Откровение Люцифера: кто и зачем подменил Бога?

И снова – религия.

Но уже совсем другая. Не та интимная, личная религия кочевника у костра, где шаман – твой сосед, которого ты знаешь с детства, и духи – знакомые силы знакомой природы. Это религия государственная, официальная, монументальная. Я не хочу сказать, что первая была «лучше» — это была бы романтизация. Я хочу сказать, что это разные формы, порождённые разными условиями. Религия, у которой есть храмы – огромные, подавляющие своей величиной, намеренно построенные так, чтобы человек почувствовал своё ничтожество. Религия, у которой есть жречество – профессиональный класс людей, чьё единственное занятие – обслуживать богов и интерпретировать их волю. Религия, у которой есть теология – систематическое, разработанное учение о природе богов, о мироздании, о месте человека в нём. И религия, которая неотделима от государства – потому что боги и цари, как правило, одно и то же.

Давайте посмотрим на конкретные примеры. Месопотамия – пространство между реками Тигр и Евфрат, территория современного Ирака и частично Сирии. Именно здесь, примерно пять-шесть тысяч лет назад, возникли одни из первых городов и первые государства в истории человечества. Шумер, Аккад, Вавилон, Ассирия – названия, которые каждый слышал, но мало кто представляет, насколько радикально эти цивилизации определили всё последующее развитие человечества – включая религиозное. Месопотамия стала одной из древнейших известных зон возникновения городов и ранних государственных образований.

В шумерском городе центром всего был храм. Буквально – физически, географически. Зиккурат – ступенчатая башня, возвышавшаяся над всем городом, – был прежде всего монументальным культовым сооружением. Храмовые комплексы в целом могли выполнять значительные административные и экономические функции: это были центры хранения зерна, перераспределения ресурсов, хозяйственной деятельности. Бог города – а у каждого шумерского города был свой бог-покровитель – мыслился, по сути, главным собственником земли. Храмовые хозяйства владели огромными массивами земли и играли доминирующую роль в экономике города. Значительная часть урожая поступала в храм, и жрецы распределяли его среди работников. Наряду с храмовым сектором существовали также дворцовые, царские земли и общинные наделы, но именно храм был стержнем экономической жизни.

Это поразительная конструкция, если вдуматься. Бог – главный собственник. Жрецы – его управляющие. Царь – его наместник на земле. А весь остальной народ – работники на землях бога. Это не метафора. Это описание одного из измерений экономического и политического устройства шумерского города. Не всей экономики — наряду с храмовым сектором существовали дворцовые и общинные земли. Но именно храм был стержнем. И это устройство держалось на одном фундаменте: на убеждении, что бог реален, что его воля действительна, что жрецы действительно знают эту волю и честно её передают.

Кто создал эту систему? Жрецы — или те, кого мы сегодня назвали бы жрецами. Кто от неё выигрывал? Они же. Случайность ли это? Я не думаю, что это случайность. Но и не думаю, что это был заговор. Выгода и мотив — разные вещи. Жречество получало выгоду от системы — но было ли это осознанным мотивом, мы не знаем. Структура работала независимо от намерений.

Шумерские боги были антропоморфны – они выглядели как люди, думали как люди, поступали как люди, только с несравнимо большей властью. У них были характеры, привычки, семьи, ссоры между собой. Энлиль – бог ветра и воздуха, верховный среди богов, суровый и непредсказуемый. Энки – бог мудрости и воды, хитрый и в целом расположенный к людям. Инанна – богиня любви и войны, страстная, мстительная, непоследовательная в своих привязанностях. Это не абстрактные силы природы – это личности. Со всеми достоинствами и недостатками, которые мы привыкли видеть у людей.

