Дом на мою сестру

Он приехал на Клубную тридцать первого августа, в воскресенье, с оценщиком, потому что договорился об осмотре. Оценщик был молодой, с лазерным дальномером, он мало разговаривал и просил не заслонять стены.

День был тёплый, августовский, двор стоял в яблоневой тени, и на крыльце лежал коврик с выбитым на нём котом, у которого не было одного уха.

Дверь открыла женщина в домашнем платье и в куртке, накинутой на плечи, как будто она выскочила на минутку и задержалась.

Она несколько секунд смотрела на него, а потом сказала:

— Ну давай, посмотри.

— Я Демид Игнатьевич, «Северный Клин». Я вас предупреждать не мог, потому что не знал, что тут жильцы.

— Тут не жильцы. — Она отступила в сторону. — Тут живут. Обувь снимаем, у нас кота нет, но всё равно.

Они прошли через сени в дом. Демид смотрел не туда, куда смотрел оценщик: тот смотрел на стены и пол, а он смотрел на квитанции и на пальто в прихожей.

Пальто было одно, женское, и рядом висели два фартука.

— Тут живёт один человек? — спросил он.

— Два.

Кухня была старая, чистенькая, с газовой плитой, к которой подходил шланг, перекрытый пломбой.

— Газ отключён с восьмого августа, — сказала женщина. — Задолженность восемьдесят четыре тысячи. Мы платим, но платёж не проходит.

— Не проходит?

— Лицевой счёт один на дом, а платит его хозяин. Я плачу в приложении, но деньги куда-то уходят. — Она пожала плечами. — Я не бухгалтер. Я фельдшер.

Демид записал в блокнот: «Лицевой счёт один, плательщик — собственник, платежи третьего лица не разнесены?» И подчеркнул.

— Как вас зовут?

— Инна Сергеевна.

— Инна Сергеевна, вы знаете, что дом заложен? — спросил он осторожно.

— Знаю. — Она посмотрела на него прямо. — И знаю, что вы не отбираете дома, вы отбираете деньги. У вас регламент.

— Так и есть.

— Тогда я вам скажу одно: не верьте ему в цифрах. Он вам даст красивую табличку.

Оценщик позвал его из комнаты: стоял вопрос про фундамент. Демид ушёл туда и минут двадцать простоял в комнате, где на стене висела фотография женщины в саду, а на подоконнике лежала открытая коробка с лекарствами, и среди них аккуратно, столбиком, стояли ампулы.

Когда он вернулся в сени, женщина стояла у двери и держала в руках папку.

— Можно вопрос? — сказала она. — Я отдаю вам документы по газу и кредит я не брала, мне отдавать нечего, но у меня есть бумага. Если я её принесу, вы перестанете считать, что он тут единственный, кто платит?

— Приносите, — сказал Демид. — И запишите мой личный номер, а не общий.

— Зачем?

Он не нашёл, что ответить, и сказал честно:

— Потому что в общий телефон я звоню только тем, кому всё равно.

Она записала номер и убрала телефон в карман куртки. Потом открыла входную дверь, и внутрь влился свет, и была видна улица с серым забором и мальчиком на велосипеде, который затормозил у соседнего двора и смотрел на их машины.

— Хозяин, — тихо сказал оценщик, выходя. — Тут у стены след от старого проёма. Его заделывали давно, лет семь назад.

— Тише, — сказал Демид.

Он обернулся. В дверях никого не было, и он не знал, слышала она или нет.

В машине, когда они выехали, оценщик сказал:

— Дом старый, но крепкий. Стоит около девяти четырёх. Только я вам вот что скажу: у него там в сенях ремонт мойдодыром делали, а рента в реестре висит с двадцатого. Если мы дадим эту оценку в банк, у нас этот залог никто не купит никогда.

— Я знаю, — сказал Демид.

— И вы что напишете?

— Напишу правду, — сказал он. — И отправлю наверх.

Дома он сидел на кухне своей квартиры, где на полке стояли двенадцать книг и одна кастрюля, и разложил бумаги Стрельцова по столу. Потом взял телефон и посмотрел на него, экраном вниз, как всегда.

Двенадцать лет он работал в банке и умел одно: считать. Считать сроки, проценты, месяцы отсрочки, доходность залога, стоимость денег во времени. Всё делилось на числа, и у чисел не было лиц.

