Он ушел на рассвете

— Да, не хотел бы я там сейчас оказаться, — выдохнул один из разведчиков, наблюдая за шоссе. Там, в ревущем смертоносном огне, земля смешалась с дымом и криками солдат. Текущее рекой черное пламя жадно лизало броню и разбитые машины. Там творился кромешный ужас.

Василий Андреевич не обратил на слова разведчика никакого внимания. Он был полностью сосредоточен на своем деле. Сейчас всё, что находилось в низине, где проходило шоссе, было в его полной власти. И он вершил праведный суд, где он был одновременно и судьей, и исполнителем приговора.

Приговора, который он вынес врагу еще в той деревне.

КАНАРЕЙКА

Повесть

— Ты только посмотри, какая вещь! — Темноволосую девушку в антикварном магазине заинтересовала лишь старая клетка для птиц, стоявшая на витрине между мужским костюмом и женским платьем. Девушка с восторгом разглядывала клетку, пальцами поглаживала старинные завитки и искусно выкованную из металла виноградную лозу, оплетавшую клетку от основания до самой верхушки. Рядом стоял скучающий парень в свитере и потертых джинсах, который явно не разделял восторгов своей подруги.

— Что в ней такого-то? — протянул он со вздохом.

— Ну как же! Полностью ручная работа, ты только посмотри, какая тонкая! Произведение искусства! — втолковывала ему девушка. — Этой клетке же, наверное, очень много лет.

Из дальнего угла магазинчика послышался насмешливый кашель. Девушка с парнем обернулись. У столика с сувенирными магнитиками сидел старик и подслеповато щурился на них.

— Когда я первый раз увидел эту клетку, она уже тогда была очень стара, — хрипло проговорил он. — Это еще дореволюционная работа. С этой вещью связана одна история.

— Ой, а расскажите, пожалуйста, — тут же попросила девушка. — Мне безумно интересны истории про такие старые вещи.

— Ну, история не совсем про нее, а скорее про того, чьим домом была эта вещь, — уточнил старик.

— Еще лучше! — воскликнула девушка и присела на небольшой пуфик, готовясь слушать историю. Ее скучающий парень, махнув рукой, уселся на пол, достал свой телефон и тотчас уткнулся в него. Девушка неодобрительно покосилась на него, но ничего не сказала.

— Это было зимой 1942 года, в Ленинграде, — начал свой рассказ старик. — Был январь, кажется. Ох и лютые тогда стояли морозы. Я такой крепкой зимы и не видывал потом. Нынешние совсем не чета той, страшной блокадной зиме. Холод ползучий пробирал до костей. Не были ему преградой ни одежда, ни двери домов. Да дома и не могли толком его сдержать, ведь центральное отопление уже не работало. Немцы всё разбили своими обстрелами.

Люди ставили в своих квартирах эдакие печки-буржуйки и топили, чем придется. Мебелью, вещами и даже книгами. Каждый спасался, как мог. Печки эти дымили нещадно, но делать было нечего, других способов худо-бедно согреть жилье не оставалось.

Спать ложились в одежде. Но не только из-за холода. Силы оставляли людей с каждым днем. Ведь другим страшным испытанием ленинградцев был голод. Сколько народу он выкосил тогда, уму непостижимо. Люди замерзали, обессилев, на улицах, умирали в своей постели, падали замертво на работе.

Я очень хорошо помню вереницы уже даже не людей, а их бледных теней, тянущих за собой санки с телами умерших близких, завернутых в одеяла и простыни.

И мне также приходилось отвозить трупы своих близких туда, где их забирали похоронные бригады. Первой в нашей семье умерла бабушка. Она просто села в свое любимое кресло и больше не встала с него. Мы с мамой кое-как завернули ее в простыню, положили на мои детские санки, и я тащил ее через весь город, поскольку у мамы были больные ноги и она уже тогда почти не могла ходить. Вы себе и представить не можете, как это было трудно. Мне ведь тогда едва исполнилось десять лет. И бабушкино одеревеневшее тело было для меня очень тяжелым. Я надрывался, задыхался, падал, останавливался через каждые несколько шагов. После этого сутки лежал на кровати, не в силах подняться.