Почему боги так похожи на людей? Потому что люди создавали свои представления о богах по своему образу и подобию. Не наоборот — именно так. Это антропологическое наблюдение, а не богословское утверждение. Я не говорю, что Бога нет. Я говорю, что образы богов в религиозных текстах несут на себе печать того, кто их создавал. Человек не мог представить себе разум, принципиально отличный от человеческого. Он мог представить себе только человека – но огромного, могущественного, бессмертного, управляющего силами природы. Это называется антропоморфизм, и это универсальная черта многих ранних религий.

Греческие боги ведут себя как греки, только хуже – они капризнее, мстительнее, сладострастнее. Скандинавские боги ведут себя как скандинавские воины, только мощнее. Египетские боги ведут себя как египетские фараоны, только с добавлением звериных голов.

Боги – зеркало. Они отражают общество, которое их создало. Общество воинственное создаёт воинственных богов. Общество иерархическое создаёт иерархический пантеон. Общество, где важнейшей ценностью выступает плодородие земли, создаёт богинь плодородия. Это не случайность и не совпадение – это прямое следствие того факта, что представления о богах формируют люди. Конкретные люди, живущие в конкретном обществе, с конкретными проблемами и конкретными ценностями.

Египет – ещё один великий пример. Здесь отношения между религией и государством были доведены до логического предела: фараон обладал сакральным, в определённых контекстах божественным статусом и мыслился как носитель божественной природы или земное воплощение определённых божественных сил. Не просто наместник бога – живое воплощение Гора при жизни и Осириса после смерти. Это означало, что повиновение фараону во многих контекстах сливалось с поклонением богу. Что налоги, выплаченные фараону, могли мыслиться как жертва, принесённая богу. Что война, объявленная фараоном, могла восприниматься как война, объявленная богом. Что сомнение в мудрости фараона нередко оказывалось богохульством. Более совершенного механизма легитимации власти трудно себе представить. Это могло быть одним из факторов устойчивости египетского государственного порядка, но его долговечность объясняется совокупностью политических, экономических, географических, военных и религиозных факторов.

Революцию против царя устроить можно. Революцию против бога – значительно сложнее.

Но Египет интересен ещё одним. В середине четырнадцатого века до нашей эры фараон Аменхотеп Четвёртый совершил нечто, не имеющее аналогов в истории — он провозгласил религиозную реформу, упразднил весь традиционный египетский пантеон и ввёл поклонение единому богу — Атону, солнечному диску. Это был первый достоверно зафиксированный в истории опыт монотеизма — или, точнее, монолатрии: исключительного поклонения одному богу при возможном признании существования других. Был ли это монотеизм в строгом смысле или возвышение одного божества над всеми прочими — об этом египтологи спорят до сих пор. Сам фараон взял имя Эхнатон – «угодный Атону» – и перенёс столицу в новый город, построенный специально для поклонения новому богу.

Это был беспрецедентный шаг. Он продолжался недолго: после смерти Эхнатона жрецы старых богов вернули себе власть, новая столица была заброшена, имя реформатора вычеркнуто из официальных списков царей, его изображения уничтожены. Египет вернулся к своему многобожию.

Но идея не исчезла. Идея единого бога – самого могущественного, единственного, перед которым все остальные боги ничто – эта идея витала в воздухе. И примерно в то же самое время, в том же самом регионе, среди кочевых семитских племён она начала принимать ту форму, которая изменит весь мир. Прямое влияние религиозной реформы Эхнатона на формирование израильского монотеизма исторически не установлено. Об этом – в следующих главах.

Вернёмся к городу и к тому, что происходило с религией по мере усложнения общества.

В процессе развития и роста городов и государств религиозные системы во многих обществах постепенно бюрократизировались. Это слово кажется странным применительно к сфере духовного – но именно это и происходило. Когда богов много, когда у каждого из них свои храмы, свои праздники, свои требования к жертвоприношениям, свои правила – нужны специалисты. Люди, которые помнят все эти правила, которые умеют правильно совершать каждый ритуал, которые знают, какому богу в какой день приносить какую жертву. Так возникает жречество как профессиональный класс.

