«Безусловно твоя»

Ещё через пять минут перезвонила Виктория.

— Белоусова сегодня не будет в офисе. Его заместитель предлагает либо встретиться с ним в шесть вечера, либо перенести на завтра на десять утра. Что предпочитаете?

Я мысленно просчитала варианты. Встреча с заместителем — пустая трата времени. Он не принимает решений, только передаёт информацию.

— Завтра в десять, — отрезала я. — И пусть Белоусов подтвердит лично. Я не полечу в Петербург ради разговора с посредником.

Едва я завершила звонок, как почувствовала на себе чей-то взгляд. Подняв глаза, я увидела мужчину, стоящего напротив меня меня. Он держал в руках профессиональную камеру и с интересом рассматривал меня сквозь объектив. Меня пронзило неприятное чувство вторжения в личное пространство. Я терпеть не могла, когда меня фотографировали без спроса, а я точно такого разрешения не давала.

— Извините, — мой голос прозвучал холодно. — Вы можете объяснить, что делаете?

Мужчина опустил камеру, и я смогла его рассмотреть. Около тридцати пяти лет, высокий, с небрежной трёхдневной щетиной, растрёпанными тёмно-русыми волосами и внимательными серо-голубыми глазами, которые, казалось, видели больше, чем следовало. Одет он был не по-деловому — потёртые джинсы, клетчатая рубашка, кожаная куртка, явно знавшая лучшие времена. На запястье — простой кожаный браслет ручной работы вместо часов. Типичный представитель творческой богемы.

— Фотографирую интересных людей, — он улыбнулся без тени смущения. — А вы очень интересны.

— В каком смысле? — я непроизвольно выпрямила спину.

— В прямом, — он пожал плечами. — Знаете, большинство людей в аэропортах существуют в каком-то межвременье — ни здесь, ни там. А вы полностью здесь. Сфокусированы, словно натянутая струна. Это фотогенично.

— Вы всегда фотографируете людей без разрешения? — я старалась, чтобы голос звучал холодно, но твёрдо.

Он опустил камеру и посмотрел на меня без малейшего смущения. В серо-голубых глазах плясали искры веселья.

— Только когда они настолько красиво злятся.

— Удалите фотографию, — я протянула руку, словно могла физически забрать своё изображение.

— Но тогда мир потеряет прекрасный момент искренности, — он сделал шаг назад, защищая камеру. — В мире так мало настоящих эмоций и так много отрепетированных улыбок.

— Моя искренность — моя собственность, — парировала я. — И я не давала разрешения ею распоряжаться.

Он склонил голову набок, изучая меня с неожиданным интересом.

— Эмоции — ничья собственность. Они как ветер — могут пролететь через забор из колючей проволоки, и ни один юрист не сможет вернуть их обратно.

— Философия — слабое оправдание для нарушения личных границ, — я протянула руку ещё требовательнее.

Он неожиданно серьёзно кивнул и нажал несколько кнопок на камере.

— Удалено. Но знаете... — он снова улыбнулся, — некоторые моменты остаются в памяти даже без цифрового следа.

Я хотела ответить что-то резкое, но в этот момент мой телефон зазвонил. Белоусов лично подтверждал встречу на завтра. Когда я закончила разговор, странного фотографа уже не было видно. Я почувствовала иррациональное облегчение, смешанное с крошечной, совершенно непозволительной ноткой разочарования.

Три часа ожидания превратились в пытку. Я привыкла заполнять каждую минуту полезной деятельностью, но в аэропорту возможности были ограничены. Работа требовала концентрации, которую сложно обеспечить в публичном месте. Я переключилась на чтение отчётов и аналитики, и время постепенно сдвинулось с мёртвой точки.

Наконец, объявили посадку. Я встала в очередь на приоритетную регистрацию, поправляя идеально сидящий тёмно-синий костюм. Тёплый воздух аэропорта уже успел превратить его в подобие удавки, и я с нетерпением ждала прохлады салона самолёта.

Заняв своё место у окна в бизнес-классе, я расположила ноутбук на откидном столике и ещё раз просмотрела презентацию. Оставались мелкие детали, которые нужно было доработать к завтрашней встрече. Краем глаза я заметила движение — кто-то занял место рядом со мной. Повернув голову, я почувствовала, как внутри всё сжалось: в соседнем кресле устраивался тот самый фотограф.

Он заметил моё удивление и в ответ лишь пожал плечами с видом человека, который давно перестал удивляться совпадениям.

— Судьба, — произнёс он с лёгкой усмешкой.

— Скорее, совпадение, обусловленное ограниченным количеством рейсов и мест, — парировала я, возвращаясь к экрану ноутбука.

— А вы не допускаете, что мироздание обладает чувством юмора?

Я не удостоила его ответом и демонстративно углубилась в работу. Сосредоточиться, однако, оказалось сложно. Моё тщательно оберегаемое личное пространство было нарушено, и я ощущала это всем своим существом. От него пахло чем-то свежим, древесным — не парфюм, а запах настоящего леса или озера. Как будто кусочек природы вторгся в стерильный мир бизнес-класса.

— Максим, — вдруг произнёс он.

— Простите? — я подняла взгляд от экрана.

