Нулевая Память

— Вы думаете, я пришёл, чтобы вы приняли меня за Николая. Для этого у меня есть много более точных слов, чем его имя.

— Тогда зачем шрам и две чашки? — спросил Илья.

Максим посмотрел на кофе, который теперь несла Дарья для анализа носителя.

— Потому что если бы пришёл с пустыми руками, мы бы начали с вопроса, кто достоин жить после умершего. С чашками у меня получилось хотя бы несколько минут говорить с живым человеком. Неудачный способ, понимаю.

Илья не ответил. Одна из чашек давно остыла. Он подвинул её в сторону, освобождая на столе место для архивного ключа.

Глава 10. Николай Савельев

Дарья добилась санкции на изучение носителя. Максим настаивал, что не приносил ловушку, и раздражался не от недоверия, а от потраченного времени. Когда в проверочной комнате нашли обычный архивный ключ, он лишь спросил, сколько ещё потребуется минут.

Илья не стал смотреть папку один. В её первом разделе находились материалы, которые Максим мог принести честно, во втором — то, чего у него по доступу быть не должно. Дарья отметила границу перед началом просмотра. Они не имели права принять сведения за истину только потому, что мужчина добровольно сложил их на стол. Но отказ читать уже проверенный фрагмент был бы таким же удобным способом остаться в незнании.

Папка содержала этический протокол Савельева и запись его последней публичной лекции. Николай говорил резче Леона; даже через сорок лет было слышно, что он обращается к людям, с которыми спорит давно и без надежды закончить.

«Когда мы говорим о продолжении человека, — произносил он, — следует сразу назвать того, кому выгодно это слово. Если ребёнок не может отказаться от наследства памяти, это не бессмертие. Это долг, которым он не подписывался».

Кто-то в зале записи возразил, что любой ребёнок наследует от родителей язык, дом и привычки, не давая согласия. Николай не стал отрицать. Он спросил, может ли обычное воспитание предъявить ребёнку удостоверение умершего взрослого и потребовать отвечать за его голос. В зале сначала засмеялись, потом спор продолжился громче. Илья остановил запись: он недавно получил именно такой процент в реестре. Старый вопрос теперь имел адрес и его имя.

Максим стоял у стены, пока шло видео. На лице не было узнавания. Зато при каждом резком движении Николая его плечи чуть напрягались, словно старая запись могла обратиться к нему лично.

На экране появилось короткое голосование о бюджете. Николай выступил против нового набора линий, затем поддержал сохранение лабораторной смены для уже заболевших детей. Максим неожиданно поправил дату заседания: в титре ошиблись на год. Дарья попросила указать источник, и он открыл бумажную программу, которую принёс с собой. Она сверила её с независимым архивом. Максим действительно знал историю проекта лучше большинства сотрудников, которые до сих пор распоряжались результатами. Это знание не делало его безопасным. Оно объясняло, почему даже человек, отвергавший преемственность Николая, сумел получить власть над тем, как другие будут помнить Николая.

После официальной части Максим спросил, знает ли Илья, кому принадлежал красный карандаш на столе Николая. Илья не знал и сказал это. Максим признался: тоже не знает, но много лет думал, что карандаш принадлежал Леону и стал орудием их первой большой ссоры. Ольга позже показала опись: красным карандашом помечали готовые к сушке листы, он принадлежал всему отделу. Максим рассердился на то, что так долго сохранял в голове чужой маленький предмет как доказательство близости двух людей. Илья услышал в этой досаде человека, способного сомневаться в старой истории. Не сумел понять, почему тот сомневается в карандаше и не сомневается в праве управлять будущими носителями.

— Вы считаете себя им? — спросил Илья.

— Я помню, как Николай ненавидел запах горячего пластика. Это мой кабинет пахнет так же, и мне всё равно. Какой ответ вам нужен?

— Настоящий.

— Я Максим Нырин. Вопрос, почему для этой программы того мало.

Максим рассказал, что в школе учитель истории однажды попросил его описать кабинет Николая, в котором сам никогда не был. Он описал ошибочно, и взрослые похвалили его «за собственную личность». Через год в медицинском тесте ответил верно — врач заметила это раньше него, и ему назначили дополнительное наблюдение. Он вырос с ощущением, что любую точность или ошибку сравнивают с одним отсутствующим человеком.

Однажды на экзамене ему дали задачу о системе вентиляции старого корпуса. Николай участвовал в разработке похожей схемы, и преподаватель ожидал, что Максим узнает решение быстрее остальных. Тот намеренно выбрал иной путь, более затратный, но отвечающий условиям задачи. Экзаменатор снизил оценку за «неоправданное отклонение от известной модели», даже не сверив расчёт. Максим добился пересмотра; комиссия признала его вариант рабочим. В школьной биографии позднее написали, что он с детства отстаивал независимость от предшественника. Он показал Илье свой старый ответ и сказал, что на самом деле просто не хотел, чтобы вентиляция ломалась при холодном воздухе. Людям нравилось превращать всякий его труд в свидетельство борьбы с Николаем.

Дарья спросила, почему он теперь собирает архивы того же человека. Максим ответил, что начал после работы в клинике: ему нужно было понять, какие старые предупреждения Николай оставил о позднем рассогласовании. Три были полезными, один ошибочным; он исправил его в письме врачу. Врач сохранил поправку с подписью Максима, а в следующем отчёте назвал «уточнением линии Савельева». Максим рассердился тогда так сильно, что едва не перестал помогать пациентам, которым исправление уже пригодилось. На следующий день вернулся. Его жизнь состояла не только из злости на сравнение, но он так и не нашёл слов, которыми медицинский центр называл бы полезное действие его собственным именем.

— Потом вы выбрали искать хранителей, — сказала Дарья.

— Да. Здесь никто за меня не выбирал.

Она записала фразу. Илья заметил, что Максим не попытался смягчить её объяснением детства. На стене продолжалась лекция Николая, замершая на лице человека, не знавшего, что за его слова спустя сорок лет придётся отвечать другому.

Савельев пытался ограничить «Палимпсест» ещё до первой имплантации. Затем работал в проекте, чтобы увидеть последствия, которые считал неизбежными. По протоколам выходило, что он голосовал за запрет неоднократно, но подписывал продолжение медицинских наблюдений. Илья узнал в этих противоречиях не чудовище и не мученика. Человека, который не нашёл чистого выхода и оставался на месте.

На одной из внутренних встреч Николай предложил остановить создание новых линий и продолжить медицинское сопровождение уже начатых. Леон возразил, что без сравнительных данных врачам придётся лечить вслепую. Вера записала на полях: «Оба употребляют слово дети, но считают разные группы». Илья долго разбирал этот конфликт. Прекратить новые случаи и заботиться о существующих было разумно; отсутствие исследований могло оставить врачей без средств. Их спор не делился на простую трусость одного и смелость другого. Именно поэтому его так легко было использовать спустя годы как оправдание любой стороны.

К заседанию прилагалась запись из коридора. На ней Николай разговаривал с санитаром, у которого заболела дочь, не носительница и не участница проекта. Мужчина хотел знать, будут ли закрывать весь корпус, если финансирование исследований прекратится. Николай ответил, что лечебная часть должна существовать отдельно, но не мог назвать, где взять на неё деньги. В следующем кадре он возвращался к Леону с конкретной строкой бюджета. Леон возражал уже не столько научно, сколько финансово: у их лаборатории персонал имел общие ставки, и немедленное отделение лишит клинику двух ночных врачей. Они спорили ещё сорок минут о том, кто подпишет зарплаты. Илья не нашёл в открытой лекции Николая ни одного упоминания об этих сорока минутах.

Максим смотрел запись стоя. Когда санитар назвал дочь по имени, он перемотал и прослушал ещё раз. Потом признался, что прежде всегда считал запись коридора монтажом сторонников Леона, которыми хотели ослабить позицию Николая. На носителе стояли два независимых штампа, так что теперь он сам её предъявил. Илья спросил, изменило ли это его требование уничтожить архив. Максим ответил, что пока нет. Деталь могла быть настоящей и всё равно не перевесить убийств и навязанного носителям наследства. Они не спорили дальше. Изменение мнения не обязано происходить в минуту, когда человек впервые соглашается увидеть неудобное доказательство.

В перерыве записи Николай уронил чашку. Камера продолжала работать, хотя заседание приостановили. Леон первым поднялся и помог собрать осколки. Максим попросил не выключать этот участок. Суду он не был нужен. Илья понял: человеку хотелось увидеть не только те минуты, из-за которых позднее возникла его собственная миссия.

В конце папки была его аудиозапись, созданная незадолго до смерти. Только тихое дыхание и фраза: «Леон думает, что успеет разобрать ключи».

— Какие ключи? — спросила Дарья.

Максим ответил слишком быстро:

— Третьего хранилища.

Илья посмотрел на него. Максим понял, что выдал знание, не содержавшееся в открытом деле.

— Мы не обязаны любить друг друга, — сказал Максим. — Но если София получит третий сегмент, у вас не будет времени сомневаться в моей осведомлённости.

— Тогда дайте объяснение, которое можно проверить, — сказала Дарья.

— Дам. Когда найду Амину Шах.

Это имя они видели в служебном журнале Вейля. Амина обслуживала закрытый медицинский контур и последней обращалась к его узлу. Дарья уже назначила с ней встречу.

Перед тем как отпустить Максима, она попросила разрешения снять копию той части носителя, которую он вправе был хранить. Он согласился и указал, что на внешней стороне корпуса оставлена старая инвентарная метка. Метку действительно нанесли до его рождения. Это ничего не говорило о том, когда он завладел носителем. Дарья сфотографировала корпус, положила ключ в пакет и выдала расписку. Максим долго смотрел на её подпись, как будто проверял, умеет ли государство хотя бы здесь назвать вещь без ошибки.

— В бумагах о Николае написано, что он погиб из-за Леона? — спросил он.

— В той части, которую вы принесли, нет материалов суда.

— Значит, вы их ещё не видели.

Максим взял расписку. У дверей обернулся к Илье, но вместо ожидаемого обвинения спросил, осталось ли у них кофе. Илья показал на чашку у окна. Максим не взял её: напиток давно остыл. Эта несостоявшаяся бытовая просьба запомнилась Илье позже, когда о том же человеке говорили уже в сводках. В тот день Максим ещё свободно выходил из комнаты, где можно было спросить его о вчерашнем вечере и получить ответ. Они не сделали этого, потому что доказательства о смерти Вейля пока не давали основания задерживать его.

Когда дверь закрылась, Дарья включила запись камеры и отдельно отметила, на каких словах Максима она не задала уточняющего вопроса. В частности, он назвал третье хранилище, хотя в принесённом материале речь шла только о двух. Она запрашивала журнал его допусков и предупреждала охрану медицинского комплекса. Илье не нравилась скорость формальностей. Дарья объяснила, что именно эта скорость позволит остановить его законно, если следующая дверь окажется дверью к человеку, а не к коробке.

Вечером пришёл частичный ответ суда по делу 2147 года. Закрытая копия содержала свидетельство медсестры: Николая привезли живым, но без сознания; удар Леона был указан как причина травмы, повлёкшей смерть той же ночью. Обвиняемый пытался сослаться на несчастный случай при споре у оборудования. Суд признал его ответственным за смерть и отстранил от руководства процедурами с носителями. До конца жизни Леон оспаривал не сам удар, а формулировку о том, что понимал риск для Николая.

— Почему мне не показали это сразу? — спросил Илья.

— Потому что запрос о смерти Вейля не даёт автоматического права читать закрытые данные умершего носителя. Суд открыл раздел, относящийся к конфликту основателей. Остальные материалы всё ещё запечатаны.

В протоколе были чужие имена, закрытые ровными серыми полосами, и дата рождения ребёнка, который ещё не появился на свет. Николай знал о подготовленной линии, но не мог знать Максима, родившегося после его смерти. Илья дочитал решение до последней страницы. Леон на своей записи говорил о вине голосом человека, который пережил суд и продолжал искать оправдание. Теперь можно было точно назвать событие, не доверяя его памяти больше, чем записи больницы. Илья отметил в личной схеме два разных вопроса: что Леон сделал Николаю и какое отношение его поступок имеет к нему, родившемуся одиннадцать лет спустя. Ответ на первый не давал права перепрыгнуть через второй.

Глава 11. Амина Шах

Амина согласилась разговаривать в открытом саду медицинского комплекса. Место выбрала сама: под двумя камерами, в пределах видимости стойки персонала, но достаточно далеко от других пациентов. Ей было за сорок. Она носила дешёвые перчатки без сенсоров и, прежде чем сесть, проверила, не записывают ли растения вокруг беседки звук для климатического журнала.

— Это привычка от работы, — сказала она.

Дарья представилась ещё раз под запись. Илья сидел рядом с ними по допуску консультанта; согласие Амины распространялось и на него. Она знала о риске для Вейля и не восстановила автоматический вызов без его согласия. За неделю до смерти он отключил этот канал при событиях, связанных с архивным запросом. Попросил её не включать его снова без личного подтверждения.

— Почему вы согласились? — спросила Дарья.

— Потому что он был в сознании. Потому что закон позволяет. Потому что за тридцать лет работы я научилась бояться не той опасности, которую показывают на инструктаже.

Она сняла перчатку. У основания большого пальца был старый ожог — маленький, не связанный с их делом. Амина заметила взгляд Ильи.

— Горячая чашка, когда мне было шестнадцать. Ни один эксперимент тут не виноват.

Он улыбнулся, и она впервые позволила себе улыбнуться тоже.

На переданном ею носителе находилась схема третьего сегмента. Он включал порядок активации и медицинские риски. Aster давно арендовала часть инфраструктуры комплекса и лечила отдельных носителей законно. Прав на сегмент, необходимый для общей системы «Возвращения», у компании пока не было. Подписанная передача находилась на этапе независимой проверки. Если суд её подтвердит, Амина как хранитель должна будет исполнить передачу ключа, даже если подаст собственное возражение. Она считала, что часть сведений о неблагоприятных исходах исключили из версии, представленной регулятору, и принесла данные Дарье до возможной передачи.

— Вы сообщали Софии? — спросил Илья.

— Я сообщала её медицинской комиссии. Получила запрос дать исходники. Меня попросили не передавать их никому ещё до разговора.

Перед тем как назвать Максима, Амина спросила, сколько людей смогут увидеть её собственные записи после разговора. Дарья объяснила, что информация о семи пациентах пойдёт независимому аудитору, а медицинские имена останутся в защищённом контуре. Амина попросила показать основание допуска Ильи. Он предъявил консультативное назначение по делу Вейля. Она прочла его полностью и только после этого продолжила. Её осторожность заняла минуту, которую Илья тогда счёл препятствием на пути к ответу. На записи стало видно, что именно Амина была первым человеком за последние дни, кто проверил его право слушать сведения о чужой болезни столь же строго, как право других людей открывать его корневую историю.