Вы оставили меня тварям I

Шкала ползла, а Ефим пытался сдвинуть локоть. Я прижал его ботинком. Дождался зелёной строки на своём телефоне, открыл первый файл. «Вторичный контингент — списать». Исполнитель: Ефим. Я поднял экран к мальчишке. Тот читал медленно, двигая губами. Потом посмотрел на лежавшего командира.

— Считайте это приказом, — повторил я. Теми же словами, которые он говорил нам через люк. Ефим зажмурился. Мальчик больше не прятал глаза.

Я повернул к нему ещё работающий коммуникатор, включил передачу.

— Приказ отменяй. Сейчас.

Ефим попробовал отвернуться. Я придержал его затылок левой ладонью. Он увидел микрофон у своего рта и мальчика перед собой.

— Вторичный контингент... выводить, — выдавил он. — Приказ отменён. Это Ефим.

Сверху что-то хрипнуло в ответ. Я не стал ждать, пока они договорятся: на экране журнала появилась новая строка. Скопировал и её. Девять минут между списанием и отменой. Всё это время дети стояли здесь, у закрытой двери.

Я сохранил файл, проверил второй — схема открылась. Служебная лестница за складскими нишами. Туда. Не к люку, где ждали его люди. Телефон вернулся в карман рубахи; я прижал ткань локтем, чтобы не выронить его, когда пальцы опять сведёт.

Потом я разбил коммуникатор об его же голову. Пластик рассыпался осколками, экран погас. Ефим затих. Над нами по-прежнему трещало дерево.

Ефим больше не пытался подняться. Я присмотрелся: грудь ещё ходила, из разбитого рта тянулся сиплый вдох. Живой. Пусть лежит и ждёт своих. Ни приказа, ни клинка у него теперь не было.

Я выпрямился. Ноги подкосились, но я устоял. Посмотрел на свои руки. Они были в крови. Чужой.

Дети смотрели на мои руки и пятились, если я шевелил пальцами. От пса они прятались так же. Я хотел сказать, что всё, Ефим больше их не тронет, — и увидел, как малышка закрыла лицо, когда я повернулся. Старшая девочка, которая тянула меня за ворот, подалась вперёд и остановилась. Я убрал окровавленную правую руку за спину, левым предплечьем указал ей на младшего. Она присела к нему, подхватила под мышки. Мальчик, прочитавший приказ, встал между мной и малышкой — но уже лицом к выходу.

— Идем, — сказал я. Голос был хриплым.

Старший мальчик сжал кулаки. Губы у него дрожали, он крепко закусил нижнюю, потом взял за руку младшую девочку и повернулся к лестнице.

Они пошли за мной, оставляя между нами шаг. Я замедлился — замедлились и они. Приближаться боялись, остаться боялись ещё сильнее. Ну и пусть. Пусть держатся за мной, лишь бы дошли до выхода. Я довёл их до котла. Старшая успела поставить малыша на ноги — он сделал шаг и повис на её руках. До лестницы ещё надо было пробиться.

Я подхватил младшего локтем прежде, чем он ударился о пол. Он кашлянул мне в рукав. Живой. Все пятеро ещё здесь.

*«Груз доставлен, — сказал Хмурый в голове. — Теперь идем искать сигарету. У меня есть дело».* Голос был тихим, удовлетворенным.

— Ещё нет, — я удерживал малыша локтем и смотрел туда, где за нишами должна была начаться лестница. — Мы пока внутри.

Он недовольно шевельнулся у меня в голове. Я подождал новой команды, всё ещё придерживая малыша: мы внутри, Илья, какое «доставлен»? Про сигарету отвечать не стал. Вдохнул дым и закашлялся. Покурим, блядь. Здесь уже и так было чем дышать.

Я улыбнулся. Криво, через боль.

— Идем, Илья. Идем.