А тут была женщина, которая платила за газ сто восемь раз, и дом, в котором висит фотография, и сестра, которая подписывает «претензий не имею» вместо того, чтобы получить двенадцать тысяч рублей.

Он повернул телефон экраном вверх и увидел сообщение от Стрельцова: «Демид Игнатьевич, если банк хочет продать залог, есть покупатель. Я сам. По цене долга. Это же лучше для всех?»

Демид посмотрел на это сообщение и вдруг подумал: а ведь лучше. Погасим долг, снизим резерв, закроем дело.

Он набрал ответ и стёр. Набрал снова и понял, что не знает, что написать.

В конце концов он написал: «Вопрос в работе. Сообщу после проверки».

И потом, засыпая, он думал о том, что первый раз за много лет ему не удалось никого посчитать.

Глава 3. Двадцать четыре тысячи двести шестьдесят

В реестр они поехали в среду, и Инна впервые за неделю спала шесть часов подряд.

Кира Андреевна ждала её у входа с двумя папками.

— Заявление на выписку и на копии подаём сейчас, — сказала Кира Андреевна. — Ответ — пять рабочих дней. Копии вы вправе получить как лицо, чьё право зарегистрировано или погашено, и отказать вам в этом не могут.

— А если откажут?

— Тогда откажут в письменной форме, и это будет наша первая хорошая бумага.

В зале было прохладно и пахло принтером. Женщина в окне номер четыре приняла заявление, посмотрела паспорт, переписала номер, отдала расписку с датой.

— Пятое сентября, — сказала она. — После обеда.

— Четвёртое, — сказала Кира Андреевна.

— Пятое.

— Четвёртое — пятница, пятое — суббота. Вы работаете в субботу?

Женщина подняла глаза, потом посмотрела в свой экран, потом молча исправила дату.

На улице Инна сказала:

— Вы с ней разговаривали, как со своей.

— Я с ней разговаривала, как с человеком, у которого есть регламент. — Кира Андреевна посмотрела на часы. — Это не грубость. Просто в регламенте всегда есть окно, и его надо знать. Пойдёмте, нас ждут.

В бюро за столом сидел мужчина лет сорока в сером свитре, с короткой стрижкой и с такой манерой складывать бумаги, будто он делал это механически, всю жизнь.

— Данила Рощин, — сказал он, не вставая. — Аудитор. Покажите, что принесли.

— У нас пока ничего нет, — сказала Инна.

— Это хорошо. — Он положил перед собой чистый лист. — Значит, никто ещё ничего не придумал. Рассказывайте по порядку, только даты.

Она рассказала.

Он записывал быстро, сокращая слова до двух букв, и когда она дошла до августа двадцатого года, поднял руку.

— Стоп. Вы подписывали в МФЦ. Что именно вы подписывали?

— Заявление. На двух листах.

— Вы видели, что на втором листе?

— Я его подписала.

— Это я понял. — Данила положил ручку. — Инна Сергеевна, я вам сейчас скажу вещь, которая вам не понравится: половина дел, которые я вёл, ломается не потому, что человек соврал, а потому, что человек подписал второй лист, не читая. Так что давайте без стыда. Что вы помните?

Инна помнила мало: окошко, женщину с усталым лицом, кнопку для отпечатка пальца, чужую ручку на цепочке.

— Там спросили про согласие на обработку, — сказала она. — И был второй лист. Томка сказала: подпиши здесь и здесь.

— Хорошо. — Данила записал. — Значит, ждём копии и смотрим, что к заявлению приложено. Если приложено соглашение — вы его видели или нет, но оно есть, и тогда мы играем от подписи. Если не приложено — играем от регистратора.

— А разница?

— Разница в том, кто окажется виноватым. — Он посмотрел на неё без всякой жалости. — И это, к сожалению, тоже важно.

В четверг вечером Кира Андреевна позвонила и сказала: приходите завтра к десяти, без смены.

К пятнице Инна не спала двое суток и понимала, что от этого становится глупой: на смене она дважды переспросила дозировку и один раз не сразу нашла вену.

К четвёртому сентября в бюро лежало всё.

