Дом Ковенантов

Роман Батишев

Дом Ковенантов

Часть 1. Глава 1. Виктор

В холодный осенний день — слишком холодный для ранней поры, — когда небо затянуло тучами, и день казался глубоким вечером, а туман сгустился так, что и на треть версты ничего не было видать даже в чистом поле, люди из деревни Большой Двор ждали важного гостя. Ждали истово: его визит сулил защиту от существ тёмных и тварей ночных. Только ждали его ещё днём ранее — чтобы он остановил то, что уже случилось этой ночью. Теперь, когда жители хоронят тех, кто ночь не пережил, а земля в Большом Дворе пропитана кровью убитых и слезами скорбящих, — для одних визит гостя будет злой шуткой судьбы; другие же всё ещё готовы просить его помощи, чтобы больше зла в деревне не случилось. Оттого и ждут.

Гость — хоть и важный — а встретить его как полагается времени не было: убитых — хоронить, разбитое — чинить, а гнилых мертвецов, что ночью повылазили из могил, — обратно уложить.

Так и вышло: гостя ожидали, но встречать не выходили. Лишь двое пьяниц, что чудом пережили ещё одну ночь и никого из близких не имели — чтобы терять и хоронить, — сидели вдвоём на сухой, умирающей траве, облокотившись на дерево с разных сторон у самой дороги, на окраине деревни.

— Чего сидим-то? — спросил первый у второго.

— Ну, так ждём! Встречаем! Важного человека встречаем, — ответил второй. — Виктора как его там? Фамилия дурацкая. Ни о ремесле не говорит, ни кто отцом был, значит, и смысла не имеет!

— То ли дело твоя-то, да? — продолжил первый. — Сразу и понятно, что отец твой жил нищим, умер нищим и тебя оставил нищим. Хоть ты нищебродов бесполезных не наплодил — и на том спасибо! Так и помрёшь одинокий, в обоссанных портках; зато фамилия всем скажет, что отец у тебя ремесленником был. Тут-то смысла — много!

— А ты отца моего не трогай, — громко, но без злобы ответил второй. — Он хоть и жил бедняком, — мужик сделал глоток мутного алкоголя из бутылки, — но помер человеком добрым!

— Так пошёл бы и проверил, не валяются ли где на улице добрые кости отца-то твоего. Повылазили всякие ночью. Говорят, Тамара сединой покрылась, увидев сыночка своего, которого пару лет назад схоронила. Пришёл домой — такой же маленький, только сгнивший до костей, — пытался «матушка» хрипеть. Дверь она ему, конечно, не открыла, но в окно увидала — и постарела на месте.

— Вот дела! Который раз мертвяки к нам приходят? Уже третий с конца лета? Чего ж сын её только сейчас пришёл?

— А я, блядь, как-то не додумался спросить у него, знаешь ли! С тобой же сидел в погребе под таверной! Маленький же, может, шёл долго. От старого кладбища до деревни через лес идти надо. В одну ночь вылез — с рассветом упал с остальными. В другую чёртову ночь дальше прошёл, а к третьей — и до дома добрался. Думаю так. Ну-ка дай сюда бутыль!

— Страшно это, ничего не скажешь, — второй, передавая бутылку, ответил первому. — Если бы я отца так встретил ночью — на месте бы и кончился. Только отец мой не с этих мест: приехал он сюда с материка, а там, откуда он родом, обычаи другие. Не хоронили мы его, а огню предали — потому и бояться не приходится. А если б и не сожгли, всё равно не пошёл бы туда, пока там всё не разгребут! Я человек мыслящий. Мне не каждая работа по душе.

— А есть какая — по душе?

— Не знаю такой! Оттого и пью, — пьяница вырвал бутылку у другого и сделал ещё глоток.

— Эх, помню, батька мне говорил, что прежде, ещё до того как я из мамки вылез, были здесь земли плодородные, благородные — и не водилось всякой нечисти.

