Агентство астральных путешествий

Внезапно вся базальтовая цитадель содрогнулась от глухого, низкого удара, который пришёл не снаружи, от армии фантомов, а из самого центра крепости.

Стены покрылись трещинами, и из глубины коридоров потянуло таким невыносимым, космическим холодом, что чугунные латы на груди Аркадия Борисовича мгновенно покрылись толстой коркой инея. Его ноги подкосились, и он рухнул на колени, судорожно раздирая пальцами стальной воротник.

— Три пятнадцать... — задыхаясь, просипел он, и в его глазах отразился настоящий, животный ужас без всякой примеси делового пафоса. — Это оно... То, что приходит ночью! Оно не там, внизу... Оно внутри!

— Конечно, внутри, — тихо сказал я, и улыбка сошла с моего лица. — Потому что те крикливые попрошайки за стеной — это просто внешняя охрана. А главный узник, от которого вы построили все свои заводы, яхты, бункеры и этот многотонный панцирь, сидит в вашем собственном тронном зале. Идёмте. Пора познакомиться с тем, кто вас душит.

Я взял его за закованное в металл плечо и провёл сквозь трехметровую бронедверь, которая для моего агентства была не плотнее папиросной бумаги.

Мы оказались в колоссальном, пустом и гулком зале из чёрного мрамора. Своды его терялись в ледяной мгле, а пол был скользким от замёрзших слёз, которые превратились здесь в острые сталагмиты. Отсюда, из самой сердцевины этого склепа, поднималась густая, вязкая, как расплавленный свинец, тьма. Именно она по ночам просачивалась сквозь все границы миров в роскошную спальню на земле и ложилась плитой на грудь своего хозяина.

В центре зала, на массивном возвышении, куда сходились все цепи и засовы цитадели, кто-то сидел.

Аркадий Борисович зажмурился и отвернулся, дрожа всем своим громоздким телом.

— Я не буду смотреть! — выкрикнул он, и его голос сорвался на визгливый фальцет. — Уберите это! Убейте его!

— Посмотрите, — мягко, но неумолимо приказал я. — Иначе вы так и умрёте в своём бункере в обнимку с вентилем от кислородного баллона.

Миллиардер медленно, с мучительным стоном повернул голову и открыл глаза.

Там, в центре исполинского кольца из ржавых цепей и колючей проволоки, не было никакого древнего чудовища с горящими глазами. На ледяном мраморном полу, обхватив руками острые худые колени, сидел маленький, лет семи, мальчик в старой фланелевой рубашке с оторванной пуговицей. Он был совсем синим от холода. Его губы потрескались, а по щекам текли беззвучные слёзы, которые тут же замерзали на коже ледяной коркой. Но он не издавал ни звука, потому что на его рту висел тяжёлый чугунный замок с клеймом самого Аркадия Борисовича.

Вокруг мальчика, словно голодная конвойная стража, кружила та самая чёрная жижа — сгусток абсолютной, концентрированной ненависти и презрения, которыми взрослый «император» полвека поливал свою собственную слабость, свою нежность и своё право на боль.

— Кто это?.. — беззвучно, одними губами прошептал Аркадий Борисович, и чугунный доспех на его груди вдруг дал первую глубокую трещину.

— Это вы, Аркадий Борисович. Семьдесят четвёртый год, задний двор кирпичного завода, — тихо ответил я. — Тот самый день, когда вас, маленького и слабого, избили до полусмерти старшие пацаны, отобрали отцовские часы, а потом отец добавил ремнём за то, что вы распустили сопли и опозорили фамилию. Помните, что вы тогда сделали? Вы стояли в тёмном сарае, глотали кровь со слезами и поклялись, что этот слабый, плачущий, беззащитный мальчишка умер. Что отныне вы станете из стали и камня, купите этот город, купите всех этих людей и больше никогда, ни одной живой душе не позволите увидеть, что вам может быть больно или страшно.

В мёртвой тишине тронного зала было слышно только, как со звоном лопаются стальные заклёпки на латах олигарха.

