Переклик

— Знала, — согласилась я. — И всё равно спуталась.

Уна откинулась на спинку.

Ей пятьдесят восемь, у неё седые волосы, забранные в узел, и руки, которые никогда не держали ни извести, ни лома, но которые держат четыреста двенадцать маяков и сорок два человека, и она не любит ни жалеть, ни наказывать.

— Вы понимаете, что я должна вас распутать? — спросила она.

— Понимаем.

— И что это две тысячи гривен и сорок дней врозь?

— Понимаем.

Уна встала и подошла к окну.

— А теперь слушайте, — сказала она. — Я вам скажу то, чего вы не знаете, и после этого вы решите сами, а я сделаю вид, что этого разговора не было.

Она обернулась.

— Северный тракт сел не из-за сырости, — сказала Уна Гарм. — Он сел потому, что перекрёсток два года держали в один голос. Один голос держит его полтора года, потом камень начинает сдавать, и это не чинится известью. Я знала это в прошлом году. Я написала в казначейство, что тракту нужен второй путевой, и Крин ответил мне бумагой, что «второй путевой не предусмотрен сметой».

— И что?

— И то, что я промолчала, — сказала Уна. — Я не сказала тебе, что твой перекрёсток надо держать вдвоём, потому что не могла тебе дать второго человека. И я не сказала Крину, что если он закроет тракт, то у меня сядут и Соляные ворота, и Лесная, потому что дороги стоят на перекрёстках, а перекрёстки стоят друг на друге.

Я сидела и слушала и чувствовала, как у меня холодеют пальцы — а пальцы у меня холодели только теперь, когда рядом мёрз Дарен.

Он тоже это заметил и, не глядя на меня, положил руки на стол, будто показывал: вот, я тут, я не мёрзну.

— Уна, — сказал он. — Вы хотите, чтобы мы работали спутанными и молчали.

— Я хочу, чтобы тракт стоял, — сказала Уна. — Молчать или нет — это будет ваше решение, и я вам приказывать не стану, потому что устав я всё равно нарушаю, согласившись.

Она села обратно.

— Я вам предлагаю так, — сказала она. — Вы работаете вдвоём до сдачи тракта. В Путевом столе я оформляю это как «второго голоса по северо-западному перекрёстку» — это законно, такие записи есть, их не отменяли. Про спутанность в записи не будет ни слова.

— А потом?

— Потом — как решите, — сказала Уна Гарм. — Если вы придёте ко мне первого мая и скажете «распутайте», я распутаю и денег не возьму, потому что это будет по моей вине. А если вы скажете «мы работаем дальше», я вас внесу в книгу как двойную пару и буду отбиваться от Крина вместе с вами.

Дарен смотрел на неё.

— А если нас кто-нибудь выдаст?

— Тогда будет хуже, — сказала Уна. — Тогда будет стол, объяснение и, скорее всего, отстранение от дорог на год. Но тракт к тому времени будет стоять, и это, по-моему, важнее.

Мы вышли из Путевого стола, и на улице шёл снег, и у меня было такое чувство, будто я вышла из тёплой воды на мороз.

— Она нас использует, — сказала я.

— Использует, — согласился Дарен. — И она нам за это платит дорогой, которой у нас не было бы.

— Вас это не смущает?

— Меня смущает другое, — сказал он. — Она сказала «я промолчала». Значит, она знала про перекрёсток два года и молчала два года, и всё это время вы ходили там одна.

Я остановилась посреди улицы.

— Да, — сказала я. — Знала.

— И вы на неё не злитесь?

— Злюсь, — сказала я. — Но у меня долг тысяча четыреста, шесть молчащих маяков и четыре недели. Я не могу себе позволить злиться до сдачи.

Дарен посмотрел на меня и вдруг сказал:

— Корда, вы страшный человек.

— Почему?

— Потому что вы считаете даже обиду, — сказал он. — Я так не умею. Я одиннадцать лет умею только работать и молчать.

— И как, помогает?

— Нет, — сказал он. — Не помогает.

Мы вернулись на станцию к вечеру, и за ужином Тихон спросил:

— Ну, что в столе?