Кира Андреевна разложила на столе четыре листа и сказала:

— Начнём с того, что хорошо. Запись о праве проживания погашена двадцатого августа двадцатого года на основании вашего заявления. К заявлению приложено соглашение о прекращении права от девятнадцатого августа.

Инна смотрела на эту бумагу и чувствовала, как у неё краснеют уши.

— Я его подписала, — сказала она.

— Да. — Кира Андреевна не стала смягчать. — Подпись ваша, дата ваша. Но я хочу, чтобы вы посмотрели на две вещи. Первая: в соглашении написано, что за прекращение права проживания вам выплачивается компенсация в размере тридцати тысяч рублей. Пункт пять. Вы эти деньги получали?

— Нет.

— Вторая: это соглашение не удостоверено нотариально.

Инна подняла на неё глаза.

— И что?

— Право проживания — это обременение недвижимости. Соглашение, которым оно прекращается, подлежит нотариальному удостоверению, потому что меняет запись в реестре. Здесь нотариуса нет. — Кира Андреевна перевернула лист. — Есть две подписи и печать о приёме. То есть бумага, которой право прекратили, ничтожна.

— Совсем?

— Не совсем. Запись погасили, и она живёт своей жизнью. Спорить с записью мы не будем: подадим заявление о восстановлении и объясним, что основания не было. Это долгая дорога, но она не требует ни одного заседания.

— Кира Андреевна. — Инна положила руки на стол. — По-человечески: у меня есть право или нет?

— У вас есть документ, которым право установили, и документ, которым его погасили, и второй ничтожен. Значит, право у вас есть, но его не видно в реестре. Чтобы стало видно, нужны регистратор, нотариус и ваш муж сестры. Один из трёх сыграет обязательно.

— А если муж сестры не захочет?

— Тогда мы идём от ренты.

Она взяла второй лист.

— Договор пожизненного содержания с иждивением. Дата четырнадцатое августа двадцатого. Получатель ренты — ваша сестра. Плательщик — Стрельцов. Размер содержания — двенадцать тысяч рублей в месяц.

— И что с ним не так? — спросила Инна. — Двенадцать тысяч — это немного, но это деньги.

— Размер содержания по такому договору не может быть меньше двух минимальных размеров оплаты труда, установленных законом. — Кира Андреевна положила перед ней лист с расчётом. — На август двадцатого года это двадцать четыре тысячи двести шестьдесят рублей.

Инна смотрела на цифру.

— То есть он не мог платить двенадцать?

— Он не мог установить двенадцать. Договор в этой части не соответствует закону. — Кира Андреевна постучала ручкой. — Но это не значит, что мы завтра придём и всё заберём. Это значит, что у нас есть ещё один аргумент, и он лежит в той же пачке, что и первый.

— Сколько у нас аргументов?

— Пять, — сказала Кира Андреевна. — Невыплата тридцать месяцев. Зачёты, оформленные расписками: они меняют условия, а условия меняются только нотариально. Размер содержания ниже законного. Обременение в договоре ренты не указано, хотя было зарегистрировано. И согласия залогодержателя на залог обременённого дома никто не получал.

Инна слушала и понемногу понимала, что все эти аргументы — про то, как она жила последние пять лет.

— И что нам с ними делать? — спросила она. — В реестр?

— В реестр — за восстановлением записи. В нотариальную палату — жалобу на удостоверение с нарушением. В банк — за сведениями о залоге. — Кира Андреевна стала загибать пальцы. — И к столу, за которым мы будем договариваться.

— Я не понимаю. — Инна нахмурилась. — Мы всё это собираем, чтобы договориться?

— Это самый важный разговор, который у нас будет. — Кира Андреевна положила ручку. — Отобрать у него дом быстро нельзя. Но можно сделать так, что дом ему станет не нужен: пять проблем, каждая из которых стоит дороже дома. Человек, у которого пять проблем, соглашается на одну, если её правильно назвать.

— А если он упрямый?

— Тогда мы разбираем его по одной, — сказала Кира Андреевна. — Долго, скучно и за счёт бюро, потому что за каждый шаг платит клиентка.

В кабинет постучали. Ника принесла два листа и положила перед Кирой Андреевной, лицом вниз, как квитанцию.

Кира Андреевна прочла и подняла голову.

— Инна Сергеевна, вы говорили, что дом у него один?

