Откровение Люцифера: кто и зачем подменил Бога?

Ессеи – аскетическое монашеское движение, удалившееся в пустыню. Ждали конца времён, жили коммунами, отвергали храмовое жречество как коррумпированное и нелегитимное. Именно с ессейской традицией связаны знаменитые Кумранские рукописи – Свитки Мёртвого моря, обнаруженные в тысяча девятьсот сорок седьмом году и ставшие одним из важнейших открытий в истории изучения раннего христианства. Связь между ессейской традицией и ранним христианством – один из наиболее активно исследуемых и наиболее деликатных вопросов в современной библеистике.

И наконец – народ. Простые люди, не принадлежавшие ни к одному из этих движений. Крестьяне, рыбаки, ремесленники, мытари – сборщики налогов, ненавидимые как коллаборационисты. Проститутки. Больные – прокажённые, слепые, парализованные, которых общество выталкивало на обочину, потому что болезнь считалась наказанием за грех. Именно к этим людям – к народу, к отверженным, к тем, кого система не замечала или презирала – именно к ним обращался Иисус. Именно среди них он действовал. Именно их он называл первыми в царстве бога.

Это не романтика. Это политический выбор. Осознанный, последовательный, провокационный.

Далее – о самом болезненном в политическом контексте. О том, что редко говорят прямо.

Иерусалимский храм первого века был не только религиозным центром – он был экономической корпорацией огромной мощи. Это был банк, рынок, налоговая служба и религиозный институт в одном здании. Каждый еврей был обязан платить храмовую подать – половину шекеля в год. Для обмена иностранной валюты на храмовую – то есть ритуально чистую – существовали менялы, сидевшие прямо в храмовом дворе. Торговцы продавали животных для жертвоприношений – по ценам, которые Иосиф Флавий описывает как грабительские. Всё это происходило на территории храма – и со значительной выгодой для тех, кто контролировал эту территорию. То есть для первосвященника и его окружения.

Когда Иисус вошёл в храм и перевернул столы менял и торговцев голубями – это не был жест религиозного благочестия, возмущённого осквернением святого места. Это был политический акт прямого действия, направленный против самого сердца экономической власти храмового жречества. Это было настолько же политически заряженным, как если бы кто-то сегодня ворвался в центральный офис крупнейшего банка и начал уничтожать оборудование. Именно после этого события – согласно синоптическим Евангелиям – первосвященники начали активно искать способ убить Иисуса. Не за богохульство. За угрозу их власти и их доходам.

Это важно понять – потому что это меняет всю картину. Иисус был убит не за то, что называл себя сыном бога. Богохульство в еврейском законе каралось побиванием камнями – и казнили бы его евреи, а не римляне. Но его казнили римляне – распятие было исключительно римским методом казни, применявшимся к политическим преступникам, угрожавшим государственному порядку. Это означает, что Пилату было представлено политическое обвинение – не религиозное.

И обвинение было точным. Иисус действительно был политически опасен – для обеих властей. Для римской – потому что поднимал народные массы. Для жреческой – потому что атаковал их экономическую монополию и их религиозную легитимность.

Он был убит как политический преступник. Под религиозным предлогом. Это стандартная схема уничтожения неудобных людей во все эпохи – и Палестина первого века не была исключением.

Но чтобы понять, почему он был так опасен – нужно понять, чему он учил. А чтобы понять, чему он учил – нужно понять, кто его учил. Где формировались его идеи. Откуда пришли образы, которые он использовал. Почему его учение было таким – именно таким, а не иным.

И вот здесь мы упираемся в одну из самых интригующих загадок Нового Завета.

Евангелия рассказывают об Иисусе от рождения до примерно двенадцатилетнего возраста – эпизод в храме, где он изумляет учителей своими вопросами и ответами. Потом – молчание. Восемнадцать лет. Следующий раз Иисус появляется в нарративе в возрасте примерно тридцати лет – когда приходит к Иоанну Крестителю на крещение в Иордане.

Восемнадцать лет. Примерно треть всей среднестатистической жизни. В текстах, которые считаются полным изложением жизни и учения Иисуса – восемнадцать лет молчания. Как будто их не было...