— Меня зовут Максим. Максим Берегов, — он протянул руку. — Обычно люди представляются, когда им предстоит провести рядом хотя бы час.

Я неохотно пожала протянутую ладонь — тёплую, с грубоватыми мозолями, совсем не похожую на выхоленные руки моих деловых партнёров.

— Александра Воронцова.

— ВОРОН — это ваше? — в его глазах мелькнул интерес.

Признаюсь, меня удивило, что человек, явно далёкий от мира моды, знаком с моим брендом.

— Да.

— Впечатляюще. Я видел ваш бутик в центре. Минималистичный дизайн, точные линии — в этом есть своя красота.

— Но не та, которую вы обычно фотографируете? — спросила я с лёгкой иронией.

Он улыбнулся, и я заметила, как от уголков его глаз разбежались мелкие морщинки — следы многих улыбок и, вероятно, долгих часов, проведённых на солнце.

— Разную красоту ценю по-разному. В идеальных линиях есть своя эстетика, в живом несовершенстве — своя.

Мне не хотелось признавать, но его слова задели во мне какую-то струну. Я всегда стремилась к совершенству, к идеальному результату, безупречным линиям. Несовершенство в моём мире было синонимом ошибки, а не источником красоты.

— Вы тоже летите в Петербург по делам? — я решила сменить тему.

— Если фотографию можно назвать делом, — он кивнул. — Я возвращаюсь с Байкала. Провёл там год, работал над проектом о воде и времени. Теперь еду в Питер на встречу с издателем — будем обсуждать книгу.

— Целый год на Байкале? — я не скрыла удивления. — И что, ни разу не вернулись в цивилизацию?

— А вы считаете, что цивилизация — это шумные города и офисы? — в его голосе не было вызова, скорее искреннее любопытство. — На берегу самого древнего озера планеты я чувствовал себя ближе к сути цивилизации, чем где-либо ещё.

— И в чём же эта суть, по-вашему? — спросила я, сама не понимая, зачем продолжаю этот странный разговор.

— В умении видеть прекрасное в простом. В способности замедлиться достаточно, чтобы заметить, как меняется свет на воде в течение дня. В понимании, что ты — лишь крошечная часть чего-то гораздо более древнего и значимого.

Я посмотрела на него внимательнее. Для человека, проведшего год вдали от цивилизации, он был удивительно осмыслен и точен в выражениях.

— Звучит красиво, но совершенно непрактично, — заметила я. — Большинству людей нужно зарабатывать на жизнь, а не созерцать свет на воде.

— А вы уверены, что эти вещи взаимоисключающи? — он слегка приподнял бровь. — Может, именно способность замечать свет и делает человека по-настоящему живым? И тогда всё, что он создаёт — будь то фотографии или модные коллекции — наполняется этой жизнью?

Прежде чем я успела ответить, самолёт неожиданно тряхнуло. Стюардесса по громкой связи попросила пассажиров пристегнуть ремни — мы входили в зону турбулентности. Я послушно выполнила указание, но в следующую секунду самолёт снова сильно качнуло, и кофе из чашки, которую я держала в руке, выплеснулось прямо на мои документы и клавиатуру ноутбука.

— Чёрт! — вырвалось у меня.

Тёмная жидкость медленно расползалась по клавиатуре и бумагам. Я лихорадочно попыталась спасти технику, но из-за пристёгнутого ремня движения были скованы.

— Позвольте, — Максим ловко отстегнулся, достал из своего рюкзака пачку салфеток и начал промакивать кофе. — Переверните ноутбук клавиатурой вниз, чтобы жидкость не попала внутрь.

Я выполнила его совет, ощущая непривычную беспомощность. Моё лицо, наверное, выражало настоящую панику, потому что Максим вдруг улыбнулся — не насмешливо, а ободряюще.

— Не переживайте так, — сказал он, сосредоточенно просушивая мои документы. — Мир не рухнет из-за пролитого кофе.

— Для вас, может, и не рухнет, — пробормотала я. — А для меня это может означать потерю важных данных, задержки в работе, срыв сроков...

— И тогда что? — он посмотрел мне прямо в глаза. — Наступит конец света?

На мгновение я онемела от такой прямоты. Что он мог знать о требованиях моего мира, о грузе ответственности, который лежал на моих плечах? О том, что даже малейший сбой в системе мог запустить цепную реакцию проблем?

— Вам легко говорить, — наконец произнесла я. — Вы фотографируете воду и свет. Если что-то пойдёт не так, максимум — потеряете красивый кадр. У меня же на кону —

— Судьбы мира? — он договорил с лёгкой усмешкой, продолжая заботливо просушивать мои документы. — Не принижайте себя, Александра. Вы слишком умны, чтобы действительно верить, будто без вашего контроля всё немедленно рухнет.

Я почувствовала, как краска заливает мои щёки. Он был прав, и это раздражало больше всего. Конечно, мир не рухнет. Но мой мир... мой мир действительно мог пошатнуться.

Максим тем временем достал из рюкзака небольшой герметичный пакет.

— Положите сюда ноутбук, — предложил он. — Насыпем туда риса, он вытянет влагу. Старый трюк, но работает безотказно. После посадки дадим ему пару часов, и, возможно, ваша техника будет спасена.

— У вас с собой есть рис? — недоверчиво спросила я.