---

Груз живой памяти

Я подхватил малыша выше и заслонил ему голову, когда потолок начал осыпаться. Жар шёл волнами: я поворачивал голову, искал воздух, а он забивался под воротник, обжигал шею. Перед глазами темнело, и я прижал малыша ближе, чтобы успеть передать его, если ноги опять подломятся. Бетонная крошка грохотала по полу; я втягивал голову, будто сверху швыряли щебень прямо в нас, и старался накрыть малыша собой. Правую руку тянуло вниз. Ефима ею удержал, а теперь будто свинцовый слиток поднимать приходилось. Я пробовал согнуть пальцы, поправить малыша; они оставались скрюченными. В голове уже стояло: груз, забери груз. Подожди, я хоть вдохну. Мне нужно было набрать воздуха и удержать ребёнка, а Хмурый всё гнал к своей ноше.

— Вставай, щенок, — прорычал голос в голове. Я ощутил этот рык даже в стиснутых зубах и поневоле выпрямил спину. — Груз не любит простоя.

Я сплюнул кровь, опустился перед старшей и передал ей малыша: руки нужны были мне хотя бы на минуту. Рядом сбились дети. Пятеро. Я пересчитал головы, пока старшая устраивала малыша, и дождался, чтобы каждый поднял лицо. Они закрывались руками, кашляли; на плач уже не хватало воздуха. Я сам глотал его маленькими порциями, с привкусом меди и горелой пластмассы, и всё равно задыхался. Двое взрослых D-рангов оставались у дальней стены. Тот, что раньше бредил, теперь молчал. Я нагнулся, тронул его шею. Никакого толчка. Второй сидел, опустив лицо к груди. Я взял его за плечо, потряс; он завалился на бок. Ещё тёплый, но грудь не двигалась. Я искал пульс и слышал собственный, грохочущий в ушах. Встать было страшнее, чем проверять снова. Но за спиной кашляли дети.

А Хмурый... Илья Хмурый лежал в углу. Я всё слышал его голос и потому снова посмотрел на грудь, подождал движения. Ничего. Под воротом куртка оставалась влажной; знакомый запах пота и пороха ударил в нос, когда я наклонился ближе. Хотелось окликнуть его вслух, заставить подняться — отвечать он теперь мог только у меня в голове.

— Нужно идти, — я схватился за воротник Хмурого. Голос сорвался в хрип.

Тело ветерана было огромным для меня. Но когда пальцы сомкнулись на ткани, в голову толкнулась его старая привычка: поставить ноги шире, держать груз ближе к бедру. Мой бицепс напрягся, наполняясь чужой силой. Руку свело так, что я открыл рот, собираясь выть, и зажал крик зубами: дети и без того боялись моей руки. Я потянул. Куртка затрещала по шву, труп сдвинулся на полметра. Ещё раз — до котла. На бедре, где резанул Ефим, стало мокро. Я опустил тело, прислонился боком к железу. Я вспомнил, как он ставил стопы под грузом, и попробовал так же. Тело потянуло вдоль бедра, стало чуть легче держать. А колени всё равно тряслись. Илья, ты бы ещё показал, откуда взять сил до лестницы дотащить.

Я переставил ногу и едва не упал: подошва поехала по маслу, крови и пеплу. Ворот Ильи оставался в правой руке. Левой я пытался подхватить самого маленького, лет семи, — он опять обмяк на коленях старшей. На его вдохе свистело. Я тянулся под него, а тело Ильи утягивало меня обратно. Девочка придерживала мальчику голову и ждала. Мне хотелось, чтобы она помогла, но свободной руки у неё тоже не было.

— Оставь, — сказал голос Хмурого. Холодный, расчетливый. — Легче будет. Быстрее дойдем.