Где был Иисус эти восемнадцать лет? Что он делал? Где учился? У кого?

Это вопрос, который следующий блок поставит прямо и рассмотрит честно. Без уклончивости. Без защитных оговорок. Потому что ответ на этот вопрос – или хотя бы честное исследование возможных ответов – многое объясняет в том плане, кем был Иисус и откуда взялось его учение.

Египет, Иоанн Креститель и восемнадцать лет молчания

Восемнадцать лет. Повторю эту цифру ещё раз – потому что она заслуживает того, чтобы на ней остановиться. Евангелия претендуют на то, что являются жизнеописанием Иисуса – самого важного человека в истории, с точки зрения тех, кто эти тексты создавал и хранил. И в этих жизнеописаниях отсутствуют восемнадцать лет. Примерно с двенадцати до тридцати лет – пустота. Пробел. Молчание.

В любой другой биографии любого другого исторического деятеля такой пробел немедленно вызвал бы вопросы. Историки бросились бы искать источники, сопоставлять свидетельства, строить гипотезы. И действительно – исследователи это делали. Делали серьёзно, методично, с привлечением широкого круга источников. Но результаты этих исследований крайне редко выходят за пределы академической среды – потому что они неудобны для официальной религиозной традиции.

Что могло происходить в эти восемнадцать лет? Рассмотрим возможные варианты честно – без заранее известного ответа.

Первая версия – самая простая и самая официальная. Иисус жил в Назарете. Работал плотником вместе с Иосифом. Изучал Писание в местной синагоге. Вёл жизнь обычного благочестивого еврея из небогатой семьи. Потом – в возрасте около тридцати лет, когда по иудейской традиции мужчина считался достигшим зрелости для общественного служения – вышел на проповедь.

Такая версия удобна. Она не противоречит ничему известному. Она не требует объяснений. Но она и не объясняет ничего. Она не объясняет, откуда у сына плотника из маленького галилейского городка – без формального религиозного образования, без принадлежности к какой-либо школе, без известного учителя – взялась система идей, настолько радикально отличавшаяся от всего, что говорили его современники. Не объясняет глубины его знания не только иудейской традиции, но и более широких интеллектуальных течений эпохи. Не объясняет специфического характера его учения – с его парадоксами, с его кажущимися противоречиями, с его удивительным сочетанием глубочайшей иудейской укоренённости и принципиально нового взгляда на бога, человека и их отношения.

Простые люди так не учат. Не потому что они глупее – а потому что учение такого рода требует учителей. Требует школы. Требует погружения в интеллектуальную традицию, выходящую за пределы еженедельного синагогального чтения.

Вторая версия – ессейская. Иисус был связан с ессейским движением – той самой монашеской общиной, которая удалилась в пустыню и ждала конца времён. Эту версию разрабатывали серьёзные исследователи – в том числе после открытия Кумранских свитков. Параллели между учением Иисуса и доктриной Кумранской общины действительно существуют – и их достаточно много, чтобы не объяснять их случайностью.

Ессеи практиковали общность имущества – Иисус говорит о невозможности служить богу и мамоне, о раздаче имущества, о том, что богатому труднее войти в царство бога, чем верблюду пройти сквозь игольное ушко. Ессеи подчёркивали ритуальную чистоту через омовение – крещение Иоанна Крестителя и последующая христианская практика крещения явно перекликаются с ессейскими обрядами. Ессеи ждали двух мессий – царского и жреческого – и жили в напряжённом ожидании конца существующего порядка. Иисус говорит о приближении царства бога как о реальном, близком, уже начавшемся событии.

Иоанн Креститель – фигура, с которой начинается активная деятельность Иисуса – по многим признакам был связан с ессейским движением или близкими к нему кругами. Он жил в пустыне. Он практиковал омовение-крещение. Он носил аскетическую одежду и питался пустынной пищей. Он провозглашал близкий суд и призывал к покаянию. Всё это – характеристики ессейского или близкого к ессейскому образа жизни.