— Дали второго голоса, — сказала я. — По перекрёстку. Законно.

— Ага, — сказал Тихон и посмотрел на нас обоих.

Он ничего не сказал — Тихон никогда ничего не говорит, — но после ужина, когда Дарен пошёл в конюшню, он задержал меня на крыльце.

— Ясна.

— М.

— Ты мне скажи одну вещь, — сказал он. — Только честно.

— Скажу.

— Ты с ним спишь?

Я стояла и смотрела на отца.

— Нет, — сказала я.

— А почему у тебя лицо, как будто ты врёшь?

— Потому что я не вру, — сказала я. — И потому что это первый раз в жизни, когда ты меня об этом спросил, и я не знаю, что с этим делать.

Тихон помолчал.

— Я тебе скажу, — проговорил он. — Я двадцать шесть лет молчал про всё, потому что твоя мать всё решала сама, а мне оставалось держать станцию. И я вижу, что ты такая же. Только у тебя дорога, а у неё была дорога.

— И что?

— И то, что если он тебе нравится, — сказал Тихон, — ты не считай это по смете. Смета — это про маяки.

Он ушёл в дом, а я осталась стоять на крыльце, и в конюшне Дарен чем-то стукнул, и я почувствовала этот стук в ладони.

Следующие три дня мы работали.

Двадцать второй маяк мы подняли за два дня, и он ответил на третий, и ответил так, что у меня заложило уши.

Работа выглядела так: Дарен вынимал старую известь, я подносила песок; он держал камень, я подбивала клин; потом мы вставали по обе стороны и перекликались, и всякий раз, когда оба голоса шли вразбивку, камень отзывался.

Порядок был такой: я называю имя дороги, он называет номер, я говорю «держи», он говорит «держится».

Мы пробовали менять порядок, и получалось хуже.

— Почему? — спросил он.

— Потому что вы называете номер, — сказала я. — Номер — это моё. Я четыре года считала эти номера и знаю их наизусть. А имя — ваше, потому что вы его выговариваете правильно.

— Я его выговариваю как все.

— Вы выговариваете его на южный лад, — сказала я. — С открытым «о». Камень это слышит и не спорит.

Дарен посмотрел на меня довольно долго.

— Откуда вы знаете, как я выговариваю?

— Я слушала вас три дня.

Он отвернулся и стал складывать инструмент, и я почувствовала, как у него на секунду стало тепло в груди, будто он что-то вспомнил.

— Дарен.

— М.

— Я не хотела вас смущать.

— Вы меня не смутили, — сказал он. — Вы меня, Корда, в первый раз за одиннадцать лет похвалили за голос, а не за спину. Мне надо это переварить.

Вечером третьего дня в дверь постучали, и на пороге стояла девочка лет десяти в огромной куртке и с сумкой, из которой торчал угол карты.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я Дина. Я к дяде.

Дарен вышел из конюшни и сказал:

— Я же тебе писал, чтобы ты ждала в Створе.

— Я ждала два дня, — сказала Дина. — Потом пошла.

— Ты шла одна двадцать вёрст.

— Я шла по дороге, — сказала девочка с достоинством. — По какой дороге? По вашей. Она тёплая, по ней идти легче, чем по обычной, это все знают.

Дарен стоял и смотрел на племянницу, и я почувствовала через связь, как у него внутри всё сжалось и разжалось.

— Тихон, — сказала я. — У нас гостья.

— Вижу, — сказал Тихон из дома. — Пусть заходит. Каша есть.

Глава 5. Северный тракт

Дина осталась, и это решилось в один вечер, без споров.

Дарен сказал, что отправит её обратно в Створ с Леей, Дина сказала, что тогда она уйдёт ночью, Тихон сказал: «Пусть живёт», — и на этом всё кончилось, потому что против «пусть живёт» в этом доме не спорили.

— Она будет ходить в школу при Путевом столе, — сказал Дарен мне утром, будто оправдываясь. — Там учат считать и чертить.

— Пусть ходит.

— Я вам за неё заплачу.

— Дарен.