Глава 4

Моя кисть всё ещё держала ворот Ильи. Оставить тело. Пальцы продолжали тянуть ткань к себе, будто я мог поднять его вместе со всеми. Потом я понял, чего от меня требуют, и от злости свело зубы. Посмотрел на ребёнка. Веки закатились, на губах белела пена. Если оставить его здесь, он умрет. Сколько осталось, я не знал. Но правила клановых протоколов, которые я зубрил перед поступлением на курсы подготовки — правда, бросил после первого же дня, — говорили: «Спасай актив». Активом был груз. Активом был навык. А ребенок? Ребенок был мусором.

Но эхо Хмурого знало другое. Его рука в моей памяти ставила ящик на пол и тянулась к детскому рукаву.

— Берём всех, — рыкнул я, освобождая свою кисть от ворота. Старший поднял голову. — Всех пятерых. За руки. За мной.

Старший ещё смотрел на Илью. Я повторил: «За мной», — и он подал руку девочке. Теперь они ждали, когда я возьму малыша. А моя кисть всё ещё помнила ворот. Для Ильи рук не оставалось: придётся отпустить кого-то из живых. Я наклонился к Илье, прежде чем успел начать торговаться с собой.

Я ещё раз присел к Илье. Потянул за разорванный рукав, стянул куртку с плеча. Вторую руку пришлось согнуть в локте, а ткань осторожно отлепить от спины. Я не смотрел туда, где белели ребра. Куртка легла мне на колени. Во внутреннем кармане стукнуло что-то твердое. Маленький чёрный носитель с кольцом. HMUR_09. Сухая кровь на краю, маркировка цела.

Я повернул его к свету — правые пальцы тут же свело. В голове мелькнул тот самый ящик, карман, торопливый рывок молнии. Вот какой груз он забрал с собой. Я сунул носитель обратно, застегнул карман и надел куртку. Рукава оказались длиннее моих рук; пришлось закатать их, чтобы не цепляться. В другом кармане захрустела пачка сигарет.

— Нашёл, — я прижал ладонь к карману. Кольцо носителя упёрлось через ткань в палец; наконец-то груз можно было удержать, не отнимая рук у ребёнка. — Только курить здесь не будем.

Сказал и тут же закашлялся. Илья выбрал отличное место, чтобы напомнить о табаке: от дыма даже его сигареты, наверное, уже просились наружу. Я застегнул куртку выше кармана. Его вещь, его дело — но сначала мой выход.

Я подождал ответа. Хмурый молчал. На секунду даже стало обидно: первая наша договорённость, мог бы хоть буркнуть что-нибудь. Я поправил ему ворот рубахи. Не стал обещать, что вернусь сам. Запомнил котёл, пролом, расположение тел. Передам спасателям, если дойду.

Я нагнулся к мальчику, провёл предплечье под его коленями, принял затылок на сгиб другого локтя и поднял. Старшая помогла, придерживая спину. Вес удвоился — так мне показалось. В глазах потемнело. Но ноги держали. Я распрямлял их сам, опираясь на чужую память о грузе. Малыш закашлялся у меня под подбородком. Я перестал думать о весе, повернул его чуть набок, чтобы он не захлебнулся.

По коридору я должен был выйти к лестнице, а по ней — к люку. До марша мы не добрались: поперёк прохода горели балки, с них стекал расплавленный пластик. Сквозь огонь я пытался разглядеть место, куда можно поставить ногу, и щурился всё сильнее. За пламенем ничего не было видно. Я закрыл ребёнку лицо полой куртки, отступил. Жар добрался до волос на моём предплечье.

— Прохода нет, — голос в голове стал тише; я уже поворачивал от огня. — Обходной путь. Складские ниши.

Я вспомнил схему, которую забрал у Ефима. Лестница начиналась за нишами. Если туда ещё можно добраться, выйдем к ней с другой стороны. Повернул направо, в темный закуток, где среди груды ящиков виднелась узкая техническая дверь. Над ней чернела щель. Из-под потолка тянуло туда дым. Я передал малыша старшей, усадил их за ящиком, старшего оставил на краю: видеть остальных и не лезть ко мне.

— Бей, — приказал Хмурый.

