Откровение Люцифера: кто и зачем подменил Бога?

И здесь возникает главный вопрос этого блока. Вопрос, на который у меня нет окончательного ответа – но который необходимо задать.

Мог ли истинный Создатель вселенной – тот, чьим творением являются все народы, все люди, все дети – отдать приказ уничтожить один народ ради другого? Мог ли он благоволить хананейским детям, когда они рождались, и приказать их убить, когда израильские воины вошли в их города?

Если ответ «да» — то что это за Создатель? Что это за любовь, которая остаётся любовью только к избранным и смертью для остальных? Что это за всеблагость, которая измеряется этническим происхождением? Если ответ «нет» — то кто отдавал эти приказы? Кто говорил от имени бога? И с какой целью? Я думаю, что ответ «нет».

Я думаю, что приказы об уничтожении хананеев исходили не от Создателя – а от людей. От людей, которым нужна была земля, которым нужно было оправдание для её завоевания, и которые нашли это оправдание там, где всегда его находили, – в воле бога. Бог так велел. Мы просто исполняем.

Эта формула — «бог так велел, мы просто исполняем» — одна из самых разрушительных и самых живучих в истории человечества. Она работала в Ханаане три с лишним тысячи лет назад. Она работала в Иерусалиме во время крестовых походов. Она работала в Латинской Америке, когда конкистадоры во имя христианского бога уничтожали индейские цивилизации. Она работает сегодня — в разных частях мира, под разными именами бога, с разными жертвами. Механизм неизменен. Меняются только декорации.

Авраам, Моисей, Синайский завет, заповеди – всё это содержит нечто подлинное, нечто глубокое, нечто, что действительно указывает в сторону истинного. Я не отрицаю этого. Но это подлинное перемешано с человеческим – слишком человеческим. С политическими интересами, с национальными амбициями, с оправданием насилия. И разделить одно от другого – задача, которую официальная религиозная традиция не только не решает, но и не ставит. Потому что если поставить её честно – многое из того, что веками считалось священным, окажется просто очень старой политикой.

А это неудобно. Это очень неудобно.

Особенно тем, чья власть держится на том, что эта политика считается священной.

Яхве. Анатомия бога, который слишком похож на человека

Есть книги, которые читают все и не читает никто. Библия — из их числа. Её цитируют, на неё ссылаются, её держат на полке, её клятвенно касаются в судах, её дарят на крестины и венчание. Но читают – по-настоящему читают, от первой страницы до последней, вдумчиво, без пропусков – единицы. И это, возможно, один из главных секретов религиозного успеха библейского текста. Потому что тот, кто читает его внимательно, неизбежно сталкивается с вопросами, которые не имеют удобных ответов.

Я читал. Внимательно. И вот что я увидел.

Яхве – бог Ветхого Завета – существо с характером настолько специфическим, настолько противоречивым и настолько узнаваемо человеческим, что отнести его к категории бесконечного, всеблагого, всемудрого Создателя вселенной можно только при условии полного отключения критического мышления. Это не оскорбление. Это наблюдение. Наблюдение, которое сделали до меня многие – философы, теологи, историки, просто внимательные читатели. Но которое в религиозной среде принято либо замалчивать, либо объяснять так называемым «непостижимым промыслом» – универсальной отмазкой для любого неудобного вопроса.

Давайте посмотрим на Яхве таким, каким его описывает сам библейский текст. Не таким, каким его изображает церковная традиция – мудрым, любящим, непостижимым. А именно таким, каким он выглядит на страницах текста.

Начнём с самого начала – с Книги Бытия.

Бог создаёт мир за шесть дней и на седьмой отдыхает. Это первое, что бросается в глаза внимательному читателю: Создатель вселенной устаёт. Существо, сотворившее сто миллиардов галактик, нуждается в отдыхе после шести дней работы. Это не метафора в тексте – это буквальное утверждение, легшее в основу иудейской заповеди о субботе. Бог устал и отдохнул – следовательно, и человек должен отдыхать в седьмой день.

