1024

Общая зона напоминала теперь сарай перед боем быков. Воздух стоял тяжелый, пропахший человеческим потом. Воины стояли кучками или поодиночке. Некоторые точили клинки о специальные плиты на стенах, и звук стали по камню резал слух. Многие просто смотрели в пол с каменными лицами. Никто не улыбался, поводов для радости не было. Маркус вышел из своего проема, стараясь не задевать никого плечом. Огромный детина в рогатом шлеме уставился на него пустыми голубыми глазами и что-то пробормотал на своем языке. Но Маркус к своему удивлению его понял: «До скорого, крошка». Решив, что это магия людей будущего, он, проигнорировав этого варвара, двинулся дальше. Коридор за аркой был низким, темным и пах влажным камнем точно так же, как подтрибунные ходы в Риме. Рев сверху нарастал с каждым шагом. Он слышал не голоса, а сплошной гул, как шум моря в шторм. И вот он вышел на свет и на мгновенье ослеп от его яркости. Она била в глаза после полумрака коридора, и Маркус зажмурился. Открыв глаза, увидел перед собой расстилающуюся арену. Огромная площадь желтого песка, простилающаяся до дальних стен. И вокруг, уходя в небо, были трибуны, заполненные сидящими и стоящими, полупрозрачными тенями. Их было несчесть. Лиц разглядеть не получалось, и он видел только мерцающую массу и слышал рев, давящий на уши и вибрировавший в груди.

Колизей – гордость Рима, но будто только что построенный. Камни светились свежей желтизной, и на них не было ни сколов, ни копоти, ни души. Чистая и безжизненная подделка. Маркус прислонился к косяку арки. Камень был теплым, почти горячим. Солнце, в отличие от Колизея, было настоящим и палило безжалостно. Он смотрел на песок, представляя, как тот будет хрустеть под ногами, а рука сама собой снова легла на рукоять гладия. И в этот момент перед ним вспыхнуло изображение. Два символа, а под ними слова: СЕКТОР 4. R-547 против A-113.

Голос громыхал над ареной, заглушая все:

– ПРОТИВНИКИ НА АРЕНУ!

Маркус оттолкнулся от стены, а его противник уже выходил из тени напротив. Невысокий, плотный мужчина с кожей цвета красной глины. В руках держал дубинку. Маркус шагнул на песок, который оказался глубоким и рыхлым. Он быстро перебрался к утоптанной полосе в центре арены, щитом прикрывая корпус. Противник сделал то же самое напротив. Теперь Маркус разглядел его хорошо. Мужчина был ростом ему по плечо, но шире в плечах. Мускулы бугрились под кожей цвета темной меди. На нем не было ничего, кроме набедренной повязки из грубой ткани. Все тело было испещрено выпуклыми шрамами и незнакомыми татуировками. Ягуары, змеи, какие-то странные глаза. Черные, прямые волосы были зачесаны назад и скреплены каким-то белым шнуром. Маркус вдруг осознал, что в правой руке тот держит дубину с вкрепленными по бокам лезвиями из черного вулканического стекла. А в левой он держит маленький круглый щит, сплетенный из прутьев и обтянутый кожей. Скутум Маркуса, обтянутый бычьей кожей, с железным умбоном в центре, смотрелся посолиднее щита противника. Этот щит прикрывал его двадцать лет и стал почти родным. Он прикрылся им наполовину и, выставив вперед гладий, застыл в стандартной стойке легионера.

Ацтек нарушил тишину, выкрикнув что-то хриплое и отрывистое. Слова пришли в голову Маркуса уже переведенными: «Твое сердце! Оно будет гореть для Тлалока!»