Я разбежался. Или попытался. Ноги путались, бедро ныло. Ударил правым плечом в дверь, берег левое. Дерево треснуло, но не упало. Второй удар. Третий. Я подхватил ручку правой кистью, сжал, потянул вместе с корпусом. Замок прошёл сквозь трухлявый край. Металл ударил по пальцам, но дверь отступила.

За ней оказалась кирпичная закладка. Два слоя, а не бетонная стена. В верхнем шве гулял воздух. Я посмотрел на свои пальцы, потом на шов. Голыми руками — в кирпич? Хмурый уже заставлял меня поднять руку; я задержал её на миг, проверяя, хватит ли щели для пальцев, и потянулся сам. Я оттолкнул дверь к косяку и просунул пальцы в щель.

— Ещё!

Я дёрнул верхний кирпич. Цемент осыпался, кирпич качнулся. Я придержал его за край, чтобы не уронить себе на ноги, повернул и вытащил. За ним соседний. Пыль забивала ноздри. Содранная кожа на тыльной стороне ладони мокла; кровь оставалась на кирпичах. После каждого кирпича хотелось отдёрнуть руку и прижать к себе. Я смотрел на следующий шов, втискивал туда пальцы и тянул: ещё один. Хмурый подсказывал, как повернуть кисть, но обдирал её я. Над дырой разошлась трещина. Пока я вытаскивал следующий кирпич, от неё побежали ещё две.

— Назад! — я оттолкнул локтем старшего, который подступил слишком близко. Он оттащил девочку за ящик. Я отскочил, прикрыв голову локтем.

Кирпичи загрохотали по полу. Я пригнул голову ниже и переждал, пока последние обломки перестанут отскакивать от ботинок.

Проход открылся. Узкий, заваленный щебнем, но проходимый. Я рухнул на колени. Правую кисть трясло; удержать кирпич мог, разжать пальцы потом — уже плохо. Отгреб мусор ботинком, чтобы дети не порезались, и заглянул в дыру. Малыш кашлял за ящиком. Старшая не отпускала его. Старший выглянул — только теперь, когда я позвал рукой.

— Вставай, — сказал голос. Уже тише. Устало. — Время уходит.

Я выпрямился, дождавшись, пока перестанут подламываться колени. Принял малыша у старшей. Старший первым подставил маленькой девочке колено под стопу, поднял до края пролома. Я прошёл боком, закрыл мальчику голову локтем. За мной пролезли остальные. Мальчик в одном кроссовке уронил второй в щебень. Потянулся за ним, и старший прихватил его за пояс: кроссовок оставался в подвале. Он посмотрел на пустую руку, молча сунул её в ладонь старшей.

Я пересчитал. Младший на руках. Старший. Девочка семи лет. Мальчик без кроссовка. Старшая. Пять. Лезть обратно не нужно.

За стеной оказалась служебная лестница. Откуда-то сверху просачивался свет. Пожар снаружи бушевал вовсю, но здесь, в этом бетонном мешке, было относительно тихо. Только капала вода и гудели провода.

Сверху донеслись шаги. Несколько человек шли в одном темпе; никто не бежал и не сбивался. Я остановился посреди ступени. Так по горящему складу ходили только те, кому здесь нечего было бояться.

— Патруль, — шепнул голос Хмурого. — Замри.

Свет фонарей метнулся по коридору над лестницей. Два луча. Три. Четыре. Я прижался спиной к холодной стене, опустился, чтобы малыш не выдал нас кашлем на уровне перил. Под маршем была ниша за жестяным экраном. Я приоткрыл его, посадил мальчика на свёрнутую куртку старшей. Остальные протиснулись следом. Старший удержал край металла, пока я убирал ногу. Прижали экран вдвоём, через рукава, чтобы он не звякнул.