— Вы не убили его тогда, — продолжил я. — Нельзя убить живую часть собственной души. Вы просто бросили его в самый глубокий, ледяной подвал своего подсознания, забили дверь железными листами, повесили ему на рот замок, а сверху за пятьдесят лет настроили финансовых империй и бетонных бункеров. И каждую ночь, ровно в три пятнадцать, этот замёрзший, отвергнутый вами ребёнок просто пытается дотянуться до вас из темноты. Он не хочет вас задушить, Аркадий Борисович. Он просто умирает от холода и просит, чтобы вы наконец-то взяли его на руки. А давит вам на грудь не он — давит ваша собственная ненависть к своей уязвимости, которой вы от него отгородились.

Маленький мальчик в центре зала поднял голову. Его огромные, полные немой тоски глаза встретились с глазами старого, закованного в чугун человека. Ребёнок слабо дёрнул тоненьким запястьем, звякнув многопудовой цепью, и протянул вперёд посиневшую ладошку.

И в эту секунду с владельцем заводов и пароходов произошло то, чего не видели ни его министры, ни его жёны, ни его охрана.

Нелепая золотая корона со строительным скотчем свалилась с его головы и со звоном покатилась по льду. Чугунные латы лопнули по швам и с грохотом осыпались к ногам, обнажив обычного, сутулого, бесконечно уставшего человека в простой мятой рубашке.

Аркадий Борисович сделал шаг вперёд, споткнулся о собственные ржавые цепи, упал на колени прямо на колючий лёд и, поползши к ребёнку, зарыдал.

Это был не вежливый светский всхлип — это был первобытный, разрывающий грудную клетку рёв плотины, которую держали под замком полвека. Он сгрёб этого ледяного, дрожащего мальчишку в охапку, прижал его голову к своей груди, целуя его замёрзшую макушку, синие пальцы, и сквозь захлёбывающиеся рыдания повторял только одно:

— Прости меня... Господи, маленький мой, прости меня, дурака старого... Как же я тебя заморозил... Спасибо, что дождался... Благодарю тебя, что ты живой... Благодарю...

В тот самый миг, когда в этом проклятом, вымороженном склепе прозвучало искреннее, идущее из самого разорванного сердца слово «Благодарю», полярности сомкнулись.

Осуждение исчезло. Палач и жертва, император и узник, несокрушимая сталь и беззащитная слеза узнали друг в друге одного и того же Единого Творца.

Раздался звук, похожий на удар колокола и одновременный хруст весеннего льда на великой реке. Тяжёлый замок на губах ребёнка вспыхнул чистым золотым светом и рассыпался в пыль. Маленький мальчик в его объятиях перестал быть ледяным — он стал ослепительно тёплым, живым, солнечным и прямо на глазах влился, впитался в грудь Аркадия Борисовича, возвращая на место вырванный пятьдесят лет назад кусок его сердца.

Зеркало треснуло от края до края.

Чёрные базальтовые стены цитадели, стометровые бронедвери, ржавые балки и вся многотысячная орда воющих за стенами монстров — всё это в одно мгновение потеряло вес и плотность. Не стало больше ни врагов, ни обороны. Вся исполинская махина нижнего астрала вспыхнула мягким, тёплым, прозрачным сиянием и осыпалась вокруг нас миллиардами невесомых золотых искр, которые с шёпотом втянулись обратно в тело человека, стоящего на коленях посреди чистой, звенящей тишины.

Почувствуй прямо сейчас, как тёплая волна разливается в центре твоей собственной груди вместе с этим вдохом. В тебе нет ни одной лишней, сломанной или постыдной части — там, где ты годами строил стены против своей слабости, всегда сидела и ждала твоя самая живая сила. Скажи тихое «благодарю» всему своему прошлому и выдохни: война окончена, защищаться больше не от кого.

— Ну вот, а вы просили залить пол свинцом, — негромко заметил я, когда вокруг нас снова проступили очертания моего старого кабинета, книжных полок и дождливого окна. — Свинец нынче дорог, а объятия бесплатны.

Аркадий Борисович сидел в кожаном кресле.

