привлекла орган опеки.

— Что-то ещё?

— Компания признаёт техническое отклонение от программы. Для стороны ответчика это необычно. Обычно признание ошибки откладывают до последнего.

— Вот это мне и интересно, — сказал Левин.

Он поставил чашку на подоконник и ещё минуту смотрел на город. Адвокат не выбирает клиентов по симпатии, это правило он усвоил давно. Он не мог бы сказать, какое чувство вызывает у него это дело: любопытство, тревогу или то неприятное ощущение, когда понимаешь, что сторона, которую тебе предстоит защищать, возможно, не рассказывает тебе всей правды.

— Назначь встречу с руководством «Геномики», — сказал он наконец. — Сегодня, если получится.

* * *

Штаб-квартира «Геномики» занимала башню из тёмного стекла на окраине делового района. Внутри было тихо и пусто: ни стойки, ни охраны, только мягкий голос, который встретил Левина у входа, назвал его по имени и проводил до лифта. Стены пропускали ровно столько света, чтобы не создавать ощущения замкнутости. Всё здесь было продумано.

Леонид Артурович Кравец ждал его в переговорной на сорок втором этаже. Рядом сидела женщина с усталыми серыми глазами.

— Нина Аркадьевна Сомова, главный генетик, — представил её Кравец. — Она ответит на любые вопросы о технической стороне.

— Рад познакомиться, — сказал Левин. — Я постараюсь не отнимать у вас время зря.

Он сел, не доставая ничего. Лекс уже получил все материалы и держал их наготове, но разговор Левин всегда начинал без экранов.

— Скажите мне прямо, — начал он. — Вы признаёте нарушение договора?

— Мы признаём техническое отклонение от согласованной программы, — ровно ответил Кравец. — Юридическую квалификацию оставляем суду.

— Это звучит аккуратно.

— Это звучит точно.

— Хорошо. Теперь другой вопрос. — Левин подался вперёд. — А если бы родители заказали ребёнка с дополнительной способностью видеть ультрафиолет?

Кравец чуть заметно улыбнулся: вопрос был ожидаем.

— Это была бы отдельная программа. Законодательство такие вмешательства не допускает, но если бы допускало, мы могли бы обеспечить адаптацию нервной системы.

— То есть проблема не в самой особенности, — медленно сказал Левин, — а в том, что вы не подготовили организм к её появлению?

Кравец не ответил сразу. Он перевёл взгляд на Сомову, но та смотрела в стол. Тогда он снова посмотрел на Левина, и улыбка с лица ушла.

— Именно так.

Левин опустил ладонь на стол, словно закрывая папку, которой не было.

— Тогда у нас непростое дело.

В комнате стало очень тихо. Стёкла башни пропускали солнце ровным потоком, и пылинки в этом потоке двигались медленно, как в аквариуме.

— Позвольте мне задать несколько вопросов Нине Аркадьевне, — сказал Левин.

— Разумеется. — Кравец откинулся на спинку кресла. — Но если они касаются юридической позиции…

— Они касаются медицины. — Левин повернулся к Сомовой. — Вы согласны с утверждением, что коррекция опасна?

Сомова подняла глаза. В них мелькнуло что-то, чего не выдавало остальное её лицо.

— Я согласна с тем, что коррекция недостаточно изучена, — сказала она тихо.

— Это не одно и то же.

— Нет, — согласилась она. — Не одно и то же.

— Нина Аркадьевна, — мягко вмешался Кравец, — мы, кажется, договаривались, что в рамках процесса по техническим вопросам будет говорить компания в целом.

— Конечно, — сказала Сомова. Она снова опустила взгляд, и ничего больше в этот час из неё извлечь было нельзя.

Левин отметил про себя две вещи. Первая: Сомова молчала, когда говорил юрист, и говорила, только если вопрос был адресован ей лично. Вторая: Кравец это знал и всё же позволил ей отвечать. Значит, ему было важнее, чтобы Левин увидел недосказанность, чем чтобы её не было.

