Похоже, я попала 5

Иван, однако, тут же вскочил на ноги, будто и не заметил удара. Он снова зарычал, и с его клыков на пол закапала слюна, смешанная с кровью. Не раздумывая, он опять бросился в атаку.

Началась жуткая драка.

Иван дрался как дикий, бешеный зверь. Он не думал, он действовал на одних инстинктах. Его атаки были яростными, быстрыми, непредсказуемыми. Он кидался на Добрыню, бил когтями, пытался вцепиться зубами в горло, уворачивался и нападал со спины. Его ярость была живой, горячей, она выплёскивалась наружу с каждым движением.

А Добрыня был машиной. Каждый шаг выверен, каждый удар меча точен и смертелен. Он почти не уворачивался, а просто блокировал удары Ивана, будто отмахивался от назойливой мухи. Его механические руки и ноги двигались с пугающей скоростью и силой. Он не чувствовал ни боли, ни страха. Только холодный, бездушный расчёт.

Когти Ивана со скрежетом прошлись по стальной перчатке Добрыни, оставляя на ней глубокие царапины, но не причиняя никакого вреда. В ответ богатырь нанёс короткий, точный удар рукоятью меча. Иван снова отлетел в сторону, на этот раз с коротким, болезненным взвизгом.

– Ната! – донёсся до меня отчаянный крик Дмитрия откуда-то из гущи боя. – Чего застыла?! Беги к трону!

Я будто очнулась от дурного сна. Пока эти двое были заняты друг другом, у меня появился шанс.

Я снова побежала. Апатия, которая сочилась от трона, опять навалилась на меня, но теперь к ней примешивался дикий, животный страх за Ивана. Я видела, как Добрыня снова и снова отшвыривает его, как блестит его меч, оставляя на серой шерсти оборотня всё новые и новые раны. Шерсть намокла от крови и слиплась. Но Иван не отступал. Он снова и снова бросался на эту непробиваемую стену из стали и мяса, рыча и скалясь. Он дрался уже не за победу, а за время.

Я была уже в двух шагах от цели. Трон нависал надо мной, огромный, чёрный, холодный. Я чувствовала, как его мёртвая энергия лезет мне в голову, обещая покой, тишину и забвение.

Добрыня, кажется, понял, что я задумала. Он с силой пнул Ивана ногой, отбрасывая его прямо под ноги дерущимся наёмникам, и резко развернулся ко мне. На его лице больше не было усмешки. Только холодная, безразличная решимость машины.

– Я же сказал, – пророкотал он, занося свой огромный меч, – сначала мы поговорим.

За его спиной раздался отчаянный, полный боли и ярости вой. Иван, весь в крови, снова вскочил на ноги и в последнем, самоубийственном прыжке вцепился мёртвой хваткой в механическую руку Добрыни. Прямо в тот самый шипящий поршень на его плече.

Раздался оглушительный треск. Механизм с фонтаном искр и пара разлетелся на мелкие кусочки. Рука Добрыни безвольно повисла вдоль тела. Он взревел от боли. Кажется, впервые за весь бой богатырь почувствовал хоть что-то.

Путь был свободен.

Я больше не ждала ни секунды. Собрав всю свою силу, всю злость, всю ненависть к этой мёртвой тишине и всю благодарность к Ивану, я занесла руку и с громким криком, в котором выплеснулось всё, ударила ладонью по резному подлокотнику проклятого трона.

Глава 8

Моя ладонь с глухим, тяжёлым шлепком опустилась на резной подлокотник. И мир погрузился в тишину. Словно кто-то нажал на кнопку «без звука» на гигантском пульте. Яростный рык Ивана, звон мечей, хрипы раненых – всё исчезло в одно мгновение. В след за тишиной пришёл холод.

Не тот мороз, что щиплете щёки зимой в Вересково. Это был холод абсолютной пустоты. Он ворвался в зал, промораживая воздух до хруста. Холод вцепился в мою руку тысячей ледяных игл, пополз вверх по венам, превращая кровь в тягучую субстанцию. Я чувствовала, как он подбирается к сердцу, чтобы остановить его навсегда.

Но холод был лишь прелюдией. Самым страшным оказалась пустота, которая шагала следом за ним, поглощая жизненную энергию.

Трон не просто пил мою силу, он выедал меня изнутри. Он тянул воспоминания, чувства, саму мою личность.

На одно жуткое мгновение я забыла, как пахнет мокрый асфальт в Москве после летней грозы. Забыла рецепты отваров. Забыла, как хмурится Фёдор, когда я лезу в драку. Лицо мамы расплылось в тумане и начало таять.