Он не задыхался. Впервые за многие годы его грудная клетка поднималась и опускалась свободно, глубоко и совершенно бесшумно, словно из неё вынули тонну битого кирпича. Мешки под глазами никуда не делись, но землистая серость ушла с лица, уступив место живому, тёплому румянцу. На его щеках ещё блестели мокрые дорожки, а на коленях, свернувшись калачиком прямо поверх безупречных брюк из шерсти альпийских гусениц, громко и нахально мурлыкал мой рыжий кот, который до этого к клиентам ближе чем на три метра не подходил из принципа.

Миллиардер медленно посмотрел на свои раскрытые ладони, потом перевёл взгляд на кота, осторожно, с какой-то детской робостью погладил его за ухом и вдруг рассмеялся.

Это был удивительный смех — тихий, хрипловатый, абсолютно беззащитный и невероятно счастливый.

— Корона со скотчем... — покачал он головой, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Господи, какой же я был напыщенный индюк. Пятьдесят лет строить из себя чугунный памятник, чтобы в итоге испугаться собственного детского плача... Послушайте, а ведь у меня действительно ничего не болит. И воздуха... сколько же здесь, оказывается, воздуха!

Он поднялся с кресла — легко, без прежней стариковской тяжести, — аккуратно переложил кота на подушку и направился к двери. У самого порога я окликнул его:

— Аркадий Борисович! Вы трость забыли. Чёрный нефрит, ручная работа.

Он остановился, обернулся через плечо и с хитрой, озорной прищуркой посмотрел на массивную палку у кресла.

— Оставьте себе. Подпирайте ею дверь, когда проветриваете, — сказал он. — А я, пожалуй, пойду пешком прогуляюсь под дождём. И знаете что? Первым делом позвоню прорабу на южный хребет и прикажу переделать этот дурацкий подземный бункер под винный погреб и сыроварню. Хватит с меня крепостей.

Дверь за ним тихо закрылась. Я подошёл к окну и посмотрел вниз, в мокрый осенний переулок.

Двое плечистых охранников у бронированного седана вытянулись в струнку и распахнули перед шефом заднюю дверцу, раскрыв над ним огромный чёрный зонт. Но Аркадий Борисович мягко отстранил руку телохранителя, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, подставил лицо мелким холодным каплям и, насвистывая какой-то старый дворовый мотив, зашагал прочь по тротуару, весело шлёпая ботинками ручной работы прямо по глубоким лужам. Охранники, переглянувшись в полном потрясении, засеменили следом на почтительном расстоянии.

Я улыбнулся, вернулся к столу и поставил галочку в папке напротив первой фамилии. С подвалами страха на сегодня было покончено.

Но расслабляться было рано: мой телефон на столе коротко мигнул сообщением. Меня вызывали на восемьдесят четвёртый этаж стеклянной башни в деловом центре, где в окружении панорамных окон и миллионов восторженных глаз медленно сходила с ума от мелких астральных паразитов королева идеальной жизни.

Глава 2. Зоопарк на коротком поводке

Скоростной лифт стеклянной башни заложил мне уши так, словно я шёл на взлёт в кабине истребителя.

На восемьдесят четвёртом этаже пахло стерильной роскошью, дорогим диффузором с ароматом инжира и тихим, тщательно замаскированным отчаянием. Когда двери бесшумно разъехались, я шагнул прямо в эпицентр «жизни мечты».

Пентхаус снежной белизны висел над городом, как хрустальный аквариум. Сквозь панорамные окна в пол открывался вид на серую осеннюю столицу, которая с этой высоты казалась просто декоративным ковриком у ног хозяйки. В центре огромной гостиной стояли три кольцевые лампы, похожие на ослепительные нимбы механических святых, а на белом диване из кожи невинно убиенного облака сидела сама Эвелина.

В цифровом мире у Эвелины было восемь миллионов обожателей, авторский марафон «Дыши изобилием и позволь себе всё», ослепительная улыбка в тридцать два фарфоровых винира и репутация женщины, которая завтракает исключительно солнечным светом и лепестками пионов.

Прямо сейчас эта богиня гармонии и высоких вибраций сидела в растянутой серой толстовке, с лицом цвета размороженного минтая, и трясущимися руками пыталась выдавить из блистера очередную капсулу успокоительного. Вокруг неё в радиусе пяти метров горели сорок восемь толстых восковых свечей, а на антикварном столике дымилась целая вязанка какой-то заморской полыни, от которой у меня мгновенно запершило в горле.

