Тайный роман

Рина Солт

Тайный роман

Цифровые тени

Комната хранила тишину, как склеп. Не ту благородную, мраморную тишину библиотек Уинтерхолма, а густую, спёртую, пахнущую пылью, затхлым деревом и дешёвым ароматизатором «Свежесть альпийских лугов», который Тея воткнула в розетку два месяца назад и теперь он выдавал на гора нота синтетической лаванды, смешанной с отчаянием. Воздух в «Карлайл-Хаусе» не циркулировал. Он застаивался, пропитываясь запахами чужих жизней: вчерашней лапшой быстрого приготовления, перегоревшим пластиком зарядок, потом бессонных ночей. Тея сидела, поджав ноги, на кровати с продавленным пружинами матрасом. Ноутбук, горячий, как живое существо, пожирал последние проценты батареи, отбрасывая на её бледное лицо синеватый, призрачный отсвет. За окном, за мутным стеклом, за которым виднелась лишь кирпичная стена соседнего корпуса, царила кромешная тьма. Три часа ночи. Время, когда реальность размывалась, а внутренние демоны обретали плоть и голос.

Её пальцы, холодные даже в душном помещении, порхали над клавиатурой. Не печатали. Зависали. Касались клавиш, как раскалённого металла. На экране горело единственное окно браузера, свёрнутое до размеров конверта. Тёмно-синий фон, строгий шрифт без засечек. Никаких аватарок. Никаких имён. Только логины: **Эль** и **Х**.

Она была Эль. Призрак. Тень, питаемая болью.

Сообщение Х висело в чате уже двадцать минут. Оно состояло из одной строчки, но Тея перечитывала её снова и снова, словно пытаясь расшифровать скрытый код, вскрыть вены текста и добраться до сути.

**Х:** Твой страх – не слабость. Это самый точный сейсмограф. Он трясётся не просто так. Он указывает на эпицентр. Ты боишься подойти ближе?

Она втянула воздух, и он обжёг лёгкие ледяной плесенью. Пальцы наконец опустились на клавиши. Звук кликов был невыносимо громким в тишине, похожим на щелчки жука, бьющегося о стекло.

**Эль:** Я уже в эпицентре. Я живу в нём. Каждый день просыпаюсь и засыпаю с одной мыслью. Они назвали это несчастным случаем. Случайность. Рок. Волна. Темнота. Но она боялась воды. Она никогда бы не подошла к краю ночью. Никогда.

Отправила. Сердце колотилось где-то в районе горла, учащённо и мелко, как у пойманной птицы. Она ждала. Ожидание было частью ритуала. Мучительной, необходимой. Наблюдала, как в углу экрана мигает индикатор «печатает…». Потом гаснет. Потом загорается снова. Он обдумывал. Он всегда обдумывал. Каждое слово, каждый знак препинания. В этой цифровой пустоте он был богом безмолвия, и его паузы значили больше, чем речи всех профессоров в Хейл-Холле.

**Х:** Люди делают странные вещи в состоянии аффекта. Страх, гнев, отчаяние. Они заставляют нас бежать туда, куда мы никогда не побежим в здравом уме. Ты ищешь логику в месте, где её не было. Ты ищешь злой умысел там, где, возможно, был лишь хаос.

Тея стиснула зубы. По её запястью пробежала судорожная дрожь. Неправда. Она чувствовала эту неправду костями, нутром. Это была не волна. Это была рука.

**Эль:** Было колье. С изумрудом в форме капли. Она надела его в тот вечер. Оно было новое, она не могла им нарадоваться. Его не нашли на теле. Его не нашли вообще. В отчёте сказано: «Не обнаружено». Как может потеряться колье? Как может потеряться изумруд?

Пауза затянулась. Так долго, что Тея уже решила, что связь прервалась, или он просто исчез, растворился в ночи, как и все остальные. Но потом пришёл ответ, длинный, нехарактерный для его обычной лаконичности.

**Х:** Предметы теряются. Их смывает. Их засасывает в ил. Их крадут. В хаосе потери человеческой жизни материальные вещи теряют всякий смысл и вес. Следователи не ищут безделушки. Они ищут причину смерти. А причина, которую удобно принять, всегда проще настоящей. Проще для всех. Для семьи погибшей. Для властей. Для прессы. Для мира, который не хочет знать, как скрипят на самом деле шестерёнки в его механизме.