Жрец – не шаман. Разница принципиальная, и её стоит понять. Здесь я использую понятия «жрец» и «шаман» как аналитические типы, а не утверждаю институциональную идентичность этих явлений во всех обществах. Это идеальные типы, между которыми в конкретных культурах существовало множество промежуточных форм.

Шаман получает свои полномочия через личный опыт – через болезнь, через видения, через личный контакт с духами. Его авторитет личный, харизматический, основанный на том, что он сам пережил и что люди сами наблюдали. Во многих традициях шамана нельзя просто назначить – его выбирают духи. Шамана нельзя заменить другим просто потому, что старый умер, – нужно ждать, пока духи выберут следующего.

Жрец получает свои полномочия через посвящение – через обучение, через ритуал инициации, через принятие в корпорацию. Его авторитет институциональный, основанный не на личном опыте, а на статусе, на принадлежности к жреческому сословию. Жреца можно назначить. Жреца можно заменить. Жречество как институт продолжает существовать независимо от того, кто именно в данный момент занимает жреческую должность.

Это фундаментальный переход: от харизмы к институту. От личного авторитета к должностному. От «я знаю, потому что сам видел» к «я знаю, потому что принадлежу к организации, которая знает». Этот переход происходит во многих сферах человеческой деятельности по мере усложнения общества. Но в религии он имеет особое значение – потому что вместе с ним происходит нечто принципиальное: монополизация доступа к Богу.

В мире шаманизма отношения с духовным миром доступны всем – в той или иной степени. Шаман – специалист, да. Но любой человек может сам обратиться к духу предка, может сам совершить простой ритуал, может сам попытаться войти в изменённое состояние сознания. Мир духов открыт – пусть и в разной степени для разных людей.

В некоторых развитых храмовых системах значительная часть официального культа была опосредована профессиональным жречеством. Это не означало, что личная молитва, домашние культы, пророчество, мистический опыт или непосредственное обращение к божеству исчезали полностью. Но официальный, публичный, государственно значимый культ действительно проходил через жреца. Простой человек – вне этого посредничества – оказывался отделён от значительной части официальной религиозной жизни. Он стоял один на один со жрецом, который говорил ему о боге то, что считал нужным.

Заметьте, какая это власть. Не просто власть знания – власть эксклюзивного доступа к тому, от чего, как считается, зависит судьба человека – и в этой жизни, и в следующей. Власть, перед которой политическая власть выглядит скромно: политик может казнить тело, жрец может погубить душу. По крайней мере – так говорил жрец. А люди верили. Потому что страх велел верить. Потому что неизвестность велела верить. Потому что надежда велела верить...

Страх, неизвестность, надежда. Снова они. Они никуда не делись – только масштаб стал другим. И инструменты стали изощрённее.

В развитых городских цивилизациях религия приобрела ещё одну функцию, о которой стоит сказать отдельно. Функцию объяснения страдания. Теодицею – если использовать философский термин, введённый значительно позже Лейбницем, но обозначающий проблему, с которой люди столкнулись в самом начале своей религиозной истории.

Проблема формулируется просто: если бог всемогущ и добр – почему в мире существует страдание? Почему хорошие люди болеют и умирают? Почему злодеи процветают? Почему землетрясение убивает праведника и оставляет в живых негодяя? Почему ребёнок умирает от болезни, не успев согрешить?..

Это не абстрактные философские вопросы. Это вопросы, которые разрушают веру. Вопросы, которые задаёт каждый человек, столкнувшийся с большим личным горем. И религия должна была иметь ответ – иначе она теряла свою главную функцию: давать психологическую опору в моменты, когда опора нужнее всего.