Если Иисус провёл часть своих восемнадцати лет неизвестности в ессейской общине или в близких к ней кругах – это объясняет многое. Объясняет его знакомство с развитой религиозной и этической традицией. Объясняет его аскетические черты. Объясняет его эсхатологическое – то есть связанное с концом времён – учение. Объясняет связь с Иоанном Крестителем.

Но ессейская версия не объясняет всего. Потому что Иисус в своём учении отходит от ессейской логики в нескольких принципиальных пунктах. Ессеи были сектой – закрытой, жившей отдельно от грешного мира, сохранявшей ритуальную чистоту через изоляцию. Иисус идёт к грешникам. Он ест с мытарями и блудницами. Он прикасается к прокажённым. Он разговаривает с женщинами – публично, в нарушение всех норм. Он нарушает субботу ради помощи больному. Ничего из этого не вписывается в ессейскую логику чистоты через изоляцию.

Иисус берёт нечто от ессеев – и одновременно переворачивает их базовую установку. Это характерно для человека, который прошёл через традицию – и вышел за её пределы.

Третья версия – египетская. И вот здесь мы подходим к тому, о чём говорить особенно неудобно – но что заслуживает откровенного рассмотрения.

Египет упоминается в связи с Иисусом уже в самом начале его жизни. Евангелие от Матфея сообщает: после рождения Иисуса Иосиф получает предупреждение во сне – бежать в Египет, потому что Ирод ищет младенца. Семья уходит в Египет и остаётся там до смерти Ирода. Важно подчеркнуть: исторических подтверждений этому сюжету вне текста Евангелия нет. Иосиф Флавий, подробно описывавший злодеяния Ирода, об избиении младенцев не упоминает. Большинство историков считают этот рассказ теологической конструкцией Матфея, созданной, чтобы представить Иисуса как «нового Моисея». Но даже если считать это не историческим фактом, а богословским повествованием, оно помещает Иисуса в смысловое поле, связанное с Египтом с самого начала. Матфей цитирует пророка Осию: из Египта воззвал я сына моего. Потом – возвращение. Поселение в Назарете.

Эта официальная версия говорит о кратком пребывании в Египте в младенчестве. Но любопытно уже то, что Египет появляется в самом начале. Потому что Египет в религиозно-интеллектуальном контексте того времени – не просто географическое место. Это центр мудрости. Это место, где сосредоточены древнейшие религиозные традиции мира. Это Александрия – крупнейший интеллектуальный центр эллинистического мира, где иудейская традиция встречалась с греческой философией, с египетскими мистическими учениями, с персидским влиянием.

В Александрии жила огромная еврейская диаспора. Именно там была написана Септуагинта – греческий перевод Еврейских Писаний, ставший основным текстом для большинства первых христиан. Именно там Филон Александрийский – еврейский философ, современник Иисуса – разрабатывал синтез иудейского богословия и греческой философии, концепцию Логоса как посредника между богом и миром, которая войдёт в Евангелие от Иоанна: в начале было Слово – Логос...

Ряд исследователей – не маргинальных фантазёров, а серьёзных историков и текстологов – полагает, что так называемые «потерянные годы» Иисуса частично или полностью связаны с Египтом. С обучением в египетской или александрийской среде – иудейской, эллинистической или в той смешанной среде, которая существовала в Александрии.

Что говорит в пользу этой версии? Несколько фактов.

Первое – характер учения Иисуса. В нём явственно слышатся параллели не только с иудейской традицией, но и с более широкими духовно-интеллектуальными течениями той эпохи. Концепция любви как высшего закона – она есть у Иисуса, но она есть и в египетской теософской традиции, и в греческой философии, и в зороастрийской этике. Идея о том, что внутреннее состояние человека важнее внешнего ритуала – она есть у Иисуса, но она есть и у египетских жрецов высшего посвящения, и у греческих философов, и у персидских мудрецов.

