Кавказский брат мужа. Его по праву

...А сейчас, спустя год я вновь увидел ее. И Тимур хочет на ней жениться. Почему? Это просто ещё одна его прихоть, щелчок по носу мне? Он что-то понял?

Я не знаю. Но сжимаю руль так, что трещат пластиковые накладки.

Глава 4. Эхо прошлого

Оксана

Я вновь стояла у окна, прижав ладони к ледяному стеклу, но не чувствовала холода. Внутри меня бушевал пожар — от ужаса, бессилия и дикой, несправедливой боли. За стеклом царила непроглядная темень, такая же густая и безнадежная, как мое будущее. Тимур. Его имя отдавалось в висках тяжёлым, мертвенным звоном. Он решил жениться. На мне.

А потом взгляд Алана. Пустой, отрешенный. Будто между нами и не было ничего. Будто тот вечер, тот единственный вечер, который я пронесла в сердце через весь этот серый год, стёрся из его памяти без следа.

Я закрыла глаза, и сила воспоминаний оказалась сильнее воли. Давящая реальность комнаты тёти Амины поплыла, распалась и сменилась иной картинкой, иными ощущениями. Год назад...

Темнота. Но не страшная, а мягкая, бархатная. Я парила в ней, словно в невесомости. Сквозь сон я чувствовала сильные, уверенные руки, которые несли меня. Меня обволакивало тепло — исходящее от того, кто меня нёс, и странное внутреннее, рождённое чувством абсолютной защищенности. Я была как ракушка на дне океана — укрытая от всех бурь, в безопасности. Я инстинктивно прижалась к источнику этого тепла, к этой твёрдой, надёжной груди, слыша ровный, чуть учащённый стук сердца под одеждой.

Потом ощущение мягкости под спиной. Я лежу на чем-то упругом и податливом. Парение прекратилось, но тепло осталось. Сознание медленно, нехотя возвращалось ко мне, собираясь по крупицам. Я застонала, пытаясь оторвать веки.

Потолок. Незнакомый, белый, с деревянной балкой посередине. Я резко села, и мир на мгновение поплыл перед глазами. Где я? Последнее, что я помнила — уличный фонарь, грубые руки, зажимающие мне рот, и… и его лицо. Строгое, разгневанное, прекрасное в своей ярости.

Я метнула взгляд по сторонам. Небольшая, но уютная гостиная. Кожаный диван, на котором я сидела, массивный деревянный стол, на стене — ковёр с причудливым орнаментом.

И он. Стоял напротив, прислонившись к косяку двери, скрестив на груди руки. Высокий, статный, в простой чёрной водолазке, которая лишь подчёркивала мощь его плеч и широкую грудную клетку. Жгучий брюнет. И те самые чёрные глаза, которые сейчас изучали меня с молчаливым, немногочисленным интересом.

Сердце заколотилось в панике. Незнакомое место. Незнакомый мужчина. Я инстинктивно шарахнулась назад, в глубину дивана, и моя рука нащупала на кожаном подлокотнике какой-то прямоугольный предмет. Я сжала его, как оружие, и выставила перед собой, пытаясь выглядеть угрожающе.

На его лице промелькнуло лёгкое удивление, которое тут же сменилось едва заметной, обезоруживающей улыбкой. Уголки его губ дрогнули.

— Если уж решила защищаться, то стоит выбрать что-то посерьезнее, — произнёс он. Голос был именно таким, каким я его запомнила — низким, бархатным, с густым, медовым акцентом, который обволакивал, как тёплый воздух летней ночью. В нем звучала не насмешка, а скорее, странная нежность.

Я опустила взгляд на своё «оружие» и почувствовала, как по щекам разливается густой румянец стыда. В моей дрожащей руке был обычный пульт от кондиционера. Я разжала пальцы, и пластиковая коробочка с глухим стуком упала на диван.

И только тогда до меня окончательно дошло, морок отступил. Это он. И правда он. Тот, кто появился из темноты и вступился за меня. Мой спаситель. Паника отступила, сменившись жгучим смущением.

— Извините, я… — я сглотнула комок в горле, опустив глаза. — Вы… вы тот самый…

— Да, — он коротко кивнул, не давая мне договорить и окончательно запутаться. — Не надо извинений. Я все понял по твоему боевому настрою. — Он оттолкнулся от косяка и медленно, чтобы не спугнуть, подошёл ко мне. — Как себя чувствуешь?

Я прислушалась к своим ощущениям. Голова была ясной, лишь лёгкая слабость в ногах напоминала о недавнем стрессе.

— Нормально, — ответила я честно. — Я что… потеряла сознание?

— Да, сразу после того, как я вытащил тебя из машины тех ублюдков, — его голос на мгновение стал жёстким, а в глазах вспыхнули те самые опасные искры, которые я видела на улице. Но тут же смягчился. — Не знал, куда тебя вести, поэтому привез сюда. Это мой дом. Можешь не переживать, я ничего плохого тебе не сделаю. Просто решил помочь.

Он сел рядом на диван, не вплотную, оставив мне пространство, но его близость заставляла воздух вибрировать. От него исходила такая мощная, чисто мужская энергия, что мне снова стало трудно дышать, но теперь уже не от страха.

— Скажи, что ты делала в том баре одна, в такой час? — спросил он, и в его тоне не было допроса, лишь искреннее любопытство и неподдельная забота.

Отговорка про подругу вертелась на языке сама собой.

— Ждала подругу, она не пришла.

Но когда я открыла рот, произнеся эту фразу, я встретилась с его взглядом. Глубоким, проницательным. Он смотрел на меня так, будто видел насквозь, будто знал, что я вру. И врать ему не захотелось. Совсем. Рядом с ним, в этой тихой, безопасной комнате, я почувствовала странное, щемящее желание быть честной. С ним.

— Вы мне не верите, — констатировала я тихо.

Он усмехнулся, и вокруг его глаз легли лучики морщинок.

— В то, что такая девушка, как ты, будет в таком месте ждать подругу, которая в итоге не пришла? Нет, не верю. Но это твоё дело. Не хочешь говорить — не нужно.

Его слова стали тем последним толчком, который заставил меня сбросить оковы осторожности. Он спас меня, привёз к себе, не воспользовался беспомощностью, а теперь ещё и давал право молчать. Эта благородная щедрость растрогала меня до глубины души.

— Нет, я… я скажу правду, — выдохнула я. — Просто это так… глупо.

Я замолчала, собираясь с мыслями. Он не торопил меня, просто сидел и ждал, и его терпение было красноречивее любых слов.

— Это кафе… вернее, тот бар… — я начала, с трудом подбирая слова. — Раньше оно принадлежало моему отцу. Он был русским, а мама — местной. Они его вместе открыли, это было их общее дело. Не кафе, а… наша семейная обитель.

Я рискнула взглянуть на него. Он слушал, внимательно, не перебивая, и его глаза были прикованы к моему лицу.

— Там всегда пахло свежей выпечкой и кофе, — продолжила я, и голос мой окреп, наполняясь тёплыми воспоминаниями. — Мама рисовала эскизы за угловым столиком, а папа разливал гостям свой фирменный капучино с корицей. А я делала уроки там же, и все посетители меня знали и подкармливали круассанами. Они знали, что я могу их брать и так, ведь я дочка владельца, но все равно угощали меня.

Я замолчала, глотая подступившие слезы. Боль утраты была все такой же острой.

— Потом их не стало. Автокатастрофа. А кафе… кафе пришлось продать. Новые владельцы и сделали там этот… бар.

— Я помню то кафе, — вдруг тихо сказал он. — «Лаванда», да? На вывеске была ветка лаванды. Я бывал там пару раз. Уютное было место.

Его слова стали неожиданным бальзамом на душу. Кто-то ещё помнил. Кто-то ещё знал, что оно существовало.

— Да, — прошептала я, и губы сами потянулись в улыбке. — «Лаванда».

— Почему именно сегодня? — спросил он мягко. — Что заставило тебя пойти туда одной ночью?

И я выложила ему всю правду. Всю свою глупую, отчаянную, сентиментальную тоску. Рассказала про нашу семейную традицию — праздновать там каждый мой день рождения. Про торт «Красный бархат», который папа всегда заказывал специально для меня. Про то, что неделю назад мне исполнилось восемнадцать. Первый день рождения без них. И про то, что тётя, у которой я теперь живу, запрещала мне туда идти, хоть я и просила её. Она говорила, что все понимает, но это теперь совсем не то место и приличной девушке там не место.

А я… я просто хотела в последний раз побывать в том месте, которое когда-то было моим домом. Попрощаться. Пусть даже там теперь другое заведение, другие люди, другие запахи. Хотела почувствовать связь с ними, с родителями, хотя бы через асфальт под ногами, через стены, которые помнили их смех.

Глава 5. Первый поцелуй

Оксана

— Я понимаю, что это, наверное, глупо и неразумно, — закончила я, снова опуская глаза. — Сама напросилась на неприятности.

Он не ответил сразу. Тишина в комнате стала густой, насыщенной. Потом я услышала, как он сдвинулся с места. Он приблизился ко мне, и его палец коснулся моей щеки, смахнув одну-единственную предательскую слезу, которая все же вырвалась и покатилась вниз.

От его прикосновения по моей коже пробежали тысячи искр. Все внутри меня замерло, а потом забилось в бешеном ритме. Я подняла на него глаза, и он не отвёл руку, его ладонь теперь лежала на моей щеке, а большой палец медленно, почти задумчиво проводил по линии скулы.

— Это не глупо, — произнёс он тихо, и его голос гремел в тишине, как отдалённый раскат грома. — Это очень смело. И очень верно. Помнить. Чтить. Искать свою связь. Это самая сильная черта характера, какая только может быть. Сильнее любой осторожности.

В его словах не было ни капли снисхождения или жалости. Было уважение. Понимание.

— Спасибо, — смогла выдохнуть я. — Спасибо, что… поняли.

— Как тебя зовут? — спросил он вдруг.

— Оксана, — представилась я в ответ.

— Оксана, — повторил он, и моё имя в его устах зазвучало как редкая, прекрасная мелодия. — Твоё сердце, твоя преданность — это дар. Не позволяй никому убедить тебя в обратном. И уж тем более не называй это глупостью.

Мы смотрели друг на друга, и время словно остановилось. Он был таким непохожим на всех парней, которых я видела. В его властности не было насилия, в его силе — агрессии. Он был как скала, о которую разбиваются штормовые волны, но в которой таятся глубокие пещеры. Он был мужчиной. С большой буквы. Таким, о которых, казалось, уже не пишут в книгах и не снимают в фильмах. Таким, каким был и мой отец.

Мы разговаривали ещё долго. Потеряли счёт времени. Говорили обо всем и ни о чем. Он рассказывал о своём деле — что он сейчас занимается восстановлением компании своего отца, вместе с братом. Говорил о том, как он любит эти горы, что окружали наш большой недогородок, как любил ездить на коне на рассвете, когда мир ещё спит и принадлежит только ему. Я рассказывала о маминых картинах, о папиных шутках, о своих мечтах — поступить в университет, изучать языки, увидеть мир, который они так любили. И что, это возможно так и останется мечтой, но я все ещё верю, что смогу.

Мы открывались друг другу, как книги с самой увлекательной историей, и каждая прочитанная страница манила и завораживала ещё больше. Мы находили общие черты, общие мысли, общее понимание жизни. Я ловила его на том, что замечала каждую его эмоцию — как загораются его глаза, когда он говорит о деле, которому предан, как мягче становится линия губ, когда он смотрит на меня. И я чувствовала, как он видит меня. Не испуганную девочку, не подростка, а женщину. Со своей болью, своей силой.

Притяжение между нами нарастало с каждым вздохом, становясь почти осязаемым, подобно электрическому разряду, бегущему по коже. Слова оказались ненужны, предательски грубы и неуклюжи. Мы говорили взглядами — томными, полными тайных обещаний. Его чёрные, бездонные глаза изучали малейшую чёрточку моего лица, задерживались на губах, и в их глубине пылало то же нетерпеливое, жгучее желание, что пульсировало и во мне, сметая все преграды.

Наступила пауза — долгая, звенящая, многозначительная. Мы просто сидели, погруженные в мягкий свет лампы в его гостиной, и воздух между нами стал густым, сладким, как патока. Он медленно, давая мне время отстраниться, приблизил своё лицо к моему. Я видела каждую чёрточку его лица — густые ресницы, отбрасывающие тени на скулы, непокорную прядь непослушных волос на лбу, решительную линию бровей. Я чувствовала его дыхание на своих губах. Теплое, ровное.

Я не отстранилась. Я закрыла глаза и сама сделала этот последний, сокрушительный шаг навстречу.

Его поцелуй был не таким, каким я его представляла. Вопреки его силе и властности, всей его мужественной природе, он был бесконечно нежным, почти робким. Он просто прикоснулся к моим губам своими, мягко, бережно, будто боясь спугнуть или сломать. Это было одновременно и вопрошание, и утверждение; и обещание, и его свершение.

Это был мой первый поцелуй.

И в нем не было ни капли юношеской неопытности или жадности. В нем была вся мощь зрелого мужчины, который умеет сдерживать свою страсть, чтобы подарить женщине нежность.

Я ответила ему, слегка приоткрыв губы, и его руки обвили мою талию, притягивая меня ближе. И тогда мир взорвался. Остались только я и он. Всё остальное — комната, время, законы и условности — расплылось, исчезло, превратилось в пыль.

Весь мир теперь умещался в жаре его губ. В опьяняющем, дурманящем запахе его кожи — свежем, с терпкими нотами дыма, кожи и чего-то древесного, глубокого, что сводило с ума. В испепеляющем огне чувств, и в железной хватке его рук, которые держали меня так, будто я была самой желанной, хрупкой и бесценной драгоценностью.

В тот миг не существовало ни тёти Амины, ни правил, ни прошлого, ни пугающего будущего. Были только мы.

И вселенная, затаив дыхание, остановила свой бег, подарив нам эту короткую, бесконечно совершенную вечность.

Воспоминание таяло, как мираж. Тепло его губ сменилось ледяным холодом оконного стекла. Я открыла глаза. Все та же комната. Все та же ночь за окном. Все тот же приговор, вынесенный Тимуром.

Слезы, наконец, хлынули из моих глаз, беззвучные и горькие. Он был братом Тимура. Алан. Теперь я знала его имя. И он молчал. Он видел, как его брат объявлял меня своей собственностью, и он молчал.

Боль от этого предательства была острее и страшнее, чем ужас от слов Тимура. Потому что в ту ночь, в том доме, мне показалось, что я обрела нечто настоящее. А оказалось — это было всего лишь мимолётное утешение от красивого незнакомца, которое он с лёгкостью забыл.

Глава 6. Запретное признание

Оксана

Сваты уехали. Все решено. Моя судьба была обговорена, оценена и продана без моего участия, словно я была вещью на базаре, а не человеком.

В доме воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов в гостиной. Я слышала приглушённые голоса внизу — тётя Амина и Лаура. Их шёпот казался мне заговором, участницей которого я стала против своей воли. Я ждала, затаив дыхание, чего? Чуда? Что дверь распахнётся, и тётя скажет, что это была лишь жестокая шутка? Но знала, что этого не произойдёт.

И тут шаги на лестнице. Тяжёлые, уверенные, мужские. Не лёгкая поступь Лауры и не шаркающий шаг тёти. Сердце упало в пятки, замерло, а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Он не уехал со сватами? Он поднимался ко мне...

Дверь отворилась без стука. Тимур стоял на пороге, заполняя собой все пространство. Его мощная фигура казалась еще больше в тесной комнатке под крышей. Он окинул взглядом мою скромную обитель — кровать с кружевным покрывалом, книжную полку, старый комод, и на его лице появилась усмешка, словно он оценивал свои новые владения и находил их смехотворными, но милыми.

— Ну вот, — произнес он, и его голос, низкий и властный, гулко отозвался в тишине. — Остались одни. Как и положено жениху и невесте.

Он сделал шаг внутрь, и я инстинктивно отпрянула к окну, прижимаясь спиной к холодному стеклу. Запах его дорогого парфюма, тяжелый и терпкий, ударил мне в нос, смешиваясь с привычным запахом старого дома и вызывая тошноту.

— Не бойся меня, Оксана, — он приблизился, его взгляд скользил по мне, изучающий, присваивающий. — Скоро мы станем мужем и женой. Мне не безразлично, что ты чувствуешь.

Он был так близко, что я видела каждую пору на его лице, каждый жесткий волосок в его ухоженной бороде. Его глаза, темные и пронзительные, не отпускали меня.

— Я знаю, это неожиданно для тебя. Но поверь, я способен оценить такую жемчужину, как ты. Твоя тётя пыталась отговорить меня, специально говорила о тебе как о проблеме, о дикарке. Но я вижу в тебе огонь. А огонь можно направить в нужное русло. Сделать его своим союзником.

Он протянул руку, собираясь коснуться моей щеки. Я замерла, не в силах пошевелиться, парализованная страхом и отвращением. Его пальцы были всего в сантиметре от моей кожи, когда он продолжил, и его голос стал тише, интимнее, но от этого еще более опасным.