Сердце било так часто, что я уже не различал отдельные удары. Я смотрел на щель у края экрана: туда ещё можно вылезти, броситься вверх. И тут же представил малыша на руках и четверых, которые полезут за мной под фонари. Остался на месте. Старшая поддерживала малышу голову. Девочка семи лет упёрлась лбом в живот старшему. Мальчик без кроссовка подтянул босую ногу, освобождая мне место. Мы помещались. Значит, можно выдержать ещё немного.

— Тише, — приказал Хмурый.

И тогда произошло странное. Я поймал его ритм дыхания — короткий вдох, задержка, выдох через нос. Попробовал повторить. Сердце всё ещё билось, но я хотя бы перестал хватать воздух с хрипом. Раз. Пауза. Два. Пауза. Дыхание стало поверхностным, почти незаметным. За щелью перестали расплываться тени. Я различал, сколько шагов оставалось между бойцами, куда каждый направлял фонарь. Хмурый словно заранее знал, когда луч пройдёт по нашей стене; я сжимался, а свет уходил выше экрана.

Я повторял за Хмурым выдох. Он оставлял между ними столько тишины, сколько я смог выдержать без кашля. Но экран держал я. Металл постукивал о раму. Я подтянул его ближе, сжал пальцы и прекратил стук. За жестянкой оставалось шестеро. Девочка упёрлась в старшего, я держал край; если отпущу, металл опять застучит. Прижал сильнее и дождался, пока луч уйдёт с поручня.

Луч света проскользнул по стене над нашими головами. На верхнем пролёте остановился человек.

— Ефим на старом уровне. Канал пропал.

Подошва с кирпичной крошкой повернулась возле щели. Я смотрел на неё и ждал. Старший держал девочку за затылок, прижимая к себе: она хотела отодвинуться. Шаги ушли дальше, вниз. Я не открывал сразу. Досчитал до десяти, увидел пустой пролёт.

— Идём, — скомандовал голос.

Я поднял мальчика. Старшая забрала свою куртку с пола и накинула на плечи. Старший придержал экран, выпустил остальных. Мы двинулись. Перед каждой ступенью я смотрел под ноги: стекло у края, провод поперёк. Переступал, ждал, пока пройдут дети, и лишь тогда поднимался дальше. За мной шли четверо, задевали пятки; я больше не просил отойти. Но в одном месте оборванная проводка зацепилась за рукав старшей. Щелчок. Искры.

— Сука! — выругался я мысленно и оттолкнул провод локтем, не разжимая рук под малышом.

Снизу послышался крик.

— Там движение! На служебной лестнице!

Я не стал ждать. Рванул вперед — настолько, насколько мог с ребёнком и раной на бедре. Старший поднимал малышку по ступеням, мальчик без кроссовка придерживал старшую за рукав. Я оглядывался на каждом повороте. Четверо позади. Младший у меня. Куртка Хмурого зацепилась за гвоздь на ограждении, ткань затрещала. Я отступил на полступени, дал рукаву слабину и высвободил его, прежде чем тащить детей дальше. Карман с носителем упёрся мне в грудь. На месте.

Лестница кончилась. Перед нами была металлическая дверь аварийного выхода. Запертая. Изнутри виднелся засов, но его ручка торчала в ржавом пазу. Я поставил малыша на куртку старшей, опустился рядом, завёл правые пальцы под рычаг. Не сдвинулся. Попробовал ещё раз. Шевельнулся, но встал поперёк паза.

— Пробивай, — сказал Хмурый.

Я ударил ногой в нижнюю часть двери. Засов не поддался. Ударил ещё раз. Правым плечом. Дверь гудела. За спиной снова застучали шаги. Я схватил рычаг обеими руками, упёрся ботинком в косяк. Только бы он сейчас сдвинулся. Всё, что ещё оставалось в руках и спине, я пустил в этот рывок. Потянул всем корпусом. Правая рука напряглась до предела. Кожа на предплечье лопнула по старой борозде.