Пустота шептала ласково и вкрадчиво, прямо в мозг. Она обещала покой и говорила, что бороться глупо. Зачем страдать? Зачем бояться? Нет ничего слаще, чем просто сдаться. Стать ничем. Перестать чувствовать боль, страх, любовь и ненависть. Просто перестать существовать.

И тут меня осенило. Словно молния сверкнула в темноте.

Этот трон не сердце зла, а банальная воронка, через которую сила этого Молчуна утекает в наш мир, высасывая из него краски и превращая людей в послушных кукол.

Первая мысль была разнести этот проклятый стул в щепки. Превратить в труху, как я делала с железными тварями Князя. Но интуиция, или та самая «дикая ведьма» внутри меня одёрнула. Не поможет. Разбив воронку, я не заткну океан. Вода просто хлынет через край.

Нужно действовать от обратного.

Если он пустота и вакуум, то я стану давлением. Я наполню его силой, какой он не видео, до сегодняшнего дня.

Я стиснула зубы и с размаху опустила на холодное, мёртвое дерево вторую ладонь. Всё. Обратного пути нет.

Я зажмурилась и перестала сопротивляться. Позволив этому могильному холоду течь в меня, а сама, собрав всю свою волю, всю свою жизненную силу в один упрямый, горячий комок, толкнула его наружу. Прямо в ненасытную глотку трона.

– На, подавись! – мысленно рявкнула я.

Сначала я влила в него свою злость. Чистую, концентрированную ярость. Злость на холёного Добрыню, на самодовольного Железного Князя, на этих улыбающихся истуканов, которые отнимали у людей право быть «живыми».

Потом пошёл страх. Липкий, дрожащий, холодный страх за Фёдора, который сейчас бился где-то там, в тишине. За хитрого Дмитрия. За Ивана, который умирал за моей спиной, выигрывая для меня драгоценные секунды.

Следом я швырнула свою надежду. Дурацкую, упрямую надежду на то, что мы выживем. Что мы победим, вернёмся в наше болотистое Вересково, и Аглая снова будет ворчать, что я пересушила зверобой.

В голове взорвалась паника.

– Ната! Ты что творишь?! – визжал Шишок так, что у меня заболели виски. Его голосок сорвался на ультразвук, как у придавленного дверью мышонка. – Сдурела?! Оно же тебя сейчас высосет, как лимонад через трубочку! Брось каку! Выплюнь! Бежим отсюда, дурная! Я согласен даже на диету без орехов, честно! Только уходим!

– Заткнись, Шиш, – беззвучно ответила я, не разжимая губ. – Сейчас мы его накормим. До отвала.

Я перестала перебирать чувства и эмоции и начала вливать в мёртвое дерево всё подряд. Весь хаос, из которого состоит жизнь.

Шум Ленинского проспекта в час пик. Вкус первого глотка утреннего кофе, обжигающего язык. Ощущение мягкой прохладной травы под босыми ногами. Мамин смех, когда папа рассказывал старый анекдот.

Я вспомнила запах нашего леса после дождя – прелый лист, грибница и озон. Вспомнила, как Фёдор молча, без лишних слов, протягивал мне кружку с горячим сбитнем, когда меня трясло от холода. Как Дмитрий, этот невыносимый пижон, подарил мне коня и подмигнул так, что хотелось его стукнуть. Как мы с Иваном продирались через серую атмосферу Нави и выбрались оттуда, грязные, но счастливые.

Боль разбитой коленки в детстве. Горечь первой обиды. Сладость поцелуя. Отчаяние. Восторг. Смех сквозь слёзы.

Я швыряла в эту чёрную дыру всё, что у меня было. Я не пыталась её разрушить. Я пыталась её переполнить жизнью так, чтобы она захлебнулась.

Трон пожирал. Жадно и ненасытно. Казалось, у этой бездны нет дна. У меня потемнело в глазах, колени подогнулись, превратившись в желе. Я чувствовала, как утекаю и становясь прозрачной.

Но я не сдавалась.

И вдруг трон дрогнул.

Сначала это была едва заметная дрожь, будто внутри дерева забилась жилка. Холод, вгрызавшийся в мои руки, ослаб. Пустота поперхнулась.

Я вцепилась в подлокотники мёртвой хваткой, чувствуя, как под моими ладонями чёрное, ледяное дерево начинает теплеть. Оно нагревалось, как асфальт на солнце.