— Так земли-то и ныне плодородные. Одни наши виноградники какой урожай дают! Самим хватает и, говорят, с острова вывозят — в города на материк. А остров-то наш большой: я за жизнь весь не осмотрю — и мало кто осмотрит. Сколько же всего мы делаем, растим по острову?

— Ой, дурак! Ты вообще ничего не делаешь, а за других не говори! Знаю я, сколько всего кораблями уходит — знаю. Да и местные все в достатке. На нас посмотри: делать — ничего не делаем, а пить — пьём, и вроде голодными не ходим. Спим где попало — но сами так решили, сами выбор сделали. Полно тут всего. Земли — хорошие.

— А я всё одно — хочу дойти до порта, забраться украдкой на какой-нибудь корабль и уплыть на материк. Там, слышал, люди умные: в городах живут, науки знают и нечисти не бродят — боятся городов.

— Ну, дурак! А чего сидишь-то, весь в грязи, с бутылкой? Ну и шёл бы! К зиме до портов пешком добрался бы! Глядишь, по пути договорился бы с кем — урожаи же возят туда, и тебя бы отвезли: один хрен выглядишь как мешок картошки! Нет, дружище, нельзя бежать из дома, когда беда случилась. Нужно защищать своё место — а то как его своим считать?

Услышав это, второй даже подавился мутным алкоголем, и, прокашлявшись сквозь смех, заговорил:

— Слушай ты, дружище! Не ты ли со мной прятался-то до рассвета в погребе, а? Защитник хуев!

Оба расхохотались.

Тучи сгущались всё сильнее; вокруг темнело. Пришёл прохладный ветер и поднялся выше, раскачивая кроны деревьев. Значит, скоро прольётся дождь — не слабый и надолго. Собрались мужики крышу искать, да засомневались: надо ведь сперва дождаться, когда остальные по домам разбегутся, а то к делам припакуют. Спорили ещё, как вдруг из тумана показалась фигура всадника.

— Тихо, тихо ты, — зашипел второй, затыкая первого. — Гляди-ка: е-е-едет, сука

— Кто едет? Ковенант? — первый воспрянул и стал вглядываться в приближающегося всадника.

— Ну а кто ж, блядь? Виктор, сука, Ковенант! Кто ещё в светлых одеждах да на вороном коне в такую дыру заявится? Только кто-нибудь из Ковенантов!

— Ты никак завидуешь, бестолочь? Не одежды у него, а доспехи! А белая — только накидка. Это ж их герб — чёрная роза на белом полотне!

— Знаю я, что герб! На всём острове домов с гербами не так много — каждый знаю. Давай так: дождёмся его, будто встречаем, приведём в деревню и скажем, мол, вот, привели вам спасение от напасти. Может, от нас гнев и отведут, да пожрать предложат и где укрыться дадут.

— Не знал бы тебя — подумал бы, что чёрт человеком прикидывается и говорит моими мыслями, — пьяницы рассмеялись, затем отряхнули друг друга, тщетно попытались привести одежду в подобающий вид, сложили руки за спиной и стали ждать.

Приближаясь к деревне, конь всадника сбавил ход. Когда он поравнялся с пьяницами, наездник даже не повернул головы в их сторону.

— Доброго дня, господин! — крикнул один.

Всадник не обратил внимания. Пьяницы переглянулись; один пожал плечами: мол, всё идёт не по плану. Тот, что поздоровался, решился действовать: толкнул приятеля в плечо, и вместе они трусцой потянулись следом.

— Господин Ковенант, позвольте, мы проводим вас в деревню, да отведём к старейшине, — заговорил второй, более предприимчивый. Первый следовал молча и несколько боязливо.

— Я не нуждаюсь в сопровождении, — резко ответил всадник.

— Так позвольте хоть сумки взять: конь ваш — красавец — поди устал с дальней дороги?

— Моя лошадь как-нибудь выдержит ещё полверсты, а я не хочу, чтобы мои вещи провонялись этим...что вы там пьёте?

— Господин, мы... — Всадник вдруг осадил лошадь, повернул голову влево — к говорившему, всё ещё не глядя на первого, что бежал справа. Он окинул мужика взглядом сверху вниз, снизу вверх и спокойным, немного хриплым голосом, не выражая никаких эмоций, в том числе и отвращения, о котором уже сообщил, сказал: — Прошу вас, не разговаривайте со мной, а уж тем более не следуйте так настырно. Скажу больше: остановитесь и дайте мне фору, чтобы я оторвался от вас.

Он потянулся к поясу, снял небольшой кожаный мешочек и вынул две монеты.

— Дам вам по серебрянику — в качестве жеста доброй воли, — он бросил монету тому, с кем говорил, и, не оборачиваясь, швырнул вторую другому. — Но более на милость не рассчитывайте.

Всадник откинул белую накидку: под ней виднелись доспехи, отделанные чёрной кожей. Показывал он, впрочем, не их, а длинный кинжал в ножнах на поясе.

— Спасибо, спасибо, господин, — запричитали пьяницы, как и было велено — остановившись и дожидаясь, когда всадник оторвётся на приличное расстояние.

— Ну и сука этот Виктор как его там! — со злобой произнёс первый, убедившись, что всадник достаточно далеко. — Фамилия-то дурацкая какая.

— А я говорил! Сволочи они зажиточные: весь остров пашет на них, а они разъезжают по нему в белых тряпках! Видал кошель-то его? Сколько же серебра носит! Так и будет по деревне его раскидывать, девок наших покупать, поить и портить.

— Да не будет! Попротивится. Девок ты наших видел? Сколько из них ещё девки — можно подумать. Да и слышал я, что он выродок.

— Все они выродки, скажу так! Работы не знают — только и могут кошелем трясти да сталью угрожать. Правда, выродок или нет — а пить за его счёт мы будем долго!

Приближаясь к деревне, Виктор ожидал, что кто-то на башне у частокола, высотой не больше сажени, объявит о визите господина Ковенанта в Большой Двор. Но на той башне никого не было, а вторая, по правую сторону от ворот, и вовсе оказалась сгоревшей. Он знал: опоздал. Что-то здесь уже случилось.

Ворота были приоткрыты ровно настолько, чтобы через них проехала повозка. Виктор спешился, взял лошадь под уздцы и медленно вошёл в Большой Двор, прислушиваясь к стонам и причитаниям. Плакали местные — по тем, кто эту ночь не пережил. Озираясь по сторонам, Ковенант видел: одни рыдают у бездыханных тел на земле; пара других несёт чей-то труп в телегу — и так уже гружённую покойниками, как мешками, сваленными один на другой. Часть этих людей были бы живы, приедь Виктор вовремя, — и он это прекрасно понимал.

Пройдя от ворот вглубь деревни, Виктор остановился, не отпуская поводья. Он ждал, когда на него, наконец, обратят внимание, отложат дела и поприветствуют — как положено.

Люди поднимали к нему взгляд, обнажая залитые слезами лица, перепачканные грязью и кровью. Постепенно они стали стягиваться в толпу напротив Ковенанта, отряхивая колени и рубахи, тщетно пытаясь придать себе подобающий вид. Виктор слышал, как некоторые перешёптывались и тихо роптали:

— Приехал-таки. Изволил, сука.

Ему было безразлично, что шепчет простой люд: он привык к недовольству — не высказанному в лицо, но произнесённому вслед. Главное — как обращаются официально, как выказывают почести господину. Театр, но так положено. Толпа молча смотрела, шмыгая носами; очевидно, никто не знал, что делать дальше — или просто боялись. Тогда Виктор, и без того недовольный встречей, взял инициативу:

— Я Виктор Ковенант из дома Ковенантов, семьи-основателей и первых господ Острова Ковенантов, — произнёс он громко, чётко, с аристократическим выговором.