Это образ не Создателя вселенной. Это образ работника. Очень мощного работника — но работника, который устаёт.

Дальше – сад Эдема. Бог создаёт первых людей и помещает их в сад с одним запретом: не есть от дерева познания добра и зла. Почему? Этот вопрос обычно не задают – а зря. Почему Создатель вселенной запрещает своему творению знание? Что плохого в познании добра и зла? Разве не служит это знание основой морали – того самого, что отличает человека от животного?

Библейский текст даёт ответ устами змея – и ответ этот поразителен. Змей говорит Еве: в день, когда вы вкусите от него, откроются глаза ваши, и вы будете как боги, знающие добро и зло. И что интересно – бог не опровергает этого утверждения. После грехопадения он сам говорит: вот, Адам стал как один из нас, зная добро и зло. Стал как один из нас!

Подождите. Один из нас? Один из кого? Это очевидное указание на множественность – «нас» не бывает у единственного существа. И это не единственное такое место в тексте. В самом начале: сотворим человека по образу нашему, по подобию нашему. Сотворим – множественное число. По образу нашему – снова множественное.

Традиционная теология объясняет это множественным числом величия – риторическим приёмом, якобы распространённым на древнем Ближнем Востоке. Или – в христианской традиции – как указание на Троицу, существовавшую до своего официального догматического оформления. Оба объяснения выглядят натяжкой. Текст говорит «нас» – и говорит это в контексте, где речь идёт о конкуренции. Человек стал как один из нас. Не «стал ближе к нам» – а «стал одним из нас». Это звучит как опасение – опасение, что человек сравнялся с теми, кто стоит выше него.

Создатель бесконечной вселенной опасается конкуренции со стороны существа, которое он только что сам создал? Это не теология. Это психология. Очень узнаваемая, очень человеческая психология того, кто боится потерять преимущество.

Идём дальше. Потоп. Бог решает уничтожить всё человечество – потому что люди грешат, потому что «велико развращение человеков на земле». Это решение принимается существом, которое, по определению, создало этих людей такими, какими они являются. Которое, по определению, знало заранее – ещё до сотворения – что они будут грешить именно так, именно в этой степени. Которое, по определению, всеведуще.

Всеведущее существо создаёт людей, зная, что они будут грешить. Потом сожалеет о том, что создало их. Потом решает их уничтожить. Потом передумывает – частично – и спасает одного праведника с семьёй. Потом обещает больше так не делать!

Сожалеет. Передумывает. Обещает...

Это не атрибуты всеведущего существа. Это атрибуты существа, которое действует в реальном времени, сталкивается с неожиданными для себя результатами своих действий и корректирует своё поведение на ходу. Это поведение существа, которое не знало заранее, что произойдёт. Или знало – и всё равно совершало описанное. Что хуже.

Второзаконие, глава шестая: я Яхве, бог твой, бог ревнитель. Ревнитель — qanna по-еврейски. Это слово означает именно то, что означает, — ревность, ревнивость. Не в абстрактном теологическом смысле, а в буквальном — как ревность человека, не терпящего, когда его партнёр обращает внимание на другого.

Создатель вселенной – ревнивый? К кому? К другим богам – которых, по утверждению той же самой традиции, не существует? Бог ревнует людей за поклонение несуществующим богам? Это не логика. Это эмоция. Причём эмоция мелкая и не делающая чести тому, кому приписывается.

Или — другая возможность — другие боги существовали? И Яхве ревновал к ним потому, что они были реальными конкурентами? Потому что он был одним богом среди многих — сильным, но не единственным? Потому что «бог ревнитель» имеет смысл только в мире, где есть другие боги, внимание к которым его оскорбляет. Это — гипотеза. Я предлагаю её как гипотезу, не как утверждение.