Она уставилась на слова «для семьи погибшей». В животе ёкнуло, холодной, тошнотворной волной. Его сестра. Он как-то обмолвился, случайно, будто поскользнувшись на льду собственной откровенности. «Я тоже потерял кого-то. Того, кого должен был защитить». Больше ни слова. Но этого было достаточно. Они были двумя ранеными зверями, вылизывающими раны в одной пещере, не видя друг друга в темноте, но чувствуя тепло и дыхание, слыша отзвуки чужой боли.

**Эль:** А если настоящая причина пахнет не морской водой, а деньгами? Большими, старыми, отполированными до зеркального блеска деньгами, которые могут вымыть любые следы? Даже следы колье?

Отправив это, она почувствовала приступ головокружения. Это был самый прямой намёк. Прямой выстрел в тень. Она никогда не писала так открыто. Никогда не произносила вслух, даже в этом шифрованном пространстве, свою главную подозреваемую гипотезу: что кто-то из «золотой молодёжи» Уинтерхолма, из тех, кто вращался в том же кругу, что и её сестра в последние месяцы, мог быть причастен. Что смерть была не случайна, а неудобна. И её устранили.

Индикатор «печатает…» не загорался. Прошла минута. Две. Тишина в чате стала звенящей, физически ощутимой. Она представила его, этого невидимого Х, сидящим где-то в своём пространстве – наверное, огромном, холодном, красивом, – и смотрящим на её сообщение. Что было в его глазах? Раздражение? Презрение? Страх? Или то самое понимание, которого она жаждала и которого боялась больше всего?

Ответ пришёл, когда она уже почти сдалась.

**Х:** Деньги не пахнут. Они кричат. Громко. Так громко, что заглушают всё остальное: совесть, память, даже боль. Но они не могут заглушить тех, кто научился слушать тишину между криками. Ты слышишь это, Эль? Тишину после их крика?

Она закрыла глаза. В ушах стоял гул – собственной крови, гула генератора где-то в подвале, вечного, как шум моря. Она слышала. О, да. Она слышала эту тишину. Она была оглушительной. Ей заполнено было всё её существование вот уже два года.

**Эль:** Я слышу. Она сводит с ума. Иногда мне кажется, что если я докопаюсь до правды, тишина взорвётся таким звуком, что он меня уничтожит.

**Х:** Возможно. А возможно, ты сама станешь этим звуком. Резким, чистым, режущим стекло. Звуком, который невозможно игнорировать. Разве не этого ты хочешь? Не справедливости. Не мести. А просто – чтобы наконец УСЛЫШАЛИ.

Слёзы, внезапные и яростные, подступили к глазам, застилая синеву экрана расплывчатым свечением. Он видел. Видел сквозь экран, сквозь псевдонимы, сквозь её жалкие попытки казаться сильной. Он видел самую сердцевину её ужаса и её желания. Это было почти неприлично. Почти так же интимно, как прикосновение.

**Эль:** Да. Чёрт возьми, да.

Она выдохнула, и это был первый за сегодня честный выдох. В груди, сжатой тисками тревоги, на мгновение расступилось. Появилась щель. И в эту щель хлынуло что-то опасное и сладкое: ощущение, что ты не одна. Что где-то там, в той же самой непроглядной тьме, бредёт другой путник, и он чувствует то же самое. Их тени сливались в цифровом пространстве, создавая иллюзию единого, большего существа, которое было сильнее страха.

**Х:** Тогда продолжай слушать тишину. Записывай, что в ней шевелится. Даже самые призрачные шорохи. Особенно их. И будь осторожна. Те, кто кричит деньгами, ненавидят, когда их слушают.

Предостережение. Но в нём не было патернализма. Не было «остановись». Было «иди, но знай, с чем имеешь дело». Это было уважение. И оно стоило больше, чем вся жалость мира.

**Эль:** Спасибо.

Слово выскользнуло само, наивное, неуместное в этой ядовитой, прекрасной беседе.

Пауза.

**Х:** Не благодари. Мы в одном окопе. Просто стреляем в темноту в надежде, что одна из наших пуль найдёт цель. Или хозяина того самого крика.

**Х:** Мне нужно идти. Воздух здесь стал… тяжёлым.

Его сообщение повисло последним. Он никогда не прощался. Просто исчезал. Как призрак. Тея откинулась на скрипящую спинку кровати. Экран ноутбука погас, погрузив комнату в почти абсолютную темноту. Только слабый отсвет уличного фонаря где-то далеко лежал на потолке жёлтым размытым пятном. Она чувствовала себя одновременно опустошённой и заряженной. Как после сеанса у странного, блестящего психоаналитика, который вместо утешений вскрывал раны скальпелем и говорил: «Смотри. Это и есть ты. Больная, живая».

Её пальцы сами потянулись к цепочке на шее. Тонкой, дешёвой. На ней когда-то висело колье-подвеска, подарок сестры на восемнадцатилетие. Не изумрудное. Стеклянное. Но она носила его, пока застёжка не сломалась. Теперь цепочка была пуста. Как и она сама. Но после разговора с Х пустота… звенела. Наполнялась эхом.

Она встала, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Кирпичная стена напротив была слепой, безглазой. Где-то там, за пределами этого убогого двора-колодца, раскинулся город. Уинтерхолм. С его сияющими башнями, где жили люди вроде тех, кого она подозревала. Где, возможно, в пентхаусе с панорамными окнами, сидел сейчас он, Х, смотря на огни города, ощущая ту же тяжесть в воздухе. Эта мысль была безумной. Но она согревала. Она была её тайной. Единственной собственностью в этом мире, который отнял у неё всё.

Завтра снова лекция по криминальной психологии у доктора Вейла. Снова нужно будет делать вид, что она просто прилежная студентка, а не одержимая, роющаяся в прошлом. Снова ловить на себе косые взгляды тех, кто считал, что место стипендиатки из глубинки – не среди мраморных колонн Хейл-Холла. Но теперь у неё была эта ночь. Этот разговор. Эта цифровая тень, которая казалась реальнее, чем все скульптурные лица в университетских коридорах.

Она не знала, что ровно в этот момент, в двадцати километрах от неё, в апартаментах на верхнем этаже «Башни Меркурий», молодой человек с глазами цвета грозового неба отрывал взгляд от экрана сверхтонкого монитора, встроенного в стеклянный стол. Его пальцы, длинные и изящные, сведённые лёгкой дрожью, сжали виски. На экране горел тот же тёмный интерфейс, последняя фраза «Эль» – «Спасибо» – казалась ему невыносимо яркой, как прожектор, выхватывающий его собственную наготу.

Он встал и подошёл к окну. Весь город лежал у его ног, игрушечный, покорный. Но он смотрел не на огни. Он смотрел в своё отражение в тёмном стекле, на призрак, который жил там. «Колье с изумрудом в форме капли», – прошептал он губами, беззвучно. Холодный мускусный аромат его одеколона смешался с запахом страха – резким, металлическим, знакомым. Он знал это колье. Он держал его в руках. Оно лежало теперь в сейфе, в стене, за его спиной. Его маленькая, ужасная тайна. И теперь какая-то девочка из цифровых теней, называвшая себя Эль, говорила о нём. Искала его.

Он должен был заткнуть её. Заставить замолчать. Любой ценой. Это был единственный логичный ход.

Но вместо ярости или холодного расчёта он чувствовал только странное, изматывающее облегчение. Наконец-то. Наконец-то кто-то ещё знал. Кто-то ещё нёс этот груз. И этот кто-то был таким же сломленным, таким же одиноким в своей правде. Он жаждал её заставить замолчать. И он жаждал услышать её голос снова. Увидеть, какие ещё слова вырвутся из этой раны.

Завтра он пойдёт на лекцию. Не потому что это было нужно. А потому что он знал – она будет там. Стипендиатка Морган. Тихая, замкнутая, с глазами, в которых жила целая вселенная боли. Он видел её раньше, конечно. Но теперь он *увидит*. Впервые.

Он отхлебнул виски из тяжёлого бокала, ощущая, как огонь растекается по груди, не в силах прогнать холод. Их миры, существовавшие до сих пор лишь в виртуальных тенях, начали неотвратимое движение навстречу. Столкновение было вопросом времени. И оно уже дышало ему в затылок тёплым, тревожным ветром с запахом дешёвого ванильного мыла и бумажной пыли.

Каменный свидетель

Воздух в библиотеке особняка Хейл-Холл был другим. Не спёртым, как в общежитии, и не пронизанным сладковатым запахом тления от старых денег, как в профессорских кабинетах. Он был сухим, холодным и звонким, как лёд. Здесь пахло вековой пылью, переплётом из телячьей кожи, химическим составом для консервации бумаги и подземной сыростью, просачивающейся сквозь гранитные стены. Тишина была не пустой, а плотной, наполненной – шелестом страниц, скрипом деревянных стульев, скрежетом собственных мыслей, которые звучали здесь оглушительно громко. Высокие стрельчатые окна пропускали скупой осенний свет, который падал косыми пыльными лучами, выхватывая из полумрака ряды темнеющих корешков и бледные лица склонившихся над фолиантами студентов.

Тея пришла сюда за доказательством. Не за уликой – до улик было ещё далеко, – а за крошечным кирпичиком в стену её уверенности. В архиве старых университетских газет, микрофильмы за 80-е годы. Именно тогда начался расцвет яхт-клуба «Нептун», куда входили отцы нынешней элиты Уинтерхолма. Она искала упоминания. Фотографии. Любые намёки на то, что связи между семьями Вейл, Меррик, Шоу уходили корнями глубже, чем просто деловые партнёрства. Это была работа муравья: кропотливая, однообразная, почти безнадёжная. Но в этом кропотливом движении была своя медитация. Шум мыслей в голове приглушался монотонным жужжанием аппарата для просмотра микрофильмов.

Она сидела в дальнем углу читального зала, за столом, притушенным абажуром старой лампы с зелёным стеклом. Свет был тусклый, жёлтый, вырывающий из тьмы лишь квадрат столешницы и её собственные руки – тонкие, с обкусанными ногтями, нервно перебирающие ручку управления. На экране мелькали размытые чёрно-белые лица, заголовки о студенческих протестах, открытиях новых корпусов. Пока не появилось оно.

Небольшая заметка в колонке светской хроники. «Яхт-клуб «Нептун»: летний сезон открыт». Групповое фото. Мужчины в белых брюках и тёмных пиджаках, с сигарами, смотрящие в камеру с непринуждённым, врождённым превосходством. И среди них – молодой Эдриан Вейл, отец Ксавье. Но не это заставило сердце Теи совершить болезненный, неровный скачок. А женщина рядом с ним. Его жена. Лиана Вейл. На её шее, оттеняемой чёрным бархатом платья, сверкало украшение. Чёткость была ужасной, но форму разглядеть было можно. Капля. Изумрудная капля.

Тея замерла. Воздух вокруг стал вязким, как сироп. Звуки библиотеки отступили, сменившись нарастающим гулом в ушах. Она впилась в экран, пытаясь заставить глаза увидеть больше, вырвать у потёртой плёнки тайну. Это могло быть что угодно. Похожее колье. Мода того времени. Случайность. Но её внутренний сейсмограф, о котором писал Х, затрясся неистово, указывая прямо в эпицентр.

Она резко потянулась к блокноту, чтобы записать дату, номер страницы. Локоть задел стопку книг, которую она принесла для отвода глаз – монографии по судебной психиатрии. Верхняя, тяжёлая, в твёрдом переплёте, соскользнула со стола.

Падение длилось вечность. Тея увидела его в замедленной съёмке: книга, вращаясь, летела костью тёмного паркета, обложкой вверх. На ней золотом было тиснено: «Патология вины: клинические и криминологические аспекты». И она знала – звук будет чудовищным. Грохот разорвёт эту благоговейную тишину, привлечёт взгляды, выставит её на всеобщее обозрение – жалкую, неуклюжую стипендиатку, которая не может справиться даже с книгами.

Книга не ударилась о пол.

Длинные пальцы, бледные на фоне тёмного переплёта, перехватили её в сантиметрах от паркета. Движение было поразительно быстрым, точным и беззвучным. Как удар змеи. Или как движение того, кто привык ловить падающие вещи до того, как они разобьются и наделают шума.

Тея медленно подняла глаза, по руке, которая держала книгу. Рука в рукаве идеально сидящего тёмно-серого пиджака из тонкой шерсти. Запонки из матовкого серебра с каким-то гербом. Продолжала движение вверх: узкое запястье, линия предплечья, плечо. И наконец – лицо.

Ксавье Вейл.

Он стоял рядом со столом, возникнув из ниоткуда, как материализовавшаяся тень. Он не смотрел на неё. Его внимание было приковано к книге в его руке. Он изучал золотой тиснёный заголовок, его губы, полные и чётко очерченные, слегка искривились в едва уловимой гримасе, в которой было что-то от признания и что-то от презрения. Осенний свет из высокого окна падал на него сбоку, выхватывая скулу, резкую линию челюсти, тёмные ресницы. Он пах. Даже на расстоянии она уловила запах. Холодный мускус, дождь на кедровой древесине. И что-то ещё… горьковатое, медицинское. Антисептик. Или яд.

Потом он поднял глаза.

И мир остановился.

Глаза цвета грозового неба, пронзительные, лишённые тепла. Они встретились с её взглядом. И в них не было простого любопытства или вежливого вопрошания «вы уронили?». В них было нечто абсолютное. Полное, леденящее узнавание.

Он смотрел не на Тею Морган, студентку. Он смотрел прямо в Эль. В её цифровую тень, в её ночные исповеди, в её страхи о колье и яхте и деньгах. Он видел всё. Каждую строчку, которую она ему отправляла. Каждую дрожь, которую она пыталась скрыть. Он видел отражение той ночи на воде в глубине её зрачков. И в его собственном взгляде, замороженном и бездонном, она прочитала ответ. Ответ на все свои невысказанные вопросы. Да. Он знал. Он знал о колье. Он знал о яхте. Он знал о крике, который заглушают деньгами. И он знал, что теперь она знает, что он знает.

Ни слова не было сказано. Но в тишине, повисшей между ними, прозвучал грохот громче любого падения книги. Это был звук схлопывающейся ловушки. Звук того, как виртуальная тень обретает плоть, кровь, холодные глаза и запах дорогого одеколона, смешанного с болью.

Он протянул книгу. Механически, почти не глядя, она потянулась, чтобы взять её. Их пальцы коснулись.

Его пальцы были холодными. Сухими. Твёрдыми. Касание длилось менее секунды, но оно прожигало кожу, как лёд. Это было не случайное прикосновение. Это было вторжение. Проверка на прочность. Измерение пульса. И её тело отозвалось немедленно, предательски: по спине пробежали мурашки, кровь ударила в виски, в животе всё сжалось в тугой, болезненный комок, который тут же начал расползаться жидким, постыдным огнём. Lust. Ядовитое, непрошеное, рождённое прямо из страха. Angst, сосущий и тошнотворный, сменился вспышкой животного, неконтролируемого влечения к источнику самой опасности.

Он почувствовал это. Она увидела, как его зрачки, на мгновение сузившиеся при контакте, расширились. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, удивлённое, почти шокированное этой мгновенной, физической реакцией. Он не отдернул руку. Он задержал её, на долю миллисекунды дольше, чем того требовала вежливость, завершая проверку. Считывая её целиком, до последней трепещущей клетки.

Она выхватила книгу, прижала к груди, как щит. Дыхание перехватило. Она пыталась оторвать взгляд, но не могла. Его глаза держали её, как булавка – бабочку.

Он наклонился. Совсем чуть-чуть. Не нарушая дистанцию, но сокращая её до невыносимой. Его губы, казалось, не шевельнулись, когда он прошептал. Звук был таким тихим, что она могла подумать, что это плод её воспалённого сознания. Но нет. Она услышала. Голос был низким, бархатным, лишённым всякой цифровой плоской интонации их чатов. Он был живым, обволакивающим, опасным.

«Патология вины… – произнёс он, и в его голосе звучала ядовитая усмешка. – Интригующий выбор для лёгкого чтения, мисс Морган.»

Он знал её имя. Конечно, знал. Но услышать его из его уст, в этом контексте, было всё равно что получить пощёчину.

Она открыла рот. Ничего. Ни звука. Горло было сжато. Язык прилип к нёбу.

Он выпрямился, его взгляд скользнул по её лицу, по дрожащим рукам, прижимающим книгу, по блокноту с её заметками, лежащему рядом с аппаратом для микрофильмов. Он видел всё. Он всё прочитал.

«Будьте осторожнее, – продолжил он тем же тихим, проникающим в кости тоном. – Книги здесь старые. Бумага хрупкая. Некоторые истории… имеют свойство рассыпаться в пыль при слишком грубом обращении. Или обжигать пальцы тем, кто пытается их сложить заново.»

Это была не забота. Это было предупреждение. Угроза, завёрнутая в идеальную, вежливую форму.

И затем, прежде чем она смогла найти хоть какой-то ответ, хоть тень достоинства, он кивнул. Одним коротким, отстранённым движением головы. Формальность, отданная инвентарю. И повернулся.

Он ушёл так же бесшумно, как и появился. Его фигура растворилась в полумраке между стеллажами, поглощённая тенями, которые, казалось, ждали его возвращения.

Тея стояла, не двигаясь. Книга давила на рёбра. Место, где коснулись его пальцы, пылало. Она смотрела в пустоту, в которую он исчез. В ушах всё ещё звенели его слова. Но громче этого звона была тишина. Та самая тишина между криками, о которой он писал. Она сгустилась вокруг, стала физически осязаемой, вязкой, как смола. Он был здесь. Х был здесь. И он был Ксавье Вейлом. Наследником. Князем тьмы. Той самой силой, которую она подозревала.

И они только что коснулись друг друга. Миры столкнулись. Игла сейсмографа сломалась, упёршись в край шкалы.

Она медленно, как автомат, опустилась на стул. Дыхание вырвалось наконец прерывистой, дрожащей серией вздохов. Она разжала пальцы. На обложке книги, там, где держал он, не осталось и следа. Но на её ладони, на тыльной стороне, будто запечатлелся холод его кожи. Она подняла взгляд на экран микрофильма. Чёрно-белое лицо Лианы Вейл, изумрудная капля на её шее. Теперь у этого колье был страж. И страж этот знал её в лицо.

Война, которая велась в цифровых тенях, только что вышла на физический уровень. И первая битва, безмолвная и длящаяся считанные секунды, была ею проиграна. Он видел её страх. Он чувствовал её дрожь. Он унёс с собой знание о её слабости.

Но он унёс и нечто другое. Ту вспышку в её глазах, когда их пальцы встретились. Ту животную, неконтролируемую реакцию, которую она не смогла скрыть. Они обменялись не только узнаванием. Они обменялись первыми каплями яда. Его – угрозой. Её – неистовым, запретным откликом на саму эту угрозу.

Тея резко выключила аппарат. Извлекла микрофильм. Собрала вещи дрожащими руками. Ей нужно было бежать. Бежать из этой каменной гробницы, которая только что стала свидетелем её разоблачения.

Но по пути к выходу, проходя мимо рядов бесчисленных томов, ей почудилось, что за каждым тёмным проходом между стеллажами стоят его глаза. И наблюдают. И ждут следующего хода.

Каменный свидетель – библиотека – хранил свою тайну. Теперь она была и их общей тайной. А общие тайны, как она начинала понимать кожей, на которую всё ещё лёг холодный отпечаток его прикосновения, связывают мёртвой хваткой. Крепче любых цепей.

Ледяной фронт

Она зашла в чат в первую же ночь после библиотеки. Не сразу – прошло несколько часов леденящего оцепенения, когда она просто сидела на кровати, глядя в стену, ощущая на ладони фантомный холод его прикосновения. Потом включила ноутбук с твёрдым, почти яростным решением. Нужно было говорить. Выяснять. Сорвать с этой встречи маску случайности, вскрыть гнойник. Её пальцы дрожали, когда она вводила пароль на зашифрованный форум.

Окно загрузилось. Тёмно-синий интерфейс, строгие строки. Её логин **Эль** в левом верхнем углу. Список диалогов пуст, кроме одного: **Х (онлайн)**.

Сердце ёкнуло, дико и болезненно. Он был здесь. В той же цифровой пещере, в тот же час. Значит, это не сон. Значит, он тоже не мог спать после того, что произошло. Она набрала первое, что пришло в голову – грубое, прямое, без приветствий.

**Эль:** Это была ты?

Отправила. Индикатор «печатает…» загорелся сразу же, будто он ждал. Ждал этого вопроса. Пульсация троеточия была невыносимой. Оно мигало. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Потом погасло.

Сообщение не пришло.

Она нахмурилась, придвинулась ближе к экрану. Может, связь? Может, он передумал? Она написала снова.

**Эль:** Я тебя видела. В библиотеке. Ты знаешь, о чём я.

Снова мигающий индикатор. Снова тишина. Воздух в комнате стал густым, тяжёлым. Она чувствовала, как по спине ползёт холодная, липкая полоса предчувствия.

**Эль:** Ответь. Чёрт возьми, ответь мне. Мы должны об этом говорить.

Ничего.

Она ударила кулаком по столу. Дешёвый пластик затрещал. Злость, острая и жгучая, сменила страх. Он играет. Играет с ней, как кошка с мышью. Он видел её уязвимость, и теперь дразнит. Она набрала новое сообщение, ядовитое, полное той самой боