О природе зла. Фашизм и миф о возрождении

Освальд Мосли

Когда такие политические движения, как «Фасции» Валлуа или Британский союз фашистов Мосли, присвоили это слово как почетный знак, это показало, что по крайней мере некоторые политические активисты были убеждены, что диктатура Муссолини достойна подражания как проявление позитивной новой силы в современной политике, силы, не ограниченной итальянским полуостровом, а наднациональной и, следовательно, «родовой». Однако именно противники этой силы в основном ответственны за её обесценивание. К середине 30-х годов слово получило широкое хождение в левой среде как уничижительный термин для любого движения или режима, стремящегося уничтожить марксизм и представительное правительство, так что большую часть Европы можно было рассматривать как находящуюся под угрозой «фашизма» в той или иной форме. Конкретная поддержка, оказанная Франко Муссолини и Гитлером, делала далеко не истеричным восприятие Гражданской войны в Испании как конфликта между фашизмом и демократией, особенно для тысяч добровольцев из-за рубежа, готовых пожертвовать своими жизнями для защиты Республики.

Поскольку Вторую мировую войну следует воспринимать как противостояние между фашистскими и антифашистскими силами, этот термин предсказуемо передавался послевоенным поколениям как эмоционально насыщенное слово осуждения любого политического режима или действия, воспринимаемого как репрессивное, авторитарное или элитарное. Мало кто стал бы обвинять китайских студентов, размещённых в Пекине в июне 1989 года, или румынских граждан на улицах Бухареста и Тимишоары шесть месяцев спустя, когда они осуждали «фашизм» государственной власти, применявшей жестокую силу против них под предлогом защиты коммунизма. Менее понятно было, когда практически в годовщину резни на площади Тяньаньмэнь демократически избранный президент Румынии Ион Илиеску заявил, что антиправительственные демонстрации – это дело «фашистов», и отправил шахтёров выполнять работу по подавлению, которую когда-то выполняла Секуритате. Между тем в разговорной речи термин был искажен до неузнаваемости. Сейчас мало кого удивляет, когда официального бюрократа или надменного «фаллократа» жертвы называют «немного фашистом», читают статью в журнале The Face, разоблачающую «фэшн-фашизм», или слышат, как радикальных антикурильщиков называют «здоровьевыми фашистами». Очевидно, что эта книга не предлагает контринфляционные меры для исправления ситуации на уровне повседневной речи: учитывая относительную беспомощность академиков влиять на развитие устного языка, это было бы не только нереалистично, но и покровительственно, не говоря уже о «фашистском» намерении (что показывает, насколько заразно это вольное употребление!).

То, что делает книгу потенциально «значимой» как вклад в гуманитарные науки, заключается в том, что слово потеряло недопустимо точное значение даже в академических кругах. Пример – слово «экофашист». На первый взгляд оно может показаться язвительным упрёком в адрес производителей, заявляющих, что «человек» имеет естественное право использовать ресурсы планеты независимо от экологических последствий. Наоборот, это технический термин в исследованиях окружающей среды для обозначения «тёмных» зелёных, которые предлагают наделить государство полномочиями для жестких интервенционистских мер в решении экологических проблем. На этом этапе инфляция термина, похоже, распространилась как семантический вирус, заражая даже социальные науки, где ключевые слова должны действовать в контролируемых условиях.

Исторически, если не морально, часть вины за размывание лексического значения «фашизма» должна быть возложена на марксистских теоретиков. В ноябре 1922 года, всего через несколько недель после марша Муссолини на Рим, Четвёртый конгресс Коммунистического интернационала, проходивший в Москве, обсуждал, как объяснять фашизм с марксистско-ленинской позиции. Одно из предсказуемых толкований видело в нём по сути реакционное движение, возникшее в результате попытки пролетарской революции так называемого «красного двухлетия», которая угрожала буржуазно-либеральному порядку. Как и колониализм, империализм и Первая мировая война, фашизм был включён без особых сомнений в телеологическую схему революционного социализма, предсказывавшего неизбежный крах капитализма. Когда новые формы открыто антибольшевистских военных диктатур возникали в тех странах, где слабость либерализма внушала надежду на коммунистические прорывы, они автоматически определялись как новые разновидности фашизма (то есть как фашизм) жёсткими марксистами. Эти же марксисты даже называли «социальными фашистами» своих исторических союзников – социал-демократов, чьё реформистское направление считалось предательством революционной классовой борьбы, в которой все «истинные» социалисты должны были участвовать, что привело к трагическому расколу левых в годы борьбы с нацизмом в поздней Веймарской республике. Таким образом, как общее, так и инфлятивное использование термина закрепилось в левом академическом дискурсе задолго до начала Второй мировой войны. В целом для крайне левых теоретический анализ фашизма в библиотечной тишине во многом подтверждал интуитивную реакцию на него, испытываемую в боевых условиях: это контрреволюция силами капитализма в союзе с пережитками феодализма.

Пока существовал Железный занавес, учёные за ним оставались сторонниками вечных законов диалектического материализма. Они продолжали проводить анализ в целом в соответствии с утверждением Димитрова на Седьмом конгрессе Коминтерна в 1935 году, где фашизм характеризовался как «самая открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, шовинистских и империалистических элементов финансового капитала». Именно такое определение повторено слово в слово в философском словаре, изданном московским издательством «Прогресс». Насколько неточным стало это слово на основе такого определения, видно из обширного обзора исследований фашизма, проведённого двумя восточногерманскими учёными, в котором Британский национальный фронт ставится в одну категорию с Monday Club и Национальной ассоциацией за свободу, обе из которых могут быть крайне правыми в парламентской политике, но не имеют революционных планов свергнуть либеральную демократию как таковую.

Поскольку Ленин был лишь одним из множества ревизионистов, стремившихся адаптировать теории Маркса к конкретным историческим условиям своей страны, неудивительно, что некоторые высоконюансированные марксистские интерпретации фашизма возникли вне гегемонии Коминтерна ещё до Второй мировой войны. Наиболее значительными из них были разработки концепции бонапартизма Маркса Талхаймером и Бауэром и сложная модель объяснения фашизма, созданная Грамши на основе его концепции идеологической гегемонии и ленинской теории «прусского» пути к капитализму, которые повлияли на послевоенных марксистских теоретиков. К 1980-м годам грубые отождествления фашизма с монополистическим капитализмом в значительной степени ушли в прошлое за пределами Восточного блока. За эти годы также появилась ценная информация благодаря применению «сложного» марксистского анализа (даже некоторыми немарксистами) к таким вопросам, как сговор между фашизмом и крупным бизнесом или интересами среднего класса.

Однако тенденция сводить фашизм к агрессивной форме капитализма всегда проявляется, когда марксисты подходят к этой теме, и историк ГДР Петцольд говорит за даже самых «невульгарных» своих коллег, когда подтверждает девиз Хоркхаймера 1939 года, согласно которому «тот, кто отказывается говорить о капитализме, должен молчать и о фашизме». Считая фашизм по сути антипролетарской силой, они преуменьшают его противоречие с принципами свободной экономики, потребительского материализма и буржуазии и не способны серьёзно воспринимать его претензии быть отрицанием либерализма XIX века, а не его продолжением в другой форме. Более того, они неохотно признают у него автономный революционный импульс как новой идеологической силы. Будет интересно наблюдать, сколько времени займёт, прежде чем демократические движения в странах бывшего Варшавского договора, которые в 1989 году начали отвергать коммунизм и принимать элементы капиталистической экономики вместе с плюралистическими политическими институтами, приведут к ослаблению ленинского и сталинского влияния в исследованиях фашизма в их университетах. Западные марксисты могут в итоге оказаться в крайне реакционной позиции по отношению к своим реформированным восточным коллегам.

Продолжающийся поиск консенсусного определения

В академическом «Свободном мире», где рыночные силы так же влияют на интеллектуальную сферу, как и на коммерческую, концепция общего фашизма пострадала не только от инфляции, но и от процесса, который одинаково вреден для точности и полезности понятия. Чтобы остаться в коммерческом регистре английского, это можно назвать «диверсификацией». Каждый академик, который пытался дать определение термину, придавал ему свои собственные коннотации. На одном полюсе находятся те, кто рассматривает фашизм практически как радикализацию крайне правых сил двадцатого века, возникшую как антилиберальная традиция в европейской мысли после 1789 года. Это подразумевается в серии «Корни правых», где ультраконсервативный де Местр и фашист Муссолини вынуждены сосуществовать в напряжении.

Есть учёные, которые видят фашизм как принципиально новую силу, отличную от радикальной правой традиции, и, более того, как важный фактор современной истории как в Европе, так и за её пределами. Другая интерпретация рассматривает фашизм как явление, ограниченное межвоенной Европой, но с существенным различием между идеологически мотивированными нацистами и более оппортунистическими фашистами. Ещё одна точка зрения рассматривает его как международное явление, которое получило своё наиболее полное «парадигматическое» выражение в нацизме и фашизме или только в нацизме. Эта последняя позиция сталкивается с убеждением, что существует семья общего фашизма, но нацизм слишком отличается (слишком «биологически» расистский), чтобы быть включённым в неё. Таким образом, студенты и академические специалисты оказываются в концептуальном лабиринте, как только их исследования пересекаются с изучением фашизма. Десятки самопровозглашённых Ариадн заманчиво протягивают нити, показывая путь наружу, но каждый путь ведёт к разным выходам или, как часто бывает, к другой точке лабиринта.

Существует столько противоречивых оценок, что предпринимались попытки создать руководства по ним, хотя каждое неизбежно делает упор на разные школы мысли. В результате все основные вопросы, касающиеся одной из самых мощных исторических сил, сформировавших современную историю в первой половине двадцатого века, остаются открытыми: связаны ли итальянский фашизм и нацизм, и если да, то как; являются ли они частью более широкого явления? Если существует общий фашизм, ограничен ли он Европой или имеет глобальный масштаб? Существовал ли русский, южноамериканский или японский фашизм? Простирается ли «клетка фашизма» за пределы 1945 года? Вопрос неофашизма во многом игнорируется стандартными сборниками эссе о фашизме. Какова связь между фашизмом и консерватизмом, радикальной правой, тоталитаризмом, модернизацией, национализмом, расизмом, социализмом, капитализмом, империализмом? Связан ли он с определённой стадией развития национального государства, психологической предрасположенностью или социальной группой? Если последнее, был ли это средний класс или массовое движение?

Далее, имел ли фашизм, если признать его общее существование, «реальную» идеологию, или правильнее сказать, что он имел «форму идеологии, но без конкретного содержания»? Если он имел конкретное содержание, было ли оно «позитивным» или в основном отрицательным, делая фашизм по сути «антифеноменом», определяемым прежде всего тем, чему он противостоял, а не тем, что поддерживал? Некоторые исследователи даже предполагают, что у фашизма был «отрицательный общий знаменатель», то есть ряд вещей, которые фашизм отвергал, но сомневаются, было ли у него что-либо общее в плане позитивных целей. Доводя аргумент до логического конца, был ли фашизм в конечном счёте революционной формой «нигилизма» или просто «злом»?

Мирча Элиаде

Примером расхождения мнений может служить сравнение подхода к фашизму двух известных современных теоретиков, израильского учёного и американца, оба немарксисты. Один написал детальные исследования франкоязычного фашизма, внёс значительную статью о фашистской идеологии и дал общее определение для энциклопедии политической мысли, которое неизбежно конфликтует с определениями других исследователей. Спорный характер дебатов о фашизме на высшем уровне науки хорошо иллюстрирует короткий обзор пути, который эти дебаты прошли до середины 70-х годов, особенно пространство, посвящённое вежливой, но разрушающей критике одной из самых известных теорий общего фашизма, сформулированной на «феноменологических» принципах. Особенность собственного подхода исследователя заключается в его убеждении, что:

1) студент фашизма должен изучать различные движения межвоенной Франции, чтобы построить парадигму идеологического состава, не искаженную реализацией в виде режима;

2) фашистская идеология представляет собой относительно согласованный синтез двух основных течений современной политической мысли – антиматериалистического социализма и национализма;

3) центральный импульс этого синтеза заключается в возможности третьего пути между либерализмом и коммунизмом, который не является ни «правым», ни «левым»;

4) это движение политических идей, характерное для двадцатого века, с собственными интеллектуальными и историческими корнями;

5) хотя несколько межвоенных движений соответствуют выявленной модели, нацизм слишком отличается (например, «биологически» расистский), чтобы быть с ним связанным.

Парадоксально, но хотя этот исследователь часто цитируется как авторитет в своей области, и его тщательные исследования трёх поколений радикальной правой мысли во Франции демонстрируют плодотворность подхода, его определение фашизма породило больше полемики, чем консенсуса. Среди возражений отмечают, что оно создаёт жёсткую дихотомию, классифицируя мыслителей межвоенной Франции как «демократов» или «фашистов», игнорируя, например, мощное течение политического католицизма, которое пыталось создать альтернативу либерализму, коммунизму и фашизму; а также что оно применяет историю идей к фашизму, недостаточно учитывая уникальные социологические и национальные предпосылки его различных разновидностей, склонность к действию, а не теории, и практические последствия. Читатель должен сам оценить, не привели ли «идеоцентрические» предпосылки моего собственного подхода к аналогичным ошибкам.