Это соответствует тому, что мы знаем об историческом развитии иудейского монотеизма. Большинство современных библеистов сходятся во мнении, что монотеизм в Израиле утвердился не сразу – это был долгий процесс, занявший несколько веков. Ранний Яхве был не единственным богом – он был главным богом Израиля, богом-покровителем народа, требовавшим приоритетного поклонения. Не «других богов нет» – а «других богов не ставь выше меня». Это принципиально разные утверждения. Первое – монотеизм. Второе – монолатрия, поклонение одному богу при признании существования других.

Заповедь «да не будет у тебя других богов перед лицом моим» – не отрицание существования других богов. Это запрет ставить их выше Яхве. Это именно то, что говорит один бог среди многих – не единственный, а главный среди соперников.

Авраам приносит жертвы. Ной приносит жертвы. Моисей приносит жертвы. Жертвенник, всесожжение, запах приятный Яхве – этот запах неоднократно упоминается в тексте. Яхве чувствует запах жертвы – и он ему приятен. Это физиологическая реакция на физическое действие. Это не атрибут бесконечного духовного существа – это атрибут существа с носом и с пищеварительными предпочтениями.

Соломон строит храм – и Яхве в него вселяется. Буквально вселяется – как в дом. Живёт там. Когда храм будет разрушен вавилонянами – это будет воспринято как то, что бог покинул своё жилище, что он ушёл или был изгнан. Бог, который живёт в здании. Бог, у которого есть адрес!

Это не Создатель вселенной. Это очень мощный, очень опасный, очень требовательный местный дух – привязанный к конкретному народу, к конкретной территории, к конкретному зданию.

Теперь – то, о чём я уже говорил в предыдущем блоке, но к чему необходимо вернуться подробнее. Потому что это не периферия библейского повествования – это его сердцевина. Это то, что делает Яхве Ветхого Завета принципиально несовместимым с образом всеблагого Создателя.

Насилие.

Не просто насилие – насилие как инструмент политики. Как метод управления. Как способ демонстрации власти. Насилие систематическое, детально описанное, часто жестокое до степени, которая у любого нормального человека вызывает не благоговение, а ужас.

Книга Чисел, глава тридцать первая.

Израильтяне воюют с мадианитянами. Побеждают. Берут пленных – женщин и детей. Моисей выходит им навстречу и – гневается. Не потому что была война. Не потому что были убиты люди. А потому что оставили в живых женщин. Моисей приказывает: убейте всех детей мужского пола, убейте всех женщин, познавших мужа. А всех детей женского пола, которые не познали мужа, оставьте в живых для себя.

Для себя. Девочек – оставьте для себя!

Это приказ пророка, говорящего от имени бога! В священном тексте! Который читают в синагогах, церквях, мечетях! Который считается словом божьим!

Или Первая книга Царств, глава пятнадцатая. Яхве говорит Саулу через пророка Самуила: иди и порази амалекитян, и истреби всё, что у них есть, и не давай пощады им, но предай смерти от мужа до жены, от отрока до грудного младенца!

Текст представляет уничтожение населения как исполнение воли Яхве, включая женщин и детей.

Саул нападает на амалекитян и побеждает. Но он щадит царя Агага и лучший скот – возможно, из соображений выкупа или просто из практической логики. И Яхве гневается. Не на то, что было убийство – а на то, что убийство было неполным! Самуил говорит Саулу: ты отверг слово Яхве, и Яхве отверг тебя, чтобы ты не был царём над Израилем.

Бог отвергает царя за то, что тот не убил всех. За неполноту геноцида!

Потом Самуил лично убивает царя Агага – разрубает его на части перед Яхве в Галгале. Буквально – разрубает на части. Перед богом. Как ритуальное действие.

Это в священном тексте. Это – воля бога!

Я хочу спросить каждого верующего человека, читающего эти строки. Не риторически – по-настоящему. Если бы сегодня какой-нибудь политик или военачальник отдал приказ убивать всех – мужчин, женщин, стариков и грудных младенцев – потому что так велел бог, что бы мы с ним сделали? Мы бы судили его за военные преступления. Мы бы поставили его в один ряд с Гитлером, Пол Потом. Мы бы назвали это геноцидом и осудили бы это единогласно!

Но когда то же самое описано в Библии и приписано Яхве – это становится священным текстом! Словом бога! Предметом почитания!

Почему!?

Ответ, который я слышу чаще всего: это другое время, другие нравы, другой контекст. Тогда так было принято. Все так делали. Это нельзя судить по современным меркам...

Я не принимаю этот ответ. По одной простой причине. Если Яхве – Создатель вселенной, существо вне времени и вне исторического контекста, существо абсолютное и абсолютно благое – то его мораль не должна зависеть от того, «как тогда было принято». Абсолютная мораль не имеет срока давности. Убийство грудных младенцев не становится морально приемлемым от того, что происходило три тысячи лет назад и что соседние народы делали то же самое.

Если же мораль Яхве ограничена историческим контекстом – то это не абсолютная мораль. А значит, Яхве не служит источником абсолютной морали. А значит, его статус Создателя вселенной – как минимум под вопросом.

Это логическая ловушка, из которой религиозная апологетика не может выбраться.

Она пытается – через аллегорическое толкование, через апелляцию к непостижимому промыслу, через разделение Ветхого и Нового завета. Но ни один из этих выходов не честен. Потому что текст говорит то, что говорит. И либо это слово бога – тогда нужно принять всё, включая приказы убивать младенцев. Либо это не слово бога – тогда нужно честно это признать.

Здесь возможны разные способы интерпретации текста. Вопрос в том, по каким критериям мы отличаем буквальное божественное повеление от риторической гиперболы, литературной формулы или позднейшей интерпретации.

Теперь о другом аспекте личности Яхве – аспекте, который обычно обсуждают ещё реже.

Его непоследовательности.

Бог устанавливает заповедь: не убий. Потом отдаёт приказы убивать – массово, систематически, с детальными инструкциями. Это противоречие внутри одного и того же текста, претендующего на выражение единой божественной воли.

Бог говорит: я не изменяюсь. Малахия, глава третья. Но он неоднократно меняет решения. Он сожалеет о сотворении людей. Он передумывает уничтожать Ниневию после проповеди Ионы. Он меняет приговор Езекии, добавляя ему пятнадцать лет жизни после молитвы. Он отказывается от намерения уничтожить израильтян после заступничества Моисея.

Существо, которое говорит, что не изменяется, – и постоянно изменяется. Это либо ложь – либо два разных существа, говорящие в разных частях текста. Либо – и это наиболее вероятное объяснение – текст написан разными людьми, в разное время, с разными представлениями о боге, и эти представления не были согласованы при окончательном редактировании.

Именно к такому выводу пришла современная библеистика — область знания, которую верующие обычно игнорируют, но которая существует и которая достигла значительных результатов. Я говорю «к такому выводу» в смысле «к такому направлению мысли» — потому что в библеистике нет единого мнения о деталях, но общее направление именно такое. Документальная гипотеза – теория о том, что Пятикнижие составлено из нескольких независимых источников, обозначаемых как J, E, D и P – является сегодня доминирующей моделью в академических библейских исследованиях, хотя её конкретная формулировка продолжает уточняться и оспариваться. Яхвист, элохист, девтерономист, жреческий кодекс – четыре разных традиции, четыре разных взгляда на бога, четыре разных исторических периода – сведённые воедино редактором, который не всегда мог или хотел сглаживать противоречия.

Это объясняет противоречия в характере Яхве. Потому что это не один характер – это несколько, наложенных друг на друга. В одной традиции Яхве – строгий, справедливый бог закона. В другой – более личный, ближе к человеку, вступающий с ним в разговор. В третьей – грозный бог войны, требующий полного уничтожения врагов. В четвёртой – бог порядка и ритуала, для которого важна правильность жертвоприношения и чистота обрядов.

Это не один бог. Это несколько богов, слитых в один образ в ходе долгого исторического процесса. И этот процесс имел очень конкретную цель — создать единый национальный нарратив для народа, которому этот нарратив был остро необходим в период национального кризиса. Я говорю «имел цель» — но правильнее было бы сказать «функционировал так, как если бы имел цель». Намерения редакторов мы не знаем. Мы видим результат.

Что же тогда остаётся? Если Яхве – не Создатель вселенной, а сложный исторический конструкт, сотканный из нескольких религиозных традиций и политических нужд, – что остаётся от библейского бога?

Остаётся вот что. В этом тексте — при всей его исторической обусловленности, при всех его противоречиях, при всей жестокости и при всей очевидной человеческой составляющей — есть моменты подлинного. Есть вспышки чего-то, что прорывается сквозь человеческое — слишком человеческое — и указывает на нечто большее.

Екклесиаст – о нём мы поговорим отдельно и подробно. Это текст, который кажется инородным телом внутри библейского корпуса – настолько он трезв, настолько честен, настолько лишён той самодовольной религиозной риторики, которая пронизывает остальные книги.

Псалмы – некоторые из них достигают подлинной высоты духовного переживания, независимо от того, кем и при каких обстоятельствах они были написаны.

Пророческая традиция – особенно поздние пророки – содержит прозрения о социальной справедливости, о внутренней праведности как более важной, чем внешний ритуал, о боге, которому важна любовь к ближнему, а не количество принесённых жертвоприношений.

Это – настоящее. Это то, что указывает в сторону истинного. Но это рассеяно, это перемешано с тысячами страниц племенной политики, жреческих инструкций и военной хроники, освящённой именем бога.

И задача – не выбросить текст, не сжечь его и не объявить ложью. Задача – научиться читать его так, как читают сложный исторический документ. С пониманием контекста, с критическим мышлением, с умением отделять человеческое от того, что за человеческим. Это сложнее, чем принимать всё буквально. Это сложнее, чем отвергать всё огульно.

Но только так – через эту сложность, через эту работу различения – можно найти в этом тексте то, что в нём действительно есть. То немногое – но реальное – что указывает за пределы человеческого страха и человеческой корысти.

В дальнейшем мы поговорим о том, как в этот мир – мир Яхве, мир жречества, мир закона и жертвоприношений, мир племенного бога, благоволящего своему народу и уничтожающего остальных – входит человек, который говорит нечто совершенно иное. Нечто настолько иное, что это иное не вместилось в существующую систему и разрушило её. Или попыталось разрушить. Или было разрушено само – и превращено обратно в систему.

Человек по имени Иисус из Назарета.

Но это – уже совсем другая история. И совсем другой разговор.

Итог второй главы. Монотеизм как точка невозврата

Мы прошли через многое в этой главе. От политеизма с его логичной, терпимой, внутренне последовательной картиной мира – через радикальный религиозный эксперимент Эхнатона с единственным культом, закончившийся после его смерти возвращением традиционного египетского религиозного порядка – через Авраама и Моисея с их заветами и законами, не имеющими независимого исторического подтверждения – до Яхве — этого поразительного библейского образа Бога, который ревнует, сожалеет, меняет решения, приказывает уничтожать врагов и при этом представлен как единый, вечный и всеблагой Бог.

Пришло время подвести итог. Не промежуточный итог – итог принципиальный. Итог, который будет точкой опоры для всего последующего разговора.

Монотеизм как идея — то есть представление о том, что за всем сущим стоит единое начало — представляет собой философски состоятельную и интеллектуально честную позицию. Я говорю об этом как о позиции, не как о доказанном факте — но эта позиция заслуживает уважения сама по себе, независимо от того, как её использовали институты.

Но монотеизм как религиозный институт – то есть конкретные исторические религии, претендующие на знание этого единого начала, его имени, его воли и его требований – это совершенно другое. Это человеческие конструкции. Мощные, сложные, тысячелетние конструкции – но конструкции. И как всякие конструкции, они создавались людьми, для людей, с вполне конкретными человеческими целями.

Цели эти мы видели на протяжении всей этой главы. Политическое единство – единый бог цементирует нацию лучше любого закона. Экономическая монополия – единое жречество концентрирует ресурсы и власть. Легитимация насилия – бог велит уничтожать врагов, и это превращает преступление в добродетель. Контроль над страхом смерти – единый всемогущий бог обещает посмертное воздаяние и делает терпимым любое земное страдание. Подавление инакомыслия – воля единого бога не подлежит обсуждению, а её интерпретаторы неподсудны.

Всё это — не просто случайные последствия отдельных исторических форм монотеизма. В ряде обществ религиозная исключительность действительно могла выполнять такие функции: укреплять политическое единство, концентрировать ресурсы, легитимировать насилие и ограничивать пространство инакомыслия.

Но вопрос о том, создавались ли конкретные религиозные системы именно ради этих функций, сложнее. Исторические институты редко имеют одну причину возникновения. Я рассматриваю такую связь как одну из рабочих гипотез этой книги.

Но я хочу остановиться на чём-то ещё. На чём-то, что обычно теряется за этим критическим разбором и что было бы нечестно не назвать.

Монотеизм совершил нечто, чего не мог совершить политеизм. Он поставил вопрос об абсолютном. О том, что стоит не просто за тем или иным явлением природы – а за всем. О том, что служит источником не отдельных сил мира, а мира как целого. Это философский шаг огромной важности. Шаг, который открыл дорогу к тому типу мышления, который в конечном счёте привёл к науке – к поиску единых законов, управляющих всем мирозданием, к убеждению, что мир познаваем, потому что он устроен разумно.

Именно в некоторых монотеистических культурах сформировались важные интеллектуальные предпосылки науки в её современном виде. Однако сводить возникновение современной науки к монотеизму было бы неправильно. На неё повлияли античная философия, математика, астрономия, исламская интеллектуальная традиция, европейская схоластика, развитие эксперимента и множество других факторов.

Тем не менее сама идея единого рационального порядка мира могла способствовать тому, что вопрос о закономерностях природы воспринимался как осмысленный вопрос. Если за многообразием явлений предполагался единый порядок, становилось возможным искать общие законы, а не объяснять каждое явление отдельной волей отдельного божества.

Это можно рассматривать как один из интеллектуальных вкладов монотеистической традиции в формирование культуры научного поиска — но не как единственную причину возникновения науки.

Но вклад этот куплен дорогой ценой. Ценой, которую платили не те, кто получал дивиденды – а те, кто просто оказывался на пути.

Хананеи. Амалекитяне. Мадианитяне. Язычники всех сортов, объявленные врагами единого бога. Еретики – внутри самих монотеистических традиций – сожжённые, замученные, уничтоженные за то, что их интерпретация воли единого бога расходилась с официальной. Женщины — во многих исторических формах трёх авраамических традиций последовательно ограничивавшиеся в правах и доступе к религиозной и общественной власти. Одним из факторов, которые могли способствовать этому, было формирование образа Бога в преимущественно мужском языке и внутри патриархальных обществ. Учёные и мыслители — среди них Галилей, Бруно и многие другие — сталкивались с преследованием со стороны религиозных и политических властей, особенно когда их идеи вступали в конфликт с официальными представлениями о мире.

Список длинный. Очень длинный. И он не закрыт – он продолжается по сей день, хотя формы стали менее кровавыми. По крайней мере – в одних частях мира. В других – не менее кровавыми.

Монотеизм как точка невозврата – я выбрал именно это выражение для названия блока. Что оно означает?

Оно означает вот что. До монотеизма религиозный мир был принципиально плюралистическим. Во многих политеистических системах не требовалось исключительного признания только одного божества или одного культа. Мои боги – мои, твои боги – твои. Это не значит, что до монотеизма не было религиозного насилия. Было – и немало. Но у него не было того специфического качества, которое монотеизм внёс в историю: убеждения, что существует единственная истина, что мы ею обладаем и что обладание ею обязывает нас уничтожить всех, кто с ней не согласен.