— Я заплачу, — сказал он. — Она ест, она спит и она займёт угол.

— Угол в конюшне? — спросила я. — В сене?

Он замолчал.

— В доме есть вторая комната, — сказала я. — Там холодно, но там есть печь. Я её затоплю.

Он смотрел на меня.

— Корда.

— Что.

— Я вам не сказал, кто её отец.

— Не говорите, — сказала я. — Третий пункт. Не спрашивать и не рассказывать.

Он помолчал.

— Это касается меня, — сказал Дарен. — Но это касается и её, а она теперь живёт в вашем доме. Так что вы должны знать хотя бы то, что знает посад.

— В посаде говорят, что вы её дядя и что вы её взяли после того, как её отец уехал на восточные дороги и не вернулся.

— Так и есть.

— И всё?

— И всё, — сказал Дарен. — Он жив. Он уехал. Я не знаю, где он, и не хочу знать. Если она спросит меня при вас — я скажу то же самое.

Так у нас стало трое, потом четверо, потому что Счёт тоже считался.

Сентябрь ушёл на маяки.

Мы поднимали их по два в неделю, и это было медленнее, чем я рассчитывала, потому что двойной переклик требует остановок: нельзя назвать камень и сразу идти дальше, надо постоять, пока он ответит.

Зато отвечали все.

К двадцать пятому сентября мы подняли девять, двенадцатый, четырнадцатый, двадцать второй и тридцать восьмой, и оставалось два — тридцать девятый и сорок первый, — и на них нужны были деньги: триста гривен, которых не было.

Деньги я добывала по-своему.

Будку у поворота поставили в три доски и старый ящик; Лея сидела в ней с восьми до шести, в дождь и в снег, и брала с воза два гроша, а с телеги один. За первые две недели набралось четыреста двенадцать гривен — больше, чем я думала.

— Откуда столько? — спросила я.

— Потому что половина шла мимо, — сказала Лея. — Я поставила будку не у моста, как ты хотела, а у поворота. У моста они объезжают гатью, а у поворота объезжать нечем: там забор и река.

— Ты умная.

— Я гонщица почты, — сказала Лея. — Я знаю все объезды в этой части Кромки, потому что я по ним езжу.

Дарен в тот вечер сказал:

— Если бы она была путевой, я бы её взял в пару.

— Она не путевая, — сказала я. — У неё нет голоса.

— У неё есть голова, — сказал он. — Голос — это половина, голова — вторая.

К концу сентября мы сдали в Путевой стол отчёт: девять маяков поднято, два осталось, доход с пошлины четыреста двенадцать, расход триста восемьдесят.

Уна Гарм посмотрела на лист и сказала:

— Это впервые за три года, когда у тракта расход и доход сошлись.

— Это ещё не пять тысяч, — сказала я.

— Это не пять тысяч, — согласилась Уна. — Но это уже не убыток. Крин смотрит на убыток.

Первого октября ударил первый настоящий мороз, и всю ночь я не спала, потому что думала о сорок первом маяке, который стоял у самого леса и который в мороз поднимать нельзя: известь не схватится.

Дарен спал в конюшне, и я чувствовала его дыхание через две стены, и от этого было не легче, а хуже: я лежала и слушала, как кто-то другой спит спокойно, в то время как я считаю.

Утром я вышла на крыльцо злая.

— Не спится, — сказал Дарен. Он уже был во дворе, колол дрова.

— Не спится.

— Из-за маяков?

— Из-за всего.

Он воткнул топор в колоду.

— Корда, — сказал он. — Я вам скажу, что вижу, а вы решите. Вы третий месяц работаете так, будто вас сейчас отнимут.

— Меня и отнимут, — сказала я. — Через четыре недели слушание. Если не будет пяти тысяч, тракта нет.

— И вы думаете, что если будете спать по четыре часа, дохода станет больше?

— Я думаю, что если я буду спать, я не успею.

— Тогда считайте со мной, — сказал Дарен. — Я одиннадцать лет считаю. Дайте мне вашу тетрадь.

Я отдала.

Мы сели за стол в доме, и он считал три часа, а я смотрела, как он считает, и это было странно: у него был не мой способ. Я считала по маякам и по месяцам, а он — по людям: сколько возов, кто хозяин, куда едет, что везёт, где ночует.

— Вот, — сказал он и повернул лист. — У вас семьдесят два воза в месяц идут по тракту. Из них сорок один — это соль и рыба, они идут в Створ. И у вас на всём тракте одна станция — ваша. Возам негде ночевать, кроме как у вас, а у вас на конюшне восемь лошадей.

— Двенадцать.

— Двенадцать, — сказал он. — Значит, они едут дальше и ночуют в Створе, а Створ берёт за постой. Если поставить вторую станцию на двадцать девятом маяке и брать за постой по грошу с лошади, это ещё сто двадцать в месяц.

Я смотрела на его числа.

— У меня нет денег на вторую станцию.

— У вас есть старый сруб на двадцать девятом, — сказал Дарен. — Я его видел. Он стоит без крыши, но стены целые. Крыша — это сто гривен и две недели.

Я подняла голову.

— Вы были на двадцать девятом?

— Я прошёл весь ваш тракт, — сказал он. — В первый же день, пока вы поднимали девятый. Пока вы работали, я хотел знать, что у вас за дорога.

Я сидела и смотрела на него, и через связь чувствовала, что он говорит правду и ещё что-то, чего я не хотела называть.

— Дарен.

— М.

— Спасибо.

Он отвернулся.

— Не надо, — сказал он. — Я это не для вас делал.

— А для чего?

— Для дороги, — сказал он. — Дорога одна, тракт один, перекрёстки общие. Если у вас сел тридцать девятый, у меня весной сядут Соляные ворота. Это не доброта, Корда. Это арифметика.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда по арифметике: вы крышу на двадцать девятом переберёте, а я поставлю будку и постой.

— Идёт.

Крышу он перебирал сам, в мороз, один, потому что я была на сорок первом. Я узнала об этом не от него: я почувствовала.

Я стояла у сорок первого маяка с известью в ведре и вдруг ощутила, как у меня саднит ладони — обе, будто я держу что-то шершавое. Потом заныла поясница. Потом я почувствовала холод в правом ухе.

Я бросила ведро и пошла.

До двадцать девятого было шесть вёрст, и я шла их час с небольшим, и по дороге злилась так, что дышала паром.

Он сидел на крыше сруба, на стропилах, в одной рубахе, и приколачивал дранку.

— Слезайте, — сказала я.

— Я не успею до темноты.

— Слезайте, — повторила я. — Немедленно.

Он посмотрел вниз, увидел моё лицо и слез.

— Что?

— У вас ладони в занозах, — сказала я. — У меня тоже. Потому что я вас чувствую, а вы про это забываете.

Дарен посмотрел на свои руки, потом на мои.

— Я забыл, — сказал он.

— Я знаю, что вы забыли.

— Я не привык, — сказал он. — Одиннадцать лет никого.

Я стояла перед ним, и мне хотелось его ударить, и это было настолько сильнее всего, что я чувствовала за три месяца, что я испугалась.

— Наденьте рукавицы, — сказала я. — Пожалуйста.

И ушла, не дожидаясь ответа.

Вечером он пришёл на станцию с перевязанными руками и сел напротив меня.

— Корда.

— М.

— Я надел рукавицы, — сказал он. — Через час. Попросил у Дины.

— Хорошо.

— И я хотел вам сказать, — он помолчал, — что когда вы пришли и сказали «слезайте», я испугался.

— Чего?

— Не за себя, — сказал Дарен. — Я испугался, что вы это сказали не из-за связи.

Я подняла на него глаза.

— А из-за чего?

— Не знаю, — сказал он. — И это первый раз, когда я чего-то не знаю и хочу знать.

Глава 6. Дом у седьмого камня

Дина оказалась не гостьей, а работником, и это выяснилось на второй неделе.

Я пришла из конюшни и увидела, что она сидит за столом и чертит. На большом листе, который она выпросила у Леи, был весь наш тракт: линия, сорок один кружок, река, гать, поворот с будкой.

— Что это?