Маркус не ответил, лишь с удивлением отметил про себя, что откуда-то знает, что перед ним именно ацтек, хотя он никогда в прошлой жизни про них ничего не слышал. И в этот момент противник атаковал, совершив резкий рывок, почти прыжок. Макуауитль свистнул в воздухе, рассекая его по дуге, целясь в голову. Маркус встретил удар щитом. Дерево и кожа скутума приняли на себя страшную тяжесть удара. ТХАК! Глухой и мощный удар всколыхнул всю конструкцию, отдаваясь болью в предплечье. Обсидиановые лезвия впились в дерево и застряли. Ацтек, рыча, попытался вырвать оружие, дергая на себя. Это была его ошибка, и Маркус не сопротивлялся. Он, наоборот, резко подал щит вперед, помогая противнику, и одновременно нанес короткий колющий удар гладием из-под щита. Сталь рванулась к животу ацтека. Тот отпустил макуауитль и отпрыгнул назад с кошачьей ловкостью. Клинок лишь разрезал кожу на его боку, оставив неглубокую красную полосу. Капли крови упали на песок и трибуны взревели.

Ацтек, хоть и был теперь без оружия, не растерялся. Он снова ринулся вперед, пригнувшись, и его маленький щит рванулся вверх, пытаясь ударить Маркуса под подбородок. Одновременно с этим его свободная рука потянулась к поясу, где висел обсидиановый нож. Маркус отбил удар щитом сверху вниз и навалился всем своим весом. Скутум придавил его маленький щит вместе с рукой ацтека к земле. В тот же миг Маркус нанес колющий удар гладием в грудь. Ацтек умудрился вывернуться. Он был невероятно гибок. Он упал на спину, выдернув руку из-под щита, и босой ногой ударил Маркуса по колену. Оглушающая и острая боль пронзила ногу, а Маркус споткнулся, едва удерживая равновесие. Ацтек, лежа на песке, всё же выхватил нож и ударил им в щиколотку Маркуса. Сталь гладия опустилась вниз, парируя удар в последний момент. Обсидиан звякнул о сталь, и осколок ножа отлетел в сторону, и Маркус, хромая, отступил. Колено горело жгучей болью. Ацтек вскочил на ноги. Теперь он держал в руке обломок ножа, пусть и короткий, но всё такой же острый обсидиановый клык.

Они снова закружили. Колено Маркуса ныло, но держало. Ацтек ритмично дышал ртом, на его боку растекалась кровь. Он понял, что против тяжелого щита его скорость – главное оружие, и начал двигаться быстрее, делая ложные выпады, пытаясь зайти сбоку или сзади. Маркус поворачивался, держа щит между собой и противником, и тяжело дышал. Жара, вес щита и боль в колене – всё это съедало силы. Нужно было заканчивать.

Ацтек сделал резкий выпад слева, потом развернулся и прыгнул справа, пытаясь ударить обсидиановым осколком в шею. Маркус был готов и не стал разворачивать тяжелый щит. Вместо этого он сделал шаг навстречу атаке, подставив под удар свое левое плечо, защищенное краем скутума. Острый камень впился в дерево и кожу, не дойдя до тела. Расстояние между ними исчезло, и теперь они стояли грудью к груди. Маркус чувствовал запах пота и чего-то горького от противника и видел его черные, расширенные зрачки в подведенных глазах. Он ударил головой, и удар железной каймой шлема в переносицу ацтека получился страшным. Раздался влажный хруст, и ацтек отшатнулся, захлебываясь кровью, хлынувшей из разбитого носа. Он на мгновение ослеп от боли и шока. И этого мгновения Маркусу хватило, чтобы опустить щит и вложить весь вес тела в удар гладием. Колющий удар под углом вверх, под ребра, к сердцу, и сталь вошла глубоко. Сначала встретила сопротивление, но потом резко провалилась. Маркус уперся ногой и всадил клинок до рукояти. Он почувствовал, как лезвие режет плоть, находит что-то твердое и скользит дальше. Ацтек вздрогнул всем телом, и из его рта вырвался тихий, хриплый выдох. Он выпустил обсидиановый осколок, и его руки бессильно опустились. Он смотрел на Маркуса, но в глазах уже не было ни ярости, ни даже боли, а только пустота и удивление. Маркус с хлюпающим звуком выдернул гладий назад. Ацтек сделал шаг, качнулся, и из раны хлынула темная кровь, заливая набедренную повязку, сбегая по ногам на песок. Он упал на колени, а потом тяжело рухнул на бок. Его тело дернулось пару раз и замерло. Взгляд остекленел, уставившись в безжалостное синее небо арены. Маркус стоял над ним, опираясь на щит, и тяжело дышал, чувствуя во рту медный привкус. На его щите и броне были брызги чужой крови, а в ушах стоял белый шум.