В ответ — тишина.

— Я прибыл по просьбе Елизаветы Дельмарк, землевладелицы и госпожи вашего поселения Большой Двор. С кем мне говорить?

Мгновение безмолвия — и из толпы раздался низкий мужской голос:

— Со старейшиной нашим поговори. Вон он, лежит — в телеге. Не дождался малость, уж простите его, господин! А коли не простите, то, боюсь, ему и по хуй оно — прощение ваше, — с издёвкой закончил незнакомец.

— Выйди, — отрезал Виктор.

Не сразу, но из толпы вышел высокий, крепкий мужик с длинными рыжими волосами и бородой. Грязно-жёлтая, местами окровавленная рубаха едва сдерживала большой живот; верёвка на поясе служила скорее украшением, чем нуждой.

— С кем я изволю говорить? — по правилам этикета, явно чуждого собеседнику, поинтересовался Ковенант.

— Даниил. Из семьи кузнеца, основателя кузни местной, и продолжатель дела отца, — с иронией ответил мужик, стараясь соответствовать манере Ковенанта.

— Прошу проводить меня в поместье госпожи Дельмарк, Даниил, — чтобы я мог расположиться и заняться вашей напастью.

— Так напасть уже случилась, господин. Мы вот её последствиями занимаемся — присоединяйся! Или сразу вон поди, поскольку господа нас бросили, — и ты не отличаешься.

Виктора удивила и даже впечатлила такая дерзость. С ним пререкались и раньше, но после того как узнавали, что он — Ковенант, — ни разу. Он не считал себя сильно лучше простого люда, но положение своё понимал и часто им пользовался. Стоило лишь назвать фамилию — или продемонстрировать герб в виде чёрной розы на доспехах, слева на груди, обычно закрытый накидкой, — как любой небрежный взгляд превращался во взгляд, полный страха.

Ковенантов уважали на острове, без сомнений. Но где проходит грань между уважением и страхом? Виктор не знал. Он не знал, приятна ли другим семьям его компания — или они просто лижут ему зад. А простой люд? Видят ли в Доме Ковенантов наследие и надежду — или лишь боятся: боятся неосторожного взгляда, неловкого слова. Эти кривые поклоны, больные улыбки, нелепые потуги соответствовать аристократии — всё это не по-настоящему.

Он ненавидел такой порядок, но смирился: его фамилия стоит впереди него самого — значит, из этого можно извлечь пользу: от бесплатной выпивки до любых плотских утех. Однажды он так напился в деревушке, что сжёг местный храм Церкви Троих. Такого святотатства никто бы не позволил — и сам Виктор осудил бы, будь хоть на толику трезвее. Но тогда что-то в том месте показалось ему нестерпимым: захотелось расшевелить местных, сделать то, что никто бы не стерпел — и, может, кто-нибудь наконец заговорил бы с ним по-человечески. Но они стерпели. Протрезвев, он раскаялся — всё-таки церковь основана его матерью. И понял: на острове, да и за его пределами, власть господ, а особенно Ковенантов, над простыми людьми — почти божественна.

А где есть боги — там есть и богохульники. Такой наглости от кузнеца Виктор не ожидал, но был приятно удивлён и едва сдержал кривую улыбку. Мысли мелькали: ударить кулаком? Обнажить короткий меч и полоснуть по горлу? Нет — борода прикроет, лезвию помешает. Живот — лёгкая мишень.

Нужно было что-то сделать, проучить: иначе решат, что с господами позволено так дерзить. С глазу на глаз можно было бы и договориться — даже пива выпить. Но на публике людям нужны зрелища.