Второе – специфика чудес, приписываемых Иисусу. В античном мире существовала традиция магических практик, связанная с Египтом. Египет считался родиной магии – в том смысле, в каком мы бы сегодня сказали: источником эзотерических знаний и практик работы с сознанием и телом. Ряд исцелений, описанных в Евангелиях, структурно близок к практикам египетской целительской традиции – жест, прикосновение, слово, нередко использование слюны. Это не доказательство – но это параллель, которую честный исследователь не может не заметить.

Третье – имя. Уже упоминавшееся нами наблюдение Фрейда о том, что имя Моисей является египетским, применимо и здесь – с оговорками. Имя Иисус – греческая транслитерация еврейского Иешуа, что означает «Яхве спасает». Это вполне еврейское имя, широко распространённое в то время. Но интересно другое – в египетских магических папирусах второго-третьего веков нашей эры имя Иисуса упоминается как магическое имя особой силы. Это не доказывает египетское происхождение его учения – но это свидетельствует о том, что в египетской традиции он воспринимался как носитель особого знания, связанного именно с той традицией.

Четвёртое – александрийский след в раннем христианстве. Евангелие от Иоанна – самое философски насыщенное из четырёх канонических Евангелий – написано языком, удивительно близким к языку Филона Александрийского. Концепция Логоса, открывающая это Евангелие, является александрийской философской концепцией, введённой в иудейский контекст Филоном. Как она оказалась в тексте, претендующем на запись слов и дел галилейского плотника?

Существует несколько объяснений. Одно из них – что автор Евангелия от Иоанна был знаком с александрийской философией и использовал её категории для интерпретации личности Иисуса. Это наиболее распространённое объяснение в академической среде. Другое – более радикальное – что сам Иисус был знаком с александрийской традицией. Что александрийский след в его учении представляет собой не результат позднейшей интерпретации, а отражение реального интеллектуального формирования.

Я не утверждаю, что вторая версия верна. Я утверждаю, что она не менее обоснована, чем первая – и что честный разговор об Иисусе не может её игнорировать.

Теперь – об Иоанне Крестителе. Потому что это фигура, без которой понять Иисуса невозможно. И фигура, которую официальная христианская традиция последовательно уменьшала – превращая предтечу в декоративный персонаж, существующий только для того чтобы указать на Иисуса и уйти.

В реальности – насколько мы можем судить по источникам – Иоанн Креститель был самостоятельной фигурой огромного масштаба. Иосиф Флавий посвящает ему отдельный и весьма уважительный раздел в своих «Иудейских древностях» – причём Флавий описывает его не как предтечу Иисуса, а как самостоятельного религиозного деятеля, пользовавшегося огромным влиянием в народе. Настолько огромным, что царь Ирод Антипа казнил его именно из политических соображений – боясь народного восстания, которое мог поднять Иоанн. Флавий описывает казнь Иоанна совершенно иначе, чем Евангелия. В Евангелиях – история с Иродиадой и танцем Саломеи и головой на блюде. У Флавия – никакого танца, никакой Саломеи. Просто политическое решение: Иоанн слишком влиятелен, его нужно убрать до того как он поднимет мятеж.

Какая версия ближе к исторической правде? Флавий писал примерно через шестьдесят лет после казни Иоанна – и у него не было теологической мотивации изображать казнь как результат политического расчёта, а не как злодеяние развратного двора. Евангелия писались примерно в то же время или позже – и у них была теологическая мотивация: показать Иоанна как праведного мученика, казнённого из-за порочности правителя...

Но вернёмся к Иисусу и Иоанну.

Иисус пришёл к Иоанну. Пришёл – как ученик к учителю. Принял крещение от него. Евангелие от Марка – самое раннее из четырёх – начинает повествование об Иисусе именно с этого момента. Иоанн крестит – и в момент крещения Иисуса происходит нечто, описанное как видение: небеса разверзаются, голубь нисходит, голос говорит: «ты сын мой возлюбленный, в тебе моё благоволение».

Это момент призвания – по структуре полностью аналогичный призванию пророков. Исайя видит видение в храме. Иеремия слышит слово Бога. Иезекииль переживает грандиозное видение в пустыне. Иисус слышит голос при крещении в Иордане. Но что происходит потом – деталь, которую обычно проходят быстро. После крещения Иисус уходит в пустыню. На сорок дней. Один. Без еды. Там он испытывается – дьяволом, искушениями, предложениями использовать свою силу для земных целей. И отвергает эти искушения.