— Вы опоздали на четыре минуты! — вместо приветствия взвизгнула она, роняя таблетку на белый ковёр. Её голос, обычно томный и грудной в коротких видеороликах, сейчас напоминал скрежет гвоздя по стеклу. — Вы понимаете, что у меня через полтора часа прямой эфир о принятии себя и внутренней тишине?! А я не могу даже глаза закрыть!

— Добрый день, Эвелина, — я аккуратно перешагнул через соляной круг, насыпанный прямо поверх персидского ковра, и с любопытством посмотрел на её шею. — Соль можете не сыпать, вы только уборщице работу усложняете. А вот свечи я бы на вашем месте потушил, иначе до эфира мы с вами просто угорим.

— Не смейте трогать свечи! — она с ужасом поджала ноги с идеальным педикюром под себя и затравленно уставилась в тёмный угол за белым роялем. — Вы что, не чувствуете?! Как только гаснет свет, они вылезают из углов! Они ползают по мне, они чавкают у меня над ухом, они жрут мою энергию! А ещё я уже три недели не чувствую вкуса еды! Я вчера жевала трюфельный тартар за двадцать тысяч порция — и это просто мокрая вата! Моя потомственная ведунья сказала, что это энергетический пробой от чёрной зависти подписчиц и родовое проклятие по женской линии!

Я достал из папки бланк договора, положил его на крышку рояля рядом с блюдцем, полным каких-то засушенных жуков, и протянул ей ручку.

— Ваша потомственная ведунья, дорогая Эвелина, бессовестно льстит вашим подписчицам, — ласково сказал я. — Никакого родового проклятия на вас нет. И чёрной магии тоже. Проблема в том, что вы устроили у себя в тонком теле несанкционированный контактный зоопарк, три года кормили его отборными деликатесами со своего стола, а теперь удивляетесь, почему зверушки выросли, обнаглели и требуют добавки. Подписывайте договор, гасите свои факелы и пойдёмте проводить инвентаризацию вашей фермы.

— Какой ещё фермы?! — оскорбилась королева цифрового эфира, но договор подписала, едва глядя в строчки. — Я чистый, светлый проводник! Я каждый день посылаю в космос лучи благодарности и прощения! Я даже бывшего мужа простила на всю страну в прошлом месяце, у меня этот ролик набрал четыре миллиона просмотров!

— О, про бывшего мужа — это мы сейчас обязательно посмотрим вблизи, — с предвкушением потёр я руки. — Только умоляю, не пугайтесь его нового имиджа.

Я дунул на ближайшую канделябру, положил ладонь поверх её холодных, унизанных бриллиантами пальцев и легонько щёлкнул другой рукой прямо перед её идеальным, перекроенным у лучших хирургов носиком.

— Снимаем фильтры, красавица. Выходим в эфир без ретуши.

Ослепительно белый пентхаус дрогнул, поплыл радужными пикселями, как перегруженный экран, и с чавкающим звуком лопнул.

Вместо панорамных окон на восемьдесят четвёртом этаже вокруг нас сомкнулись душные, липкие, кричаще-яркие тропические джунгли пограничного астрала. Здесь пахло перебродившим клубничным сиропом, жжёной карамелью, дешёвой пудрой и болотной тиной. Вместо деревьев из розового плюшевого мха торчали гигантские пластиковые цветы, увешанные мигающими гирляндами, треснувшими зеркалами и картонными коронами.

Но самым впечатляющим в этом пейзаже была сама Эвелина.

В физическом мире она весила сорок восемь килограммов и порхала по комнате, как эльф на диете из сельдерея. Здесь же, на тонком плане страстей, она с трудом передвигала ноги, потому что была с головы до пят увешана невероятным, громыхающим, копошащимся табором мелких астральных паразитов.

Они висели на ней гроздьями, как новогодние игрушки на сбежавшей из леса ёлке.