— Я не знаю, сколько у него домов. Я знаю только про наш.

— У него четыре ренты. — Она повернула лист. — Четыре ренты, все удостоверены одним нотариусом, все с формулировкой «двенадцать тысяч рублей в месяц», все дома заложены в одном банке. И три из четырёх получателей живы, все три старше семидесяти пяти.

Инна почувствовала, как её подташнивает.

— Он это делал не с нами?

— Он это делал как делает работу. — Кира Андреевна встала. — Данила, откуда данные?

Данила сидел в дверях с телефоном.

— Из реестра. Ренты — это обременения, они видны. Дом куплен одним человеком, но получатели разные, а договоры шаблонные. Я ещё не смотрел платежи, но готов идти на любую сумму спиртного, что девяносто процентов домов в этих рентах не видели денег.

— Хорошо. — Кира Андреевна повернулась к Инне и положила перед ней ещё один лист. — Теперь цена.

Лист был договором.

— Ставка — сто пятьдесят тысяч рублей. Это работа команды: я, Данила, Римма, Соня по свидетелям и Лиза по оценке. Плюс шесть процентов от того, что мы удержим в вашу пользу. Если мы ничего не удержим, вы платите только ставку. Платёж по ставке — двумя частями: сорок сейчас, сто десять по результату.

Инна смотрела на цифры.

— У меня нет ста пятидесяти тысяч, — сказала она. — У меня на карте двадцать девять.

— Значит, двадцать девять сейчас, остальное — после. — Кира Андреевна пододвинула лист. — И ещё: я не возьму с вас шесть процентов, если дом останется сестре, а вам достанется только право проживания.

— Почему?

— Потому что это не результат, а половина результата.

Инна взяла ручку и подержала её над строкой.

— Кира Андреевна. А если мы выиграем и он останется в доме?

— Он не останется в доме, — сказала Кира Андреевна. — Я вам этого не обещаю, потому что обещать не могу, но я скажу, что вижу. Человеку, у которого четыре ренты и один банк, дом на Клубной нужен только как залог. Как только залог перестанет приносить ему деньги, дом станет ему обузой. Обузу отдают.

Инна подписала.

Ручка была дешёвая, шариковая, и в первой строке она поставила дату неправильно, зачеркнула и написала снова, а Кира Андреевна не сказала ни слова.

— Что дальше? — спросила Инна.

— Дальше вы едете домой, — сказала Кира Андреевна. — Не в гости, а к себе: вы там живёте, и он не должен видеть, что вы боитесь. И ещё: поговорите с сестрой. Но не про дом.

— А про что?

— Про то, почему она подписывает бумаги, которые не читает. — Кира Андреевна наконец убрала пресс-папье на середину стола. — Потому что, Инна Сергеевна, у нас с вами будет один момент, когда всё решит её подпись. И я хочу, чтобы к этому моменту она понимала, что подписывает.

Инна вышла на улицу. Был тёплый сентябрьский день, пахло асфальтом и липой, и в переходе играл человек на саксофоне, очень громко и не очень хорошо.

Она достала телефон и набрала сестру.

— Том. Это я.

— Ин. — Голос был настороженный. — Ты где?

— Я скоро буду дома.

— Он вчера приезжал. — Тамара сказала это шёпотом, как в поликлинике, когда за дверью кто-то плачет. — Он сказал, что если ты не уйдёшь, он заберёт дом и нам обеим будет хуже. Ин, он так сказал: «нам обеим».

Инна стояла в переходе и слушала саксофон.

— Том, — сказала она. — Скажи мне честно. Ты подписывала какие-нибудь бумаги в этом году?

Долгая пауза.

— Он привозил сверку в марте.

— Ты её читала?

И вот тут, в первый раз за всё время, Тамара не сказала «да, конечно».

— Там было про крышу, — сказала она. — И про то, что я не имею претензий.

Инна закрыла глаза.

— Том, — сказала она. — Ничего больше не подписывай. Ничего, понимаешь? Даже если это открытка.

— А если он меня выгонит?

— Тогда он будет выгонять двух женщин, у одной из которых есть право в реестре и пять бумаг против него. — Инна сказала это и удивилась, как ровно это прозвучало. — Мы с этим разберёмся. Только перестань подписывать.

Г