Из крепления высыпалась ржавчина. Я вырвал засов из перекосившегося паза, прижал дверь плечом. Она распахнулась наружу. Я ещё секунду держал вырванный засов в руке, будто он мог понадобиться вместо двери. Потом увидел дождь в раскрытом проёме. Лишь бы теперь никого не забыть с той стороны.

На лицо попал дождь. Я вдохнул жадно, до кашля: холодный воздух пах бензином и озоном, а не горящим пластиком. Хотелось постоять в проёме ещё секунду, подставить дождю рот. Я обернулся к мальчику.

Я поднял мальчика; старшая забрала свою куртку с пола, накинула на плечи. Я вывалился наружу, на сырую землю промышленной зоны. Упал на колено, выдыхая дым и кровь, но удержал затылок на локте. Старшая сняла куртку с плеча, подстелила. Мы уложили малыша вместе. Он кашлянул и вдохнул. Я смотрел на него, пока не вдохнул второй раз.

Где-то далеко, за периметром склада, выли сирены. Полиция Разломов. Скорые. Люди.

Я поднял голову. Глаза, воспаленные от дыма, видели мир странно. Цвета казались блеклыми, контуры предметов — излишне четкими. Дождь отстукивал по листам железа; я слышал его даже сквозь сирены и собственный кашель. Старший вывел девочку на бетонный порог, придержал за локоть, спустил. За ними мальчик без кроссовка. Старшая уже сидела возле младшего. Все пятеро снаружи.

— Мы вышли, — прошептал я, ладонью опираясь на порог. Правые пальцы опять не хотели разжиматься.

— Мы не закончили, — ответил голос. — Груз доставлен частично. Пятеро живы. Другой... найди сигарету.

Я усмехнулся. Смешок вышел истеричным. Другой груз лежал у меня в кармане, HMUR_09. А пачка — в соседнем. Посмотрел на свои руки. Черные от сажи, красные от крови, опухшие от ожогов. Хмурый заставлял эти руки таскать кирпичи, а я теперь не мог разжать их даже ради сигареты. Носитель я прижал предплечьем: ладонью взять маленькое уже не сумел бы.

За дверью застучали ботинки. Я захлопнул её, всунул вырванный засов в петлю и встал боком, придерживая ручку. За сеткой мигали синие огни, но люди смотрели к воротам, а не на нас. Я набрал воздух.

— Сюда! Дети здесь!

Голос сорвался. Старший закричал за меня. Девочка вскочила, замахала руками. Её кашель снова сменился визгом — и я впервые был рад его слышать. Пожарный за сеткой обернулся. Побежал к нам, на ходу вытаскивая инструмент. Проволока заскрипела, лопнула. Двое в жилетах протиснулись в разрез.

Я держал ручку, пока один из пожарных не встал возле двери вместо меня. Отпустил — и ноги подогнулись. Он подхватил меня под мышку. Я пытался повернуть голову к малышам: женщина из скорой уже приложила пальцы к шее самого маленького, расправила маску.

— Дышит. Ещё четыре маски сюда.

Четыре. Я смотрел, как их надевают. Старший терпел. Девочка пыталась стянуть резинку; он взял её ладонь и показал на свою маску. Мальчик без кроссовка наконец разжал пустую руку. Старшая села рядом с младшим. Пять.

К нам побежали ещё люди. Я услышал топот и поднял голову.

— Стоять! Не двигаться!

Я замер. Полицейский остановился передо мной, посмотрел на руки, перевёл взгляд на детей. За ним гудела рация. Я стоял в грязи, среди живых, и держаться больше было не за что. Он смотрел на кровь у меня на ладонях, потом на детей. Я хотел сунуть руки за спину, не успел: пальцы опять свело. Полицейский всё видел. Но теперь видел и пятерых возле скорой. Я кивнул туда прежде, чем смог объяснить, чья кровь осталась внутри.