К её правому уху присосался пушистый, ядовито-зелёный хорёк с огромными ушами-локаторами, который непрерывно и страстно шептал ей в слуховой проход: «А у Светки-то охваты выше! А у Светки-то сумка из новой коллекции! А ты стареешь, стареешь, стареешь!».

На голове, прямо поверх укладки, восседал суетливый павлин с облезлым хвостом из старых газетных вырезок, который каждые три секунды клевал её в темя и орал: «Улыбайся шире! Втяни живот! На тебя смотрят!».

А вокруг её талии, как спасательный круг из пупырчатого фиолетового студня, обвилась толстая, ленивая пиявка, на боку которой золотыми буквами было выведено: «Что подумают люди».

— Мамочки!.. — тонко пропищала Эвелина, с ужасом разглядывая свои руки, к которым на тонких серебристых поводках были привязаны ещё десятка два мелких, прожорливых пушистиков с рядами острых зубов. — Что это за гадость?! Снимите их с меня! Это они?! Это демоны зависти, которых на меня наслали хейтеры?!

— Ну какие же это демоны, помилуйте, — рассмеялся я, осторожно почесав за ухом зелёного хорька, отчего тот блаженно заурчал и раздулся ещё сильнее. — Это классические лярвы, дорогая моя. Мелкая, бытовая фауна пограничного астрала. Причём ни одна из этих милых зверушек не прилетела к вам с улицы. В астрале вообще нет чужих паразитов — здесь действует строжайший санитарный закон: к человеку может прицепиться только то, что вибрирует на частоте его собственной лжи самому себе. Посмотрите на поводки. Узелки-то завязаны с вашей стороны!

— Я их не завязывала! — со слезами на глазах закричала она, пытаясь стряхнуть с плеча облезлого павлина, но тот лишь крепче вцепился когтями в её ключицу. — Зачем мне их держать?! Они же меня сжирают!

— Как это зачем? — удивился я. — За тем, что они выполняют для вас важнейшую подрядную работу! Вот этот зелёный хорёк зависти позволяет вам не заниматься собственной жизнью, а круглосуточно следить за чужой. Этот павлин тщеславия заменяет вам простую человеческую близость — ведь гораздо проще казаться идеальной картинкой для восьми миллионов незнакомцев, чем позволить одному-единственному живому человеку увидеть вас настоящей, смешной и нелепой без макияжа. Но это всё мелочь, так, аквариумные рыбки. А вот кто у вас забирает восемьдесят процентов энергии и вкус к вашему трюфельному тартару — посмотрите-ка назад.

Эвелина медленно обернулась — и зажала рот обеими руками.

За её спиной, тяжело переваливаясь с лапы на лапу, на толстой якорной цепи из воронёной стали волочилась колоссальная, размером с хороший каретный сарай, пурпурная жаба.

Это было поистине монументальное произведение астрального искусства. На голове у жабы красовалась маленькая свадебная фата, на носу сидели бухгалтерские очки в роговой оправе, а в перепончатых лапах она сжимала пухлый, затрёпанный гроссбух в кожаном переплёте. Из груди Эвелины прямо в раззявленную пасть этого земноводного гиганта тянулся толстый розовый трубопровод, по которому со свистом и бульканьем улетала вся её радость, вкус к еде и здоровый ночной сон.

Увидев, что на неё обратили внимание, пурпурная жаба важно поправила очки, полизала шершавым языком палец, перевернула страницу гроссбуха и густым, бюрократическим контральто проквакала:

— Гражданка Эвелина! Напоминаю: двенадцатого мая две тысячи девятнадцатого года на курорте он посмотрел на официантку в коротких шортах! А седьмого ноября того же года подарил вам на день рождения не то кольцо и назвал вашу маму токсичной коброй! Продолжаем начислять пеню!

— Это... это ещё что за чудовище?! — прошептала побелевшая блогерша, пятясь ко мне за спину.

— О, а это гордость вашей коллекции! — восхищённо развёл я руками. — Знакомьтесь: ваша Священная Невысказанная Обида на бывшего мужа, которую вы в прошлом месяце якобы «простили на четыре миллиона просмотров». Посмотрите, какая упитанная красавица! Восемь лет безупречного ухода!