Ответы были разными в разных культурах. Месопотамская религия давала ответ жёсткий и честный в своей жёсткости: боги не обязаны быть добрыми к людям. В ряде месопотамских мифов человек создаётся в том числе для выполнения труда, связанного с поддержанием порядка богов – эта идея особенно отчётливо выражена в аккадском эпосе об Атрахасисе. Боги капризны, непредсказуемы, могут уничтожить человека без всякой причины, просто потому что им так захотелось. Человек должен их умилостивлять – но это не гарантия чего-то конкретного и личной безопасности, безопасности близких в частности. Такой взгляд на мир печален, но по крайней мере последователен.

Египетская религия давала ответ более оптимистичный: жизнь земная – только подготовка к жизни загробной, которая важнее и лучше. Страдания земные терпимы, потому что за ними следует вечность. Праведник будет вознаграждён после смерти – на суде Осириса его сердце взвесят на весах против пера Маат, богини справедливости, и если сердце не отягощено грехами, он войдёт в вечную жизнь.

Эта концепция – загробного воздаяния, посмертной справедливости, которая исправляет несправедливость земного существования – окажется невероятно мощной и долгоживущей. Она перейдёт в иудаизм, в христианство, в ислам, в различных формах. Она живёт до сих пор. И это понятно – психологически она работает безупречно. Ты беден, несправедливо обижен, страдаешь без вины? Терпи. Бог видит. После смерти всё будет иначе. Злодей, который сейчас процветает, получит своё. А ты получишь своё – доброе.

Но задумайтесь вот о чём. Эта концепция не только утешает – она может способствовать примирению с существующим порядком вещей. Она может говорить страдающему: не ищи справедливости здесь и сейчас. Не восставай против несправедливого порядка. Терпи. Жди. Награда будет – но не в этой жизни. А тот, кто здесь и сейчас пользуется твоим трудом и твоим терпением, – тот может быть заинтересован в том, чтобы ты в эту концепцию верил.

Кто был заинтересован? Правители. Землевладельцы. Жречество. Те, кому выгодно, чтобы угнетённые терпели, а не восставали.

Карл Маркс сказал, что религия – опиум для народа. Эта фраза стала общим местом, её повторяют не думая, её высмеивают как марксистский штамп. Но вдумайтесь в неё. Опиум в девятнадцатом веке – не наркотик для удовольствия. Это болеутоляющее. Одно из немногих доступных тогда средств облегчения боли. Его давали умирающим от боли – и он действительно снимал боль. Но он не лечил болезнь. Он заглушал симптом, позволяя болезни прогрессировать дальше, пока больной лежал в наркотическом забытьи.

Религия как опиум – не оскорбление. Это диагноз. Точный и беспощадный. Она действительно может снимать боль. Она действительно даёт утешение. Она действительно работает – как болеутоляющее. Но она не лечит причину страдания. Она может не менять несправедливый порядок вещей. Она может способствовать тому, чтобы человек принял этот порядок – и ждал справедливости там, где её никто не видел и никто не проверил.

Это работало тысячелетиями. Это работает до сих пор. Просто теперь это называется другими словами и обёрнуто в другие одежды...

Но вернёмся в древний мир. К городам и их богам.

Отдельного разговора заслуживает вопрос о войне и религии – потому что эти две вещи в истории нередко оказывались связаны так тесно, что разделить их практически невозможно.

Война – убийство. А убийство требует оправдания – психологического, морального, социального. Убить человека просто потому что ты хочешь завладеть его землёй или его зерном – это трудно продать собственным воинам как достойную цель, ради которой стоит рисковать жизнью. Нужно что-то большее. Нужен смысл. Нужна цель, которая выше личной выгоды. Нужна санкция, которая выше человеческого закона. Религия могла предоставлять значительную часть этой легитимации. Война освящалась именем Бога – и превращалась из корыстного предприятия в священное дело. Враги объявлялись врагами Бога – и убийство их становилось не грехом, а добродетелью. Погибшие на такой войне попадали в особый загробный рай – и страх смерти несколько уменьшался.