Сорок дней в пустыне. Это не случайная цифра – в библейской символике сорок всегда означает период формирования, испытания, подготовки. Сорок лет в пустыне для израильтян. Сорок дней Моисея на горе Синай. Сорок дней Илии в пустыне до горы Хорив. Иисус помещается в эту традицию – осознанно, как человек, знающий эту традицию и говорящий её языком.

После пустыни – он возвращается. И начинает учить. Но учеников своих он собирает не в Иерусалиме. Не в религиозном центре. Не среди образованных, не среди состоятельных, не среди тех, кто имеет социальный вес. Он собирает их в Галилее – на периферии. Рыбаки с Геннисаретского озера. Сборщик налогов. Люди без образования, без статуса, без связей. Это выбор. Осознанный, принципиальный выбор. Выбор, который говорит нечто очень конкретное о том, к кому обращено его учение. Не к элите – к тем, кого элита не видит.

Здесь важно сказать об одной параллели, которую академическая библеистика обсуждает, но которая редко выходит в публичный дискурс. Иисус – не единственный харизматический еврейский учитель своего времени и региона. В Галилее первого века была традиция так называемых хасидов – благочестивых людей, известных своей способностью к молитве и исцелению. Один из них – Хони ха-Меагель, живший примерно за столетие до Иисуса – был известен тем, что вычерчивал круг на земле и говорил богу: не сдвинусь отсюда, пока не пойдёт дождь. И дождь шёл. Другой – Ханина бен Доса, почти современник Иисуса – исцелял больных на расстоянии. Оба фигурируют в раввинистической литературе как реальные исторические персонажи.

Иисус действовал в той же традиции хасидской харизматической религиозности – с личными отношениями с богом, с молитвой как непосредственным обращением, с чудесами исцеления. Но он вышел за пределы этой традиции. Вышел – в своём учении – туда, куда никто из хасидов не выходил.

О том, куда именно и что это означало – в следующем блоке. Потому что Нагорная проповедь заслуживает отдельного, подробного, вдумчивого разговора. Это не набор благочестивых советов. Это революционный манифест – причём революция в нём направлена не против Рима и не против соседнего народа. Она направлена против самой человеческой природы. Против самых базовых инстинктов – самосохранения, мести, накопления, превосходства. Это и делает её настолько радикальной. Настолько невозможной к исполнению. И настолько точным зеркалом того, чем человечество не является – и чем, возможно, могло бы быть.

Но перед тем как перейти к Нагорной проповеди – последнее наблюдение об Иоанне Крестителе и о том, что его связь с Иисусом говорит нам о природе этой связи.

После ареста Иоанна – Иисус начинает свою проповедь. Это прямая последовательность – Иоанн арестован, Иисус выходит. Как будто эстафета. Как будто один продолжает дело другого. Это можно интерпретировать по-разному. Можно – как случайное совпадение. Можно – как то, что Иисус ждал выхода Иоанна из активной деятельности как сигнала для своего начала. Можно – как то, что между ними было нечто большее, чем описывают Евангелия. Учитель и ученик. Или – два человека, действующих в рамках одного замысла, разными методами, в разное время.

Что именно – мы не знаем. Источники не позволяют восстановить это с достаточной уверенностью. Но вопрос заслуживает того, чтобы его задать – и не заглушать удобным ответом. Потому что Иисус – при всём величии того, что он говорил и делал – не возник из ниоткуда. Он был сформирован. Традицией, людьми, опытом – теми восемнадцатью годами, о которых Евангелия молчат. И это молчание само по себе является свидетельством. Свидетельством о том, что было нечто, что авторы Евангелий предпочли не записывать. Или не знали. Или знали – и решили, что это не вписывается в тот образ, который они создавали.

Образ, который они создавали – это образ бога, сошедшего в мир. Бога, которому не нужны учителя. Бога, чьё знание – не приобретённое, а изначальное. Бога, чьё учение – откровение, а не результат обучения. Человек, которому нужны учителя – это другая история. Менее удобная для теологии. Более интересная для понимания.