Я закрыл глаза. Хмурый больше не подсказывал, куда поставить ногу и как удержать спину. Бедро заболело так, что я перестал на него опираться; следом обожгло ладони. Я повис на пожарном, уже не стесняясь этого. Пожарный посадил меня на ступеньку, и хотя бы падать больше было некуда.

Первым, что я услышал, усевшись, был голос полицейского:

— Боже мой... Что тут произошло?

Я попробовал ответить сразу, пока он не принял меня за ещё одного раненого, который ничего толком не видел. Только воздух вышел со свистом, а слов не получилось. Пришлось согнуться над коленями и дождаться вдоха. Полицейский не ушёл: его ботинки остались передо мной, рядом с моей окровавленной повязкой. Значит, ещё успею рассказать.

Полицейский замолчал, давая мне отдышаться. Я сидел с закрытыми глазами и слушал собственный свистящий вдох. Сквозь него пробился тихий шёпот:

*«Не теряй груз.»*

Я открыл глаза. Под дождём маски запотевали изнутри, по очереди. Дети дышали. Можно было говорить.

— Нас заперли, — я кивнул на склад. — Командир Ефим. Он внутри. Рука разбита. Ещё трое наших у котла... Я не смог их вынести.

Полицейский присел, чтобы расслышать. Достал блокнот, начал записывать. Я показал место выхода, лестницу, объяснил, где тела. Про детей он переспросил отдельно.

— Пять, — я поднял левый локоть вместо ладони и повёл им в сторону машин. — Здесь пять.

Их переносили через разрез в сетке. Старший оглянулся. Поднял ладонь, испачканную сажей. Я поднял локоть ещё раз. Получилось глупо, но он понял. Даже улыбнулся под прозрачной маской.

Я достал телефон. Не пальцами — зажал обеими ладонями и вытолкнул из внутреннего кармана рубахи. Полицейский придержал, пока я включал экран костяшкой. Журнал, схема, приказ. Копии у меня остались. Он прочитал подпись Ефима, поднял глаза и прочитал ещё раз.

— Откуда это?

— Его коммуникатор, — я подвинул экран, чтобы ему не пришлось брать меня за руку. — Он нас списал. До того, как спустился.

Я дал отправить файлы на служебный адрес, смотрел за его пальцами. Только эти файлы. Носитель в куртке оставался моим; полицейский о нём не спрашивал, я не говорил. Имя он взял из паспорта — вытащил из кармана рубахи, когда я сам не справился, вернул туда же. Потом написал мне номер, по которому можно сообщить, если ещё что-нибудь вспомню. На моём телефоне появилось подтверждение доставки. Я задержал взгляд на подтверждении. Пока я здесь сидел, приказ Ефима уже оказался на служебной почте. Теперь ему придётся объяснять подпись, а не только рассказывать, как прошёл рейд.

К этому времени мне стало так плохо, что спорить со скорой не получилось. Женщина разрезала брюки у бедра, прижала салфетку к порезу. Я дёрнулся. Она не отпустила, дождалась, пока кровь перестанет пробиваться, и закрепила повязку. Потом занялась руками. Правую держала за запястье, левой поливала пальцы над лотком. Чёрная вода сменилась красной. Я смотрел, как она течёт, и впервые за всю ночь хотел чего-то простого: чтобы ещё лила. Чтобы хоть это не прекращалось.

В больнице я провёл почти два часа. Левое плечо оказалось ушибленным, не сломанным. Врач дал попробовать поднять руку; я поднял наполовину и попросил больше не надо. Бедро промыли и закрыли повязкой. На ладонях кожа оставалась ободранной, ноготь слева был сорван. Когда врач взялся за ободранные ладони, я едва удержался на месте. Ефима держать было проще: там передо мной стоял Ефим, и отпускать я его не собирался. Здесь хотелось выдернуть руки после первого касания.

Над правой кистью пискнул сканер. На экране светилась буква E. Рядом — пустое поле класса. Я успел разглядеть, прежде чем врач повернул прибор к себе.