– Давай, Ната! Жми! – голос Шишка изменился мгновенно. Паника испарилась, сменившись бешеным, хулиганским азартом. – Гони эту заразу! Покажи ей, где раки зимуют! Влей в неё всё! Расскажи про пирожки с капустой! Про баню! Про то, как мы у Яги печку разнесли! Пусть подавится нашей суетой!

Я собрала последние крохи сил. И влила в трон самое простое.

Ритм жизни.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Упрямое, настойчивое биение живого сердца. И трон закричал.

Зал пронзил беззвучный вопль чистой агонии. Ментальный удар был такой силы, что у меня из носа пошла кровь.

Трон перестал быть чёрным. По его гладкой, полированной поверхности, как молнии в грозу, побежали сияющие трещины. Ослепительно-белые, золотые, ядовито-зелёные – они вспыхивали всеми цветами радуги и красками безумного живого мира.

Трон завибрировал, пол под ногами затрясся. С потолка посыпалась штукатурка, пыль затанцевала в лучах света.

Сила Молчуна – мёртвая статика, и моя «дикая сила» – живой хаос столкнулись внутри деревяшки. Это была встреча материи и антиматерии.

Дерево начало светиться. Неровным, пульсирующим светом, который становился невыносимо ярким. Он залил собой весь зал, выжигая тени, заставляя сражающихся замереть и закрыть лица руками. В этом свете не было ни добра, ни зла. В нём была только жизнь – грубая, необузданная, которая яростно заполняла собой всё пространство.

Я поняла, что сейчас упаду. Но я не убирала рук, вливая в это чудовище последние капли себя.

Всё замерло. Фёдор с занесённым топором, наёмники с мечами, даже раненый Иван, вцепившийся в руку Добрыни, – все смотрели на ослепительное чудо в центре зала.

Я знала, что это конец. Я его сломала. Или починила? Чёрт его разберёт, как работает эта магия.

* * *

Я висела на подлокотниках, как тряпичная кукла. Голова кружилась так, будто меня раскрутили на карусели и резко остановили. Перед глазами плыли разноцветные пятна, к горлу подкатывала тошнота. Только ослиное упрямство не давало мне сползти на пол.

Трон подо мной бился в конвульсиях. Его трясло и колотило, как больного в лихорадке.

И весь дворец, казалось, решил составить ему компанию.

Сначала по полу пробежал низкий, утробный гул, будто огромный зверь проснулся в подвале. Потом гул перерос в протяжный, тоскливый вой стен. Камень стонал. Огромные люстры под потолком зазвенели хрустальными подвесками, выбивая тревожную дробь. Казалось, дворец сейчас просто сложится, как карточный домик.

Я чувствовала панику внутри трона. Та пустота, что жила в нём, больше не хотела питаться энергией. Она хотела бежать. Спрятаться от того бурного потока жизни, которым я её накачала. Мои эмоции для неё были как кислота.

Раздался сухой, оглушительный треск, похожий на выстрел. Трон раскололся. Прямо по центру спинки побежала глубокая чёрная трещина. И из неё хлынула тьма.

Это был не дым и не туман. Это была густая, жирная чернота, похожая на смолу. Она вырывалась из сломанного дерева, клубилась и собиралась в воздухе в безобразный ком.

Сгусток абсолютного отчаяния уплотнялся, обретая форму… Форму вечно меняющегося, дрожащего облака.

Меня прошиб холодный пот. Я поняла, кто это.

Молчун. Третий братец-Горыныч. В своём истинном, «прекрасном» обличье.

В зале повисла такая тишина, что было слышно, как капает кровь на пол. Даже Добрыня, который секунду назад пытался стряхнуть с себя полумёртвого волка, застыл с открытым ртом, забыв про боль.

Тень над троном сжалась, втягивая в себя остатки магии умирающего артефакта. А потом она издала звук. Первый и последний звук в своей жизни.

Я никогда не слышала ничего страшнее. Это был не крик. Это был звук, которым кричит само пространство, когда его рвут на части.

Скрежет железа по стеклу, усиленный в миллион раз. В нём была боль тишины. Ужас вечного одиночества, в которое ворвалась толпа.

– А-а-а! – я не выдержала.

Руки сами разжались, и я мешком свалилась на пол, зажимая уши ладонями. Бесполезно. Крик сверлил голову, проникал прямо в сознание, выворачивая душу наизнанку. Зубы заныли, кости завибрировали. Вокруг творился ад.