Это работало. Это работало так хорошо, что стало универсальным инструментом – и осталось таковым до наших дней. В разных исторических обществах религиозные представления могли использоваться для легитимации войны и насилия. Но конкретные механизмы были различными, а религиозный фактор почти никогда не исчерпывал всей совокупности причин конфликта. Крестовые походы, различные формы джихада, религиозные войны Европы шестнадцатого-семнадцатого веков, современные конфликты на Ближнем Востоке – у каждого из этих явлений были свои политические, экономические, социальные и геополитические причины. Религиозный язык во многих случаях освящал войну и легитимировал убийство. Но не следует сводить всё к одному механизму.

Бог очень удобен на войне. Он всегда на нашей стороне – в этом можно не сомневаться, потому что жрецы подтвердят. Он всегда против врага – потому что враг не такой, не правильный, не так молится, не тем богам, не теми словами. И бог обещает награду тем, кто умрёт за него, – а значит, смерть на войне перестаёт быть просто смертью и становится жертвой, подвигом, началом вечной жизни. Сколько людей погибло под этим лозунгом за всю историю человечества? Никто не считал. Число, вероятно, не поддаётся воображению...

Итак, подведём итог уже написанному повествованию.

С возникновением городов и государств религия претерпевает качественное изменение. Она перестаёт быть личным делом человека и его духов и становится государственным институтом. Жречество профессионализируется и монополизирует доступ к богу. Боги из сил природы превращаются в космических оправдателей существующего социального порядка. Страдание объясняется и принимается через концепцию загробного воздаяния. Война освящается именем бога и становится священной. Всё это вместе создаёт систему такой устойчивости и такой эффективности, что она просуществовала тысячелетия – меняя форму, меняя имена богов, меняя языки молитв, но сохраняя неизменной свою суть. Суть, которую я выделяю в этой главе, можно сформулировать так: религия неоднократно становилась инструментом власти. Иногда – осознанно и цинично. Иногда – через саму структуру института, который стремится сохранить своё влияние. Но политическая функция религии не исчерпывает религию целиком. Религия могла быть одновременно источником власти, источником морали, формой общинной солидарности, утешением и даже средством критики власти.

Есть ли в этой картине место для истинного Создателя? В моей картине – есть. Но, как мне кажется, искать его нужно не там, где религиозные институты предлагают искать его по умолчанию. Об этом – дальше.

Что осталось за кадром? Бог без религии

Мы прошли долгий путь в этой первой главе. От костра палеолита – через пещерные рисунки, через шамана в трансе, через первые города с их зиккуратами и профессиональными жрецами – до государственной религии как инструмента власти, войны и социального контроля. Путь этот был намеренно подробным – потому что без этого фундамента всё последующее повисает в воздухе. Нельзя говорить о Библии, не понимая, в каком мире она возникла. Нельзя говорить об Иисусе, не понимая, что такое жречество и почему оно делает то, что делает. Нельзя говорить о религии как феномене, не увидев её корней – грубых, земляных, совершенно не небесных корней.

Но теперь я хочу остановиться. И сказать нечто, что может показаться неожиданным после всего сказанного выше.

За всем этим человеческим – слишком человеческим – нагромождением страха, корысти, власти и обмана, за всеми жрецами и их монополиями, за всеми войнами во имя богов и за всеми концепциями загробного воздаяния, удобно усмиряющими недовольных, – за всем этим, я убеждён, есть нечто другое. Нечто, что не служит продуктом человеческого страха или человеческой корысти. Нечто, что существовало до первого шамана и будет существовать после последнего жреца. Нечто, к чему все эти религиозные конструкции тянулись – неловко, криво, с чудовищными искажениями – но тянулись. Я говорю о Создателе. Это моё убеждение — не доказательство. Но без вопроса о возможном существовании Создателя всё, что я описал в этой главе, остаётся неполным: почему человек так упорно ищет то, что считает находящимся за пределами видимого мира?