Голос прогромыхал над ареной:

– ПОБЕДА ОБРАЗЦА R-547. ДЕАКТИВАЦИЯ ОБРАЗЦА A-113.

Тело на песку начало светиться. Серебристый свет поглотил его, кровь и оружие. Через мгновение ничего не осталось, а песок снова сиял изначальной чистотой. Маркуса также окутал свет, и он тоже преобразился. Кровь на его доспехах исчезла, колено не болело, и он был цел.

Маркус опустил щит и воткнул его нижний край в песок. Посмотрел на свою руку. Она не дрожала, а внутри была только глухая пустота, как после тяжелой работы. Он убил человека. Стер его навсегда, и всё, что он чувствовал, – усталость и тихий звон в ушах. Серебристый свет окутал его снова, унося с арены. Маркус оказался на каменной скамье под открытым небом. Вокруг сидели другие люди, и все они смотрели вниз, на арену. Он был на трибунах для зрителей, для таких же, как он, победителей первого раунда. Его начало подташнивать. Руки лежали на коленях, и он видел, как мелко дрожат пальцы левой кисти. Он сжал их в кулак, чтобы скрыть дрожь. Спина была мокрой от пота под туникой и кольчугой, хотя вместе с исцелением пропали и последствия боя.

Внизу, на песке, уже готовилась новая пара. Два воина выходили из противоположных проемов. Зрители на дальних трибунах беззвучно шевелились, как муравьи. А вот на ближних ярусах, где сидели живые участники, стояла гнетущая тишина. Все молчали, и только слышалось тяжелое дыхание, скрип кожаных ремней да доспехов, когда кто-то менял позу. Маркус заставил себя сфокусироваться. Он убил одного, но впереди еще девять. Нужно было смотреть, анализировать и думать. Первый бой внизу уже начинался. Два воина в доспехах. Один – в странных, изогнутых пластинах, покрашенных в черный и красный цвет, с шлемом, у которого было забрало в форме маски. Самурай, снова в сознании всплыла подсказка. Он держал длинный, слегка изогнутый меч обеими руками. Его противник был закован с ног до головы в стальные латы, и в голове Маркуса снова откуда-то всплыло знание, что это – рыцарь. В его руках был длинный, прямой меч, а на левой руке тяжелый треугольный щит с гербом. Гонг глух прозвучал и рыцарь двинулся вперед, шагая на противника тяжело и уверенно, как таран. Его щит прикрывал почти все тело. Самурай не двигался с места и стоял в низкой стойке, меч был поднят у плеча.

Расстояние сократилось до двух шагов. Рыцарь сделал выпад и нанес удар мечом сверху, мощный, способный раскроить шлем и не только. Самурай не стал блокировать, а сделал короткий, резкий шаг в сторону, и стальной клинок со свистом рассек воздух в сантиметре от его плеча. В тот же миг его собственный меч, будто живой, описал быструю дугу. Удар пришёлся в сгиб локтя, точно в щель между наручем и наплечником. Раздался резкий лязг, и рыцарь взревел от боли, а его правая рука с мечом беспомощно дернулась и повисла. Самурай, сохраняя дистанцию, тут же нанес второй стремительный удар в щель между шлемом и наплечником, в шею. Клинок вошел глубоко, и рыцарь захлебнулся, а из-под забрала хлынула алая пена. Он тяжело рухнул на колени, а следом вперед лицом, и его доспехи грохнули о песок. Самурай плавным движением вытер лезвие о край своей одежды и вложил меч в ножны, не дожидаясь объявления победы. Его лицо под маской шлема было невидимым и наверное абсолютно спокойным. Тело рыцаря начало светиться и исчезло. Бой длился меньше минуты. Рядом с Маркусом кто-то тихо выдохнул: «Черт», а другой сосед просто сплюнул под ноги.

Следующая пара вышла почти сразу. Гигант в рогатом шлеме и кольчуге, с огромной двуручной секирой. Викинг. А против него мускулистый мужчина с огненно-рыжими волосами и синими узорами по всему телу. У него был длинный меч и маленький круглый щит. Кельт. Этот бой не имел ничего общего с предыдущим. Не было ни осторожности, ни выверенных движений. Была только чистая и неудержимая ярость. Они сошлись в центре арены как два быка. Первый удар викинга секирой кельт принял на щит. Щит из твердого дерева, обтянутый кожей, разлетелся вдребезги от страшной силы удара. Кельт отлетел назад, тряся онемевшей рукой. Но он не отступил, а с диким воем ринулся в ответ, его длинный меч засвистел в воздухе. Викинг отводил удары древком секиры. Дерево трещало, и откалывались щепки. Они кружили, рычали и плевались друг в друга. Кельт поймал момент и пырнул викинга мечом. Клинок скользнул по кольчуге, но нашел слабину под мышкой, и кровь брызнула на песок. Викинг заревел от боли и бешенства и, размахнувшись, ударил секирой не по противнику, а по его мечу. Удар был таким чудовищным, что меч вырвало из рук кельта и отшвырнуло в сторону. Кельт остался безоружным. Он оскалился и выхватил короткий кинжал из-за пояса. Но было уже поздно. Секира викинга снова описала широкую дугу, и хотя кельт попытался отпрыгнуть назад, острие топора всё же зацепило его по бедру. Плоть и мышцы лопнули, и кельт рухнул с хриплым криком. Викинг, не останавливаясь, наступил ногой ему на грудь и опустил секиру. Одно точное движение, и шлем кельта вместе с головой валялся в шаге от тела. Викинг поднял окровавленную секиру к небу и издал протяжный, звериный вопль. Потом повернулся и грузно зашагал к выходу.

Маркус сидел, впившись ногтями в ладони. Он видел разницу и пытался анализировать. Самурай убил как ремесленник – чисто и эффективно, без эмоций. Викинг же убил как мясник, грязно, с яростью и наслаждением от своей силы. И то, и другое работало. Какой из этих путей ждал его? Он чувствовал в себе и то, и другое. Холодный расчет после первой неудачной атаки и слепую ярость, когда он бил головой в лицо ацтеку. Он посмотрел на свои руки. Кулаки были сжаты так, что суставы побелели. Он глубоко вдохнул и медленно разжал пальцы. За следующие два часа он увидел еще дюжину поединков. Были быстрые, как тот, что у самурая. Был один долгий и изматывающий, где африканский воин с круглым щитом и метательными дротиками измотал ловкого степняка с метательными ножами, заставив того в конце концов оступиться и упасть на воткнутое в песок острие. Маркус запоминал стойки, хват оружия, как воины двигаются на песке, кто тяжело дышит уже после первых минут, а у кого дыхание ровное даже в разгар схватки.

Один бой ему запомнился особенно. Женщина в кожаных доспехах, с парой легких топоров, против огромного мужчины с палицей. Она была быстрее и ловчее. Изрезала ему ноги и руки, но не могла нанести смертельный удар, так как его грудь и живот прикрывал толстый пластинчатый панцирь. В конце концов, устав, она совершила ошибку, когда попыталась ударить в голову. Он поймал ее руку и с противным хрустом сломал одним мощным движением, а потом забил ее своей палицей. Это было долго и очень громко. Но трибуны этот бой оценили и ревели от восторга. Когда последнее тело исчезло с песка, голос объявил об окончании первого тура, и Маркуса снова охватил серебристый свет.

Он открыл глаза в своей белой камере, и тишина стала давить на уши после гула арены. Он стоял посреди комнаты, все еще в доспехах, со своим щитом на руке. Маркус опустил щит на пол и, отстегнув пояс с мечом, поставил его в угол. Снял шлем и следом кольчугу. Последняя упала тяжелой и мокрой от пота грудой. Он стянул с себя мокрую тунику и остался в простом льняном подшлемнике и штанах. Потом подошел к репликатору и приложил ладонь.

– Вода. Большой кувшин.

Глиняный кувшин появился, наполненный до краев. Он поднял его ко рту и сделал большой и жадный глоток. И вдруг горло сжало спазмом, и он поперхнулся. Он вспомнил хрип ацтека и снова почувствовал привкус крови во рту. Он опустил кувшин, поставив его с глухим стуком, так что вода расплескалась на белую панель. Он подошел к стене и медленно опустился на пол, спиной к холодной поверхности. Сидел, смотря перед собой. В памяти всплывало лицо ацтека в последний миг. На нем застыли пустота и удивление, как у человека, который не понял шутки. «Образец А-113», – сказал ему голос в воспоминании. Не имя, а всего лишь номер. Маркус закрыл глаза. Он убил человека сегодня. И всё, что от него осталось, – это номер, который он уже начинал забывать, и вкус горечи у него во рту. Он сидел так долго, пока холод от пола не начал пробираться в кости. Потом встал, допил воду из кувшина до дна и лег на кровать у стены лицом вверх, и смотрел в белый, безликий потолок, пока сон не забрал его.

Проспал Маркус недолго, не больше пары часов. Проснулся от голода, вскочил с кровати, подошел к репликатору.

– Мясо. Хлеб. Оливковое масло.

Он съел всё стоя, не замечая вкуса, лишь восполняя силы. Потом умылся холодной водой из кувшина, растирая лицо ладонями. В зеркальной поверхности панели репликатора мелькнуло его отражение. Лицо было словно чужим, жесткое и с темными кругами под глазами. Он отвернулся. Нужно было двигаться, так как сидеть в камере он уже больше не мог. Маркус надел чистую тунику и, оставив доспехи и оружие, вышел в коридор.

Общая зона гудела, но гул был другим. Предбоевое напряжение сменилось послебоевым желанием расслабиться алкоголем. Запах тоже изменился, и теперь в воздухе витали сладковатые, горькие, а иногда и терпкие запахи напитков всех мастей. Он вышел в зал, отметив, что половины тех, кого он видел вчера, уже не было. Оставшиеся, несмотря на то что вокруг потенциальные соперники, потихоньку сбивались в кучки. Многие уже держали в руках кубки, кружки или чаши, а некоторые пили прямо из глиняных кувшинов. Вино, пиво, что-то крепкое и прозрачное, что пахло, как выдох больного желудка. В одном углу трое мужчин скандировали что-то хриплое и ритмичное, ударяя кулаками по столу. В другом огромный викинг, который убил кельта, сидел один и методично опустошал огромный рог. Его лицо было красным, а глаза мутными. Он смотрел в пустоту и пил, пил, пил…

Одна из выживших женщин сидела на полу, прислонившись к стене. Она обнимала свои колени, а ее плечи тихо вздрагивали. Рядом валялась опрокинутая деревянная чаша, из которой вылилось что-то темное, образуя лужу на белом полу. Маркус прошел дальше. Кто-то попытался угостить его вином из кувшина, сунув ему в лицо. Это был воин с безумным блеском в глазах.

– Выпей! Всего один раз живем! Ха! Снова живем! – Он захохотал истерически, но Маркус оттолкнул кувшин и прошел мимо.

Он блуждал взглядом по лицам, ища не дружбы, а чего-то проще и правдивее. Хотя бы отблеск той же пустоты в глазах и той же усталости, что давила на его плечи. Хоть кого-то, кто понял бы без слов: «Я тоже это пережил». И он увидел его у дальней стены, у большого окна, которое показывало пустую, темную арену. Мужчина сидел на полу, спиной к стене, одна нога вытянута, другая согнута в колене. На нем был простой, выцветший красный плащ, накинутый на одно плечо. Под плащом – бронзовая кираса, а на коленях лежали старые поножи. Голова была наклонена, и он смотрел на свои руки. В его темных и коротких волосах виднелась седина, а лицо было изрезано морщинами. Возле него на полу стояла простая глиняная кружка. Спартанец. Маркус узнал обмундирование. Он видел таких наемников на службе у Рима. Тяжелая пехота. Хоть и не такая дисциплинированная, как легионеры, но крепкая в обороне. Маркус подошел и остановился в двух шагах, и спартанец поднял голову. Его глаза были темными и уставшими, но абсолютно трезвыми. Он оглядел Маркуса с ног до головы, взгляд задержался на его позе и на том, как он стоит.

– Место свободно? – спросил Маркус.

Спартанец молча кивнул к полу рядом с собой. Маркус опустился и сел так же, спиной к стене. Он смотрел не на спартанца, а в ту же пустоту. Минуту они молчали, а шум зала доносился до них приглушенным гулом.

– Меня зовут Маркус, – наконец сказал он. – Из Рима.

Спартанец медленно повернул к нему голову.

– Брэд. Из Лакедемона.

Голос у него был низким, хрипловатым, как будто он много кричал или наоборот долго молчал.

– Ты сегодня выжил, – констатировал Маркус.

– Ты тоже, – горько хмыкнул Брэд.

Снова помолчали пару минут. Брэд поднял свою кружку, отпил, и от неё пахнуло дешевым, кислым вином.

– У тебя было легко? – спросил Брэд, не глядя на него.

– Нет. Ацтек с дубиной. Был быстр и ловок.

Брэд кивнул.

– У меня был египтянин с серповидным мечом хепешом. Почти отпилил мне ногу. И говорил все время о загробном суде. Надоел.

Он говорил ровно, без эмоций. Просто сообщал факты.

– Что сделал? – спросил Маркус.

– Дождался, когда занесет для удара. Уклонился и воткнул копье под мышку. Он умер быстро. Не болтал больше.

Маркус почувствовал что-то вроде облегчения. Это был язык людей, которые делали грязную работу и не приукрашивали ее.

– Что будешь делать дальше? – спросил Брэд.

– Идти до конца. Пока не убьют.

– Зачем?

Маркус задумался.

– Потому что назад пути нет. Ты же видел, что происходит с проигравшими.

Брэд снова хмыкнул, коротко и сухо.

– Да. Исчезают. Как будто их и не было. – Он снова отпил вина. – У меня дома осталась жена. Старая уже. И сын. Он, наверное, тоже стар. Для них-то я умер давно. А здесь… Здесь я живой труп, который убивает других трупов.

Это было сказано так просто и так страшно, что у Маркуса перехватило дыхание.

– Ты хочешь вернуться? – спросил он.

Брэд посмотрел на него, и в его глазах мелькнула вспышка чего-то живого, какой-то старой, застарелой боли.

– Хотеть не имеет смысла. Я солдат. Моя работа – сражаться и слушаться приказа. Здесь приказ – убивать. Значит, буду убивать, пока могу. А там… посмотрим.

Он поставил кружку. Потом взглянул на Маркуса оценивающе.

– Ты дрался в строю. Видно по тому, как щит держишь.

– Центурион. Десятый легион.

– Я так и думал. Фалангит. Держали строй против вас, когда вы в Грецию пришли. Жесткие были бои.

– Это было давно, – сказал Маркус.

– Здесь ничего не было давно. Здесь все – сейчас.