— Но я же его отпустила! — с надрывом вскрикнула Эвелина. — Я же провела ритуал сжигания старых писем на растущую луну! Я записала медитацию благодарности бывшим партнёрам!

— Кому вы сказки рассказываете, солнышко? — фыркнул я. — Бумажки вы в камине, может, и сожгли, а вот на тонком плане вы эту жабу каждую ночь кормите с ложечки отборными мыслеформами!Ведь если вы действительно, по-настоящему отпустите обиду и снимете с него вину — вам придётся признать ужасную для вашего эго вещь: что вы больше не благородная жертва подлого абьюзера, а просто обычная женщина, у которой не склеился брак, потому что вы оба валяли дурака! Жаба даёт вам индульгенцию на правоту! Пока вы таскаете за собой этот пурпурный чемодан с компроматом за девятнадцатый год, вы можете жалеть себя и требовать от мира компенсации! Правда, кормить такую тушу приходится собственным сном и вкусом жизни, но ведь искусство требует жертв, верно?

Почувствуй прямо в эту секунду, какого невидимого зверька ты сам ведёшь на поводке своего внутреннего диалога. Любая старая обида или претензия к миру живёт только за счёт того, что ты прямо сейчас отдаёшь ей своё живое дыхание в обмен на сладкую иллюзию собственной правоты. Разожми пальцы в центре груди — тебе больше не нужно быть правым, чтобы быть счастливым.

Пурпурная жаба недовольно квакнула, захлопнула гроссбух и дёрнула цепь так, что Эвелина едва не упала на колени в розовый мох. Но тут же с неба пограничного астрала раздался оглушительный, сосущий гул, от которого затряслись даже пластиковые пальмы.

Я поднял голову. Над нашими макушками, закрывая половину искусственного небосвода, висел главный агрегат этого уровня.

Он выглядел как исполинский, сияющий стразами и розовым золотом пылесос с воронкой диаметром в футбольное поле. На корпусе агрегата переливались миллионы маленьких нарисованных сердечек и поднятых вверх больших пальцев, которые сыпались из него вниз, как конфетти из хлопушки. Но сам раструб этого чудовищного механизма работал строго на всасывание: он вытягивал из макушки Эвелины ослепительный, живой, трепещущий золотой поток её настоящей души, оставляя внутри неё лишь гулкую, выжженную, звенящую пустоту.

— А это... а это кто?.. — голос Эвелины вдруг потерял всякую стервозность и стал совсем тихим, детским и каким-то надломленным.

— А это ваш главный бог и господин, которому вы служите двадцать четыре часа в сутки, — мягко сказал я, вставая рядом с ней. — Пылесос Жажды Чужого Одобрения. Великий Утилизатор вашей единственной жизни. Смотрите, какой выгодный обмен: вы отдаёте туда свою молодость, свою искренность, своё право плакать, когда больно, своё право быть уставшей, глупой и неидеальной — а взамен эта труба плюёт вам на голову пригоршню картонных сердечек от людей, которым на вас абсолютно плевать и которые через секунду после вашего ролика пойдут жарить себе котлеты!

Эвелина стояла посреди крикливых розовых джунглей, облепленная чавкающими лярвами, прикованная к огромной жабе прошлого, под ревущим соплом гигантской трубы, — и вдруг я увидел, как из её глаз, смывая остатки безупречной туши, потекли самые обычные, горячие, солёные человеческие слёзы.

Она опустилась прямо в плюшевую траву, не заботясь о своей одежде, обхватила голову руками и заплакала.

— Я так устала... — рыдала она, вздрагивая худыми плечами, с которых с удивлённым писком начали соскальзывать мелкие пушистые паразиты. — Господи, как же я смертельно устала врать! Я ненавижу этот проклятый сельдерей! Я ненавижу эти марафоны и эти фальшивые улыбки в камеру с шести утра! Я хочу булку с маслом и докторской колбасой! Я хочу разреветься и сказать, что мне страшно, что я одна в этой проклятой стеклянной башне и что я до сих пор скучаю по тому дураку, который подарил мне не то кольцо!.. Какая же я смешная, жалкая дура!