Ковенант ударил мужика правой в лицо. Удар был прямой и быстрый; кузнец мог бы среагировать, но по какой-то причине не стал. Даниил запрокинул голову и рухнул навзничь, а кровь из носа брызнула дугой, следуя за падающим телом. Толпа ахнула. Виктор шагнул вперёд и протянул руку:

— Я казнил людей и за меньшее, кузнец. Но сегодня крови пролито достаточно. Я настаиваю, чтобы ты и все остальные посодействовали моей помощи, а не препятствовали ей.

Даниил прижал ладонь к носу, останавливая кровь. Глянул исподлобья, выслушал — но руки не принял: отмахнулся, поднялся сам, высморкался; густая кровь стекала по губам и бороде.

— Опоздал ты, Ковенант. Слов твоих острых и меча короткого я уж не боюсь. Видел вещи пострашнее, — почти шёпотом сказал кузнец.

Между ними вдруг возник юноша лет четырнадцати, со светлыми, небрежно подрезанными волосами. Встал спиной к Даниилу, лицом к Виктору, боязно заглянул в глаза гостя:

— Вы простите его, господин, — промямлил он. — Совсем от горя обезумел!

Виктор взглянул на юношу и молча кивнул Даниилу. Тот махнул рукой и направился к таверне — судя по столам, видневшимся в окнах.

— Меня Йозеф звать, господин! Я провожу вас в поместье Дельмарк. Я там конюхом работал — всё знаю и покажу!

— Спасибо, Йозеф, — сказал Виктор, взял поводья и последовал за юношей — под косые взгляды и новый шёпот толпы.

Глава 2. Виктор

Йозеф шёл быстро, будто старался скорее вырваться из липкой, давящей и стенающей обстановки. Виктор шёл следом, ведя коня под уздцы. Молодой Ковенант внимательно озирался по сторонам — не из любопытства, а чтобы сложить общую картину случившегося: вывороченный набок ларь у таверны; детские сапожки у лужи, притоптанные в грязь; тело тучной женщины с широко открытым ртом и руками, сложенными у груди в неестественной позе. Сильно мучилась перед смертью — ей было больно. Судя по всему, тот, кто напал на неё, голыми руками разорвал ей живот и вытягивал внутренности, пока она ещё была жива, — навскидку предположил Виктор. Это вышло у него само собой. Привычка.

Подобные ужасы он видел не впервой, и далеко не всегда их источником была нежить или другая зловещая напасть. Люди пугали Виктора куда больше, чем ожившие, перекошенные, разложившиеся тела. В его представлении нечисть — тёмное существо, движимое какой-то силой или одержимое чем-то. У них почти всегда есть источник и цель, которые можно установить; они не появляются просто так. Если хату или дом мучает неупокоенная душа — её надо упокоить, узнать причину буйства и помочь душе уйти; если поля и колодцы осаждает полуденница — нужно найти её останки и сжечь: значит, умерла она от горя; если волк всё кружит возле людей, не нападает, но сильно пугает — не волк это вовсе, а волколак: тварь, когда-то бывшая человеком, но обращённая в зверя, проклятая и обречённая помнить своё прошлое, жаждущая, чтобы узнали её близкие. Таким, правда, уже не помочь.

Виктор знал много чудовищ, и почти все они были ему понятны. Но люди оставались непостижимы — что ими движет иной раз, он не понимал. Вот и сейчас, следуя по Большому Двору за юным конюхом, внимание Виктора привлёк обожжённый столб в центре площади, у подножия которого чёрная лужа не рассыхалась, будто земля отказывалась впитывать. Он отметил железные цепи, свисающие со столба и небрежно накинутые на гвоздь — так, словно садовый инструмент убрали «до поры». Они здесь кого-то сожгли, — промелькнула мысль, подкреплённая увиденным. Пока Ковенант не задавался вопросами: его рассудок, слегка страдавший от похмелья, вкрадчиво подмечал детали.

— Держитесь правее, господин, — произнёс юноша. — Поместье Дельмарк уже за этим садом.