Они снова замолчали, но теперь молчание было общим, а не неловким. Молчание двух собак на привязи, которые нюхают друг друга и понимают, что не будут драться. Пока. Из центра зала донесся дикий вопль, а следом грохот падающего тела. Послышались грубые крики и смех, но Брэд даже не повернул голову.

– Сволочи, – тихо сказал он, глядя в пол. – Все они сволочи. И мы тоже. Нас собрали сюда не героями. Нас собрали, потому что мы хорошо убиваем. И теперь смотрят, кто из нас убивает лучше всех.

– А что будет, если победить? – спросил Маркус. – Они обещали желание.

Брэд усмехнулся одной стороной рта.

– Какое желание может быть у мертвеца? Вернуть то, что потерял? Это невозможно. Остается только одно – забыть. Может, попросить, чтобы стерли наконец по-настоящему. Чтобы этот бред закончился.

Он поднялся, разминая затекшие ноги. Посмотрел на Маркуса сверху вниз.

– Ты крепкий для римлянина. Выживешь еще пару раундов. Постарайся не встретиться со мной. Пока.

И он повернулся и пошел прочь, не оглядываясь, а его красный плащ колыхнулся за ним. Маркус остался сидеть, а слова спартанца висели в воздухе. «Мы – сволочи. Нас собрали, потому что мы хорошо убиваем».

Он тоже встал, почувствовав, как заныла спина. Прошел к репликатору у стены. Приложил ладонь.

– Вино. Красное, сухое. Кружка.

Он взял наполненную глиняную кружку и сделал глоток. Оно было терпким и горьковатым. Не лучшее, что он пил, но сейчас это было не важно. Он стоял, опершись о стену, пил вино и смотрел на зал. На пьяных, на плачущих, на молчаливых. Он видел сегодняшнего самурая с арены, который сидел один, с прямой спиной, и не пил, а просто смотрел вперед. Видел огромного викинга, который теперь спал, громко храпя, раскинувшись в луже собственной рвоты. Он думал о Брэде и о том, что тот был прав. Они все – лишь оружие в чужих руках. Им дали острые клинки, выстроили в ряд и теперь смотрят, кто из них окажется смертоноснее.

Он допил вино. Поставил кружку на панель репликатора, и она исчезла. Потом медленно пошел к своему коридору. В своей камере он снял тунику и лег на кровать. Белый потолок над головой казался пустым и бесконечным. Завтра будет день отдыха, и не нужно было готовиться к бою, а можно было просто лежать. Он думал о новом противнике, который ждет его послезавтра. О ещё одном человеке, которого ему придется стереть с лица этой ложной вселенной. Но сегодняшний вечер подарил ему одну простую мысль. Он был не одинок в этой белой клетке. Среди сотни других убийц, пьяных, отчаявшихся или безумных, нашелся один, с кем можно было просто посидеть в тишине. Без угрозы ножа в спину и без фальшивого братства. Просто помолчать. Этого было до смешного мало, но это был крошечный островок в океане абсурда. Клочок чего-то, что еще напоминало нормальность. Маркус закрыл глаза, и впервые с момента пробуждения в этом месте его сознание не металось в поисках угрозы или решения. Оно просто тихо отключилось, и тяжелый, беспросветный сон накрыл его с головой.

Глава 3. Цена входа

На центральном экране зала оперативного мониторинга в замедленной съёмке шёл бой. Гигант с двуручным мечом принял удар на клинок, подался назад, потом резко рванул вперёд, и его меч, описав короткую дугу, вошёл под ключицу противника в кожаных доспехах. Кость хрустнула с влажным звуком, который выдали динамики, а кровь брызнула на ближайшую камеру. Министр обороны Земли Шен отвернулся. Он сидел, ссутулившись, и жевал уже третью за сутки таблетку от головной боли. Его пальцы нервно барабанили по столу из чёрного стекла.

– Нет, – хрипло сказал он. – Я больше не могу. Это отвратительно. Я смотрел на эту первобытную бойню восемь часов подряд. В голове не укладывается, что нас оценивают вот по этому.