Закалённые головорезы, не боявшиеся смерти, падали на колени, роняли оружие и выли, хватаясь за головы. Фёдор согнулся пополам, уткнувшись лбом в пол, его лицо перекосило. Дмитрий, всегда такой собранный, просто упал и катался по плитам, пытаясь закрыться от звука. Иван разжал челюсти и заскулил тонко, жалобно, по-собачьи.

Крик выплеснулся из зала. Я чувствовала, как волна звука несётся по коридорам, выбивая стёкла, как вырывается на улицы ночной столицы.

И там, внизу, случилось невозможное. Люди-куклы, идеальные, улыбающиеся марионетки, вдруг остановились. Женщина, подметавшая улицу, выронила метлу. Стражник пошатнулся. С их лиц сползли приклеенные блаженные улыбки. На долю секунды в их пустых глазах вспыхнул настоящий, живой, животный ужас.

Крик Молчуна разбудил их. Кошмар оказался лучшим «будильником», чем сладкая ложь.

А потом звук оборвался. Так же резко, как если бы перерезали провод.

Трон вспыхнул и мгновенно почернел, превратившись в уродливую груду углей. От него потянуло едким, химическим дымком горелой магии. Всё. Сердце тьмы остановилось.

Но в воздухе, под самым потолком, металась тень.

Теперь она была жалкой, не больше человека. Она больше не давила на психику своей мощью. Она напоминала перепуганную летучую мышь, которая в панике тыкалась в стены, ища выход, которого не было.

Главный враг был повержен, его трон разрушен. Но его призрак – жалкий, напуганный сгусток тьмы всё ещё был здесь.

Я с трудом приподнялась на локте, глядя на мечущуюся тень. В ушах звенело, руки тряслись. И что нам теперь делать с этой «летучей мышью», я не имела ни малейшего понятия.

Глава 9

В ушах звенело так, словно внутри черепной коробки кто-то старательно бил в церковный колокол. Я лежала щекой на ледяном каменном полу, чувствуя, как к лицу прилипает каменная крошка. Каждая косточка ныла, будто по мне проехалась перегруженная телега, а потом, для верности, ещё и сплясала на рёбрах.

С огромным трудом, скрипя зубами, я заставила себя приоткрыть веки. Сначала мир плыл мутными пятнами, но потом резкость навелась, и картина, представшая передо мной, заставила похолодеть.

Некогда прекрасный тронный зал превратился в декорации к фильму ужасов. Повсюду вперемешку валялись тела наёмников в чешуйчатых доспехах и наших людей. Пахло палёной шерстью и медным привкусом крови. Кто-то тихо, жалобно стонал, кто-то лежал пугающе неподвижно, раскинув руки. Мои друзья приходили в себя после того чудовищного ментального крика, который едва не превратил наши мозги в кашу.

Фёдор стоял на коленях, тяжело опираясь на рукоять топора, словно тот был единственной опорой, удерживающей землю от падения. Его широкая грудь вздымалась со свистом, рубаха на спине лопнула. Дмитрий сидел у резной колонны, бессильно откинув голову. Его лицо, обычно такое живое и насмешливое, сейчас напоминало маску из белой глины, а бархатный камзол, предмет его гордости, превратился в грязную тряпку. Он машинально пытался стряхнуть пыль с рукава, но пальцы его не слушались.

А под самым потолком, в густых тенях сводов, металась она. Тень.

Но теперь она не казалась всемогущей и ужасной. Лишённая своего сердца, проклятого трона, который я всё-таки умудрилась разнести в щепки, сущность превратилась в то, чем была на самом деле: в жалкий сгусток страха и концентрированного отчаяния. Она больше не давила на виски чугунным прессом, не высасывала волю. Она тупо, по-звериному паниковала. Словно слепая летучая мышь, попавшая на свет, билась о стены отчаянно ища выход из этой каменной ловушки. Она искала спасительную, привычную ей мёртвую тишину и темноту, но везде натыкалась на свет и жизнь.

Добрыня, этот самодовольный предатель, валялся кулем недалеко от обломков трона. Его хвалёная механическая рука была вырвана с мясом, торчали лишь жалкие обломки блестящих трубок, пружин и шестерёнок, из которых сочилось чёрное масло. Он был жив, дышал хрипло и неровно, но смотрел на мечущуюся под потолком тень с таким же первобытным ужасом, как и все остальные. Его бог, его могущественный покровитель, ради которого он продал душу, оказался всего лишь испуганным призраком, загнанным в угол.

И тут я увидела Ивана.