Именно эту историю – насколько её возможно восстановить – я и пытаюсь рассказать.

Нагорная проповедь. Самый радикальный манифест в истории человечества

Есть тексты, которые настолько вошли в культурный оборот, настолько истёрлись от частого употребления, настолько покрылись патиной благочестивого цитирования – что их перестали слышать. Нагорная проповедь – именно такой текст. Её цитируют на похоронах и на свадьбах. Её вешают на стены в рамочках. Её произносят с амвонов голосами, специально поставленными для торжественного произнесения священных текстов. Её знают наизусть – или думают, что знают.

Её не слышат! И не слушают!

Потому что если её услышать – по-настоящему услышать, так как слышали те, кто стоял на склоне галилейского холма и слушал человека, говорившего без свитков и без жреческого облачения – то становится ясно: это не благочестивые советы для спокойной жизни. Это не набор моральных сентенций для украшения стен. Это разрыв! Полный, сознательный, беспощадный разрыв с тем, как человечество понимало бога, закон, справедливость, отношения между людьми – и с тем, как оно понимало саму человеческую природу.

Это революция. Причём революция настолько радикальная, что две тысячи лет спустя человечество так и не смогло её принять. Не отдельные люди – человечество в целом. Включая тех, кто называет себя христианами и утверждает, что следует учению Иисуса.

Давайте читать этот текст заново. Медленно. Слово за словом. Останавливаясь там, где нужно остановиться.

Матфей, главы пять – семь. Нагорная проповедь в её наиболее полном изложении. Лука даёт более короткую версию – так называемую Проповедь на равнине. Исследователи спорят о том, представляет ли собой Нагорная проповедь запись одного конкретного выступления или компиляцию различных высказываний Иисуса, собранных редактором. Для нашего разговора это не принципиально – важно содержание, а не форма.

Начинается она с Заповедей Блаженства. Девять утверждений, каждое из которых начинается словом «блаженны» – макариой по-гречески, что означает счастливы, радостны, в состоянии высшего благополучия.

Блаженны нищие духом – ибо их есть царство небесное.

Стоп. Уже здесь – разрыв. В системе ценностей окружающего мира – иудейского, греческого, римского, любого – бедность и уничижение не считаются блаженством. Бедность – наказание или несчастье. Богатство – знак божьего благоволения или личного успеха. Нищие духом – то есть смиренные, осознающие свою зависимость от Бога, не самодостаточные – это не те, кому завидуют. Это те, кого жалеют или презирают.

Иисус говорит: нет. Именно они – в состоянии блаженства. Именно им – царство.

Блаженны плачущие – ибо они утешатся. Блаженны кроткие – ибо они наследуют землю. Блаженны алчущие и жаждущие правды – ибо они насытятся. Блаженны милостивые – ибо они помилованы будут. Блаженны чистые сердцем – ибо они Бога увидят. Блаженны миротворцы – ибо они будут наречены сынами Бога. Блаженны изгнанные за правду – ибо их есть царство небесное...

Это перевёрнутый мир! Буквально перевёрнутая система ценностей. В реальном мире первого века – и в реальном мире двадцать первого века – блаженны сильные, а не кроткие. Блаженны победители, а не плачущие. Блаженны богатые, а не нищие. Блаженны те, кто умеет постоять за себя, а не миротворцы. Блаженны те, кто избегает преследований, умея приспособиться – а не изгнанные за правду...

Иисус знал, что говорит. Он не был наивен. Он прекрасно видел, как устроен мир вокруг него. И именно поэтому – зная, как устроен мир – он говорил о другом порядке вещей. О порядке, в котором ценности перевёрнуты. В котором последние станут первыми. В котором то, что мир отвергает – является истинно ценным. Это не утешение для неудачников. Это онтологическое утверждение – утверждение о том, что реальность устроена иначе, чем кажется. Что видимый порядок вещей не является окончательным. Что за ним стоит иной порядок – и именно он является истинным.