Виктор ухмыльнулся: всё как обычно. Господа отгородились от местных яблоневым садом. Не забором, не частоколом, но граница — чёткая, лишний раз соваться не стоит, чтобы не досаждать — установлена. Ковенант видел такое и в маленьких, и в больших поселениях. Иногда — рабочие поля, иногда — виноградники; здесь — яблоневый сад, цветущий и успокаивающий Виктора ароматом, словно холодный дождь, смывающий грязь и вонь, которой, казалось, он весь только что пропитался, проходя по Большому Двору.

Когда из-за деревьев показался дом Дельмарк, Виктор был приятно удивлён. Это действительно был дом, а не особняк, какими часто владели господа на острове. Ему даже показалось странным, что правители такого большого поселения, как это, живут довольно скромно: никаких каменных изваяний, колонн, изящно подстриженных растений и прочей зажиточной ерунды, вроде фонтана — как в поместье семьи Градо, которое Виктор видел несколько лет назад, ещё до того, как отправился на войну на материк, и в чей фонтан он как-то демонстративно помочился, перебрав с выпивкой, в очередной раз.

Здесь стоял добротный каменный дом в два этажа, с небольшой верандой, колодцем и конюшней неподалёку. Виктор предположил, что тут могли бы разместиться примерно пятнадцать человек, включая прислугу.

— Позвольте, — робко произнёс Йозеф, протянув руку к поводьям. — Я отведу вашего коня в конюшню и позабочусь о нём. Я быстро.

Виктор передал поводья. Обычно он сам предпочитал заботиться о своём коне, но этот скромный, уставший юноша, к тому же конюх, внушал доверие. На территории поместья Йозеф стал двигаться не так быстро, словно почувствовал себя в безопасности, как будто ему уже не нужно бежать. Тем не менее он всё ещё ходил, опустив голову. Взгляд его был направлен в пустоту, движения — заученные: загнал коня в стойло с деревянными перегородками, наполнил корыто зерном и мешанкой, принёс ушат воды из колодца. Взял мочало, приготовил войлочную накидку — готовился обтереть и высушить коня, но у того заиграли уши, взгляд покосился, хвост зачехвостал, когда юноша попытался снять седло и недоуздок. Не нравится.

— Тише, тише, — Йозеф попытался успокоить коня. — Ну…

— Чёрный, — мягко и доброжелательно сказал Виктор, наблюдавший за юношей, облокотившись на входе в конюшню. — Его зовут Чёрный.

— Незамысловато, господин, — юноша искренне улыбнулся, почти не размыкая губ. Ему удалось успокоить коня, погладить его, снять седло и недоуздок. Виктор убедился: Йозеф — опытный конюх и может найти подход.

— Пусть поест и напьётся сейчас, а в порядок приведёшь его немного позже. Проводи меня в дом, — попросил Виктор.

Небо хмурилось. Где-то вдалеке было слышно вороньё. На флюгере, венчавшем остроконечную крышу, ржавая стрелка клацала, поворачиваясь в порывах. Осматривая дом, Виктор обратил внимание, что ставни на окнах не закрыты — и стучали. Недалеко от входа, зацепившись за скамью, на поднимающемся ветру развевалась шерстяная шаль. Под окном лежал разбитый глиняный горшок с цветами.

— Торопились, — сказал Виктор вслух.

— Скажи, Йозеф. В доме точно нет никого из хозяев?

— Точно, господин. Как только случилась напасть и стало понятно, что вы… не прибудете, — Йозеф стушевался, — они сразу запрягли коней и, не останавливаясь, отправились за ворота — тем же путём, что и мы с вами пришли сюда.

Йозеф открыл незапертую входную дверь и вошёл внутрь, но Виктор остался на крыльце. Он смотрел на кирпичную крошку, рассыпанную полосой на пороге. Семья Дельмарк действительно боялась нечисти: они приняли меры предосторожности, надеясь, что мертвецы не смогут перешагнуть через полосу из соли и кирпичной крошки. Идея хорошая: упыри, перевёртыши и многие-многие другие не смогли бы войти, остались бы осаждать дом снаружи и сводить жителей с ума либо поджидать. Но нежить это не остановило бы: природа у них совершенно другая. Теперь, раз хозяев нет в доме, Виктору не требовалось приглашение, чтобы войти, но переступить соль и кирпичную крошку он не мог — как и другая нечисть.