Он был в человеческом обличие и медленно поднимался с колен. Весь в крови, своей и чужой, густая серая шерсть на его плечах слиплась коркой. Он был страшен. Реально страшен, как оживший кошмар из древних легенд. Но в его жёлтых, нечеловеческих глазах не было ни боли, ни усталости. Только холодная, ледяная сосредоточенность хищника, который наконец-то, спустя годы, загнал свою главную добычу в тупик.

Он смотрел не на Добрыню, не на поверженных врагов. Он не видел нас. Он смотрел только наверх. На тень. На ту самую тварь, что отняла у него дом, семью, человеческий облик и саму душу. Вся его боль, вся его многолетняя ярость и отчаяние бессонных ночей – всё это сейчас сфокусировалось в одной точке.

Он не стал ждать и уж тем более произносить пафосных речей.

Князь снова зарычал, но на этот раз в звуке не было безумия проклятого. Это был низкий, вибрирующий рык, от которого задрожали стёкла в высоких окнах. Боевой клич воина, идущего в свою последнюю, решающую атаку, после которой либо победа, либо смерть.

Его тело начало меняться прямо у меня на глазах. Я услышала тошнотворный, мокрый хруст костей. Иван раздавался в плечах, рубаха окончательно треснула и опала лоскутами. Мышцы бугрились под кожей, перекатывались, как живые камни. Он превращался в огромное, чудовищное создание, сотканное из чистой ярости и магии. Одним невероятно мощным толчком, оставив на мраморе глубокие борозды от когтей, он взмыл в воздух. Прямо к потолку. Туда, где в панике металась тень. Это казалось невозможным, нарушало все законы физики, которые я знала. Как физическое тело могло допрыгнуть так высоко? Как оно могло коснуться бесплотного призрака? Но когти и зубы Ивана были не просто костью. Они были напитаны его проклятьем, его ненавистью. Они были созданы самой магией, чтобы рвать именно такую нематериальную дрянь.

Он вцепился в тень на лету.

Не было ни крика, ни визга. Просто глухой, рвущийся звук, будто кто-то с силой раздирает на части мокрую тряпку. Когти Ивана вонзились в бесформенную тёмную субстанцию, и та затрепетала, пытаясь вырваться, меняя формы, пытаясь стать то дымом, то слизью. Но хватка волка была мёртвой.

Он рвал её на части с животной, первобытной жестокостью. Тень почти не сопротивлялась. Она лишь слабела и таяла под его натиском.

Иван тяжело приземлился на все четыре лапы, грациозно спружинив, и в его зубах был зажат последний, самый крупный клок тьмы. Он яростно, по-собачьи мотнул головой, и этот последний ошмёток души Молчуна, с тихим, едва слышным вздохом растворился в воздухе, не оставив после себя даже пепла. Всё.

Иван, всё ещё в своём жутком волчьем обличье, стоял посреди зала, там, где только что исчез его главный враг. Он тяжело дышал, а с клыков на белый мрамор капала тёмная, густая, почти чёрная субстанция. Он медленно поднял огромную голову и посмотрел прямо на меня. И в его жёлтых глазах я впервые за всё время знакомства не увидела ни ярости, ни боли.

Только бесконечную, всепоглощающую усталость. Такую, от которой хочется лечь и умереть. Битва за дворец была окончена.

* * *

Воздух в тронном зале вдруг стал плотным и вязким, как остывший кисель. Тишина звенела так сильно, что закладывало уши. Только что здесь, на этом самом месте, был Молчун – один из Горынычей, отвратительный в своей сути. А теперь от него осталась лишь горстка странной серой пыли, которая медленно кружилась в солнечных лучах, падавших из высоких стрельчатых окон.

«Ната… – тоненько пискнул у меня в голове Шишок. – Мы… мы что, победили? Или нас уже съели, и это рай? Если рай, то почему тут так воняет палёными тряпками?»

Я не ответила. У меня просто не было сил даже на мысленный пинок фамильяру. Ноги стали ватными, колени дрожали, а в голове гудел трансформатор. Я тупо, не мигая, смотрела на трон, где всё это время сидел настоящий Царь-батюшка. На его лице застыла блаженная, почти идиотская улыбка, с какой обычно смотрят на любимого внука или на миску с пельменями. Вокруг него, в таких же неестественных, театральных позах, застыли бояре, стражники, нарядные придворные дамы в кокошниках. И все улыбались. Одинаково пусто, но счастливо. От этого зрелища к горлу подкатила тошнота.