— Прежде чем мы продолжим, — сказал Левин, — я хочу уточнить условия работы. Мне потребуется полный доступ к внутренним документам, относящимся к делу Воронцовых: протоколы проверки, переписка, результаты расчётов, записи совещаний. Всё, что компания создавала по этому поводу до иска и после него.

— Разумеется, — немедленно ответил Кравец.

Слишком немедленно, подумал Левин. Но вслух сказал только:

— Спасибо.

— Вы будете получать всё, что вам понадобится, — продолжил Кравец. — Мы заинтересованы в том, чтобы вы работали с полной информацией.

— Это не всегда удобно для клиента.

— Мы это учитываем.

Левин поднялся.

— В таком случае, — сказал он, — я принимаю поручение.

Они обменялись рукопожатием. Рука у Кравеца была сухая и тёплая, как у человека, которому нечего скрывать. Или которому давно привычно держать всё под контролем.

* * *

Обратно он ехал на беспилотном такси. Сидел, прислонившись затылком к подголовнику, и смотрел в окно, не вчитываясь в то, что видит.

Город за стеклом менялся. Окна домов, мимо которых они проезжали, темнели и светлели, подстраиваясь под солнце, как веки. Вывески сами регулировали яркость. Над перекрёстком проплыл дрон с коробкой и аккуратно опустил её на балкон шестого этажа. Всё в этом городе было настроено на то, чтобы человеку жилось комфортно: свет, температура, влажность, шум. Миллионы незаметных решений принимались ежесекундно, чтобы никто не заметил, что их принимают.

Он думал о мальчике, которого ещё не видел.

«Проблема не в самой особенности, а в том, что вы не подготовили организм к её появлению». Он произнёс это вслух, в переговорной, как юридическую формулу, и Кравец подтвердил её, как подтверждают факт. Но формула эта значила, что ребёнок страдает не от того, что у него есть, а от того, что есть у него без подготовки. Как если бы человека посреди ночи вывели на сцену под яркий свет и не объяснили, что ему там делать.

И теперь нужно было защищать компанию, которая допустила эту сцену.

— Лекс, — сказал он.

— Слушаю.

— Подними всё, что есть по Воронцовым. Все публичные документы, определения, новости. И отдельно — всё, что известно о Сомовой.

— Нина Аркадьевна Сомова, главный генетик «Геномики». Сорок девять лет. Последние одиннадцать лет возглавляет направление проектирования сенсорных систем. Авторы нескольких публикаций по зрительной коре. Репутация безупречная.

— Сенсорных систем, — повторил Левин.

— Да.

— Зрительный модуль входит в её направление?

— Входит.

Левин помолчал.

— Она сегодня не сказала ни слова, которое не было бы правдой, — произнёс он негромко. — Но и ни одного, которое было бы всей правдой.

— Это наблюдение или вопрос? — осторожно уточнил Лекс.

— Это просто наблюдение. Запиши.

Такси мягко остановилось у его дома. Левин вышел, постоял на тротуаре, глядя на высокие окна. Они потемнели и тут же посветлели: дом заметил его присутствие.

Он вдруг понял, что давно не видел города без этой подстройки. Без фильтров и регуляторов. Просто окно. Просто стекло.

Просто свет.

* * *

Сообщение пришло поздно вечером, когда он уже собирался закрывать рабочие экраны. Без подписи, без темы, с адреса, которого не было в списке контактов. Всего одна строка:

«Я бы хотела когда-нибудь поговорить с вами не как с адвокатом компании. Н. С.»

Левин долго смотрел на экран.

— Ответить? — спросил Лекс.

— Нет, — сказал Левин. — Пока нет.

Он погасил экран. Потом, подумав, спросил в темноту:

— Как ты думаешь, «когда-нибудь» — это когда?

Лекс помолчал положенную долю секунды.

— Когда это станет возможно, — ответил он.

— Это почти точный ответ, — сказал Левин. — Только он ничего не объясняет.

5