— Ну что же вы, господин? — Йозеф обернулся. — Входите.

— Пожалуйста, убери это. Просто смахни ногой, — Виктор указал на полосу на пороге.

— Но ведь это же оберег, господин. А если мертвяки снова придут, а мы тут…

— Со мной тебе никакой оберег не нужен, Йозеф, — перебил Виктор.

На миг Йозеф застыл и пристально вгляделся в глаза Виктора. Ковенант понял: конюх вовсе не глуп — что-то заподозрил. Взгляд Йозефа пробежал по украшениям Виктора: кольцо на правой руке, на среднем пальце; широкий браслет на левом запястье, сидит плотно; из-под чёрных доспехов на шее выглядывала цепь — всё из белого металла, серебро. Нечисть не выносит серебро, — подумал юноша. Он осторожно ногой прервал полосу у порога, разорвав её. Его взгляд вцепился в глаза Виктора, а сам Йозеф боязливо отступил в сторону, прижавшись спиной к стене. Виктор прошёл.

— Не надо меня бояться. Я тебе не враг, — холодно, но с пониманием произнёс Виктор.

Юноша сглотнул и, почувствовав себя неловко, метнулся вперёд, желая скорее разрядить обстановку. Виктор последовал за ним, осматриваясь. Слева была столовая — небольшая, уютная, в центре — стол на шесть персон. Двери в комнату справа были закрыты и без стёкол. Прямо — широкая лестница, ведущая на второй этаж, а слева и справа от неё — ещё по две скромные двери: комнаты прислуги. Кухня находилась за домом, во внутреннем дворе; её было видно из окна в столовой — многие господа не любили, когда в доме сильно пахнет едой, и предпочитали, чтобы она готовилась в отдельном помещении. Виктор проследовал наверх за Йозефом.

— Это спальня госпожи Дельмарк; в ней несколько комнат, — Йозеф указал на красивые двери в центре второго этажа. — Там — комната досуга, — он кивнул влево, — а здесь — комната для гостей. Хотите осмотреться, господин?

— Нет, Йозеф. Мне нужна как раз эта комната. А бродить по дому хозяев, тем более в их отсутствие, я не собираюсь.

Виктор выглянул из окна второго этажа во внутренний двор: ничего необычного — кухня, бани, небольшой садик со смородиной, крыжовником и зеленью, скорее декоративный. Несколько деревьев сирени. Рядом скудная постройка — комора для хранения садовых инструментов.

Елизавета Дельмарк была известна семье Ковенантов как волевая, сильная женщина. Другая не смогла бы управлять Большим Двором. Виктор смутно помнил историю дома Дельмарк: муж погиб — кажется, в шторм, возвращаясь с материка; сын от рождения убогий — не возглавил дом, был абузой; дочь — единственная надежда этого дома, но ещё слишком юная, незамужняя. Это всё, что Виктор мог припомнить, не только потому, что сам не интересовался историями домов на острове, но и потому, что Дельмарки не славятся страстью к связям, редко посещают приёмы.

Ковенанта впечатляло, что Дельмарки, в отличие от большинства господ, предпочли достаточно скромную жизнь, хотя могли бы позволить себе больше других. В их доме нет излишеств: лишь необходимое, мало комнат и совсем немного декора. Никаких зеркал в полный рост, обрамлённых золотом; нет танцевальной залы; и комната досуга кажется совсем скромной. Очевидно — эта семья не из тех, кто любит, чтобы с утра им подали горшок, вытерли зад и повели из комнаты в комнату, развлекая и выкармливая, как свиней на убой.