Что это? Кто это? Вот вопрос, который я хочу поставить перед читателем в конце этой главы. Не как риторический вопрос — как настоящий, требующий честного ответа. И если ответа нет, это тоже ответ.

Посмотрите на вселенную. Не в поэтическом смысле – в буквальном. Посмотрите на то, что наука открыла нам за последние несколько столетий – и особенно за последние сто лет.

Вселенная существует примерно тринадцать миллиардов восемьсот миллионов лет. Она содержит, по разным оценкам, от ста-двухсот миллиардов до двух триллионов галактик – и это только в наблюдаемой её части; точное число остаётся предметом научных дискуссий. В крупных галактиках – сотни миллиардов звёзд, в карликовых – миллионы. Только в нашей галактике, Млечном Пути, по современным оценкам, от двухсот до четырёхсот миллиардов звёзд. Наше Солнце – одна из них. Рядовая, средняя по размеру, ничем особо не примечательная звезда где-то на периферии галактического диска.

И вот на одной из планет, вращающихся вокруг этой рядовой звезды, возникла жизнь. Сначала – одноклеточная, примитивная, едва отличимая от химии. Потом – сложнее, разнообразнее, богаче. Четыре миллиарда лет эволюции – и вот существо, которое может сидеть и думать о вселенной. Которое может задать вопрос: откуда всё это? Которое может написать симфонию, вывести математическую теорему, влюбиться, пожертвовать жизнью ради другого, почувствовать красоту заката и красоту доказательства.

Случайность ли это? Честный ответ – мы не знаем. Наука честно говорит: мы не знаем, почему константы вселенной таковы, что делают возможной жизнь. Мы не знаем, почему из ничего возникло что-то – здесь важно уточнить: речь идёт о философском смысле вопроса о происхождении бытия, а не о доказанном физическом описании абсолютного ничто. Мы не знаем, что было до Большого взрыва – и было ли вообще «до». Мы не знаем, служит ли возникновение разума случайным побочным эффектом физических процессов или чем-то большим.

Наука не знает. И это честно. Наука – лучший из известных нам инструментов познания реальности – упирается в стену в этих фундаментальных вопросах. Не потому что она плоха. А потому что вопросы больше инструмента.

И вот здесь – в этом пространстве незнания, в этом зазоре между тем, что наука может объяснить, и тем, что она объяснить не может, – живёт вопрос о Создателе. Не в пространстве невежества – там жили боги первобытного человека, объяснявшие грозу и болезнь. Именно в пространстве знания, у самой его границы, там, где самые умные и самые честные учёные признают: дальше мы не видим...

Антропный принцип – концепция, которую физики и космологи обсуждают со второй половины двадцатого века – говорит о следующем. Фундаментальные константы нашей вселенной – скорость света, гравитационная постоянная, масса электрона, соотношение сил фундаментальных взаимодействий – настроены с поразительной точностью. Некоторые физические модели показывают, что при изменении ряда фундаментальных параметров привычная структура материи, звёзд, химии или условия для сложной жизни могли бы оказаться невозможной. Насколько узким является такой диапазон и что именно из этого следует, остаётся предметом научных и философских споров. Физики называют это «тонкой настройкой вселенной». И они спорят о том, что это означает.

Одни говорят: это просто случайность. Некоторые космологические модели и теоретические физические сценарии допускают существование множества областей или вселенных с различными параметрами. Однако это остаётся гипотетической областью и не является установленным наблюдением. Если такие модели верны, мы неизбежно живём именно в той области, где константы таковы, что позволяют нам существовать. Потому что в других мы бы не существовали и не задавали бы этот вопрос.

Другие говорят: это слишком изощрённое совпадение, чтобы быть случайностью. Когда стрелок раз за разом попадает в яблочко – мы не говорим, что это случайность. Мы говорим, что стрелок умеет стрелять. Для меня эта аналогия показывает, почему совпадение множества условий может восприниматься как указание на замысел. Но сама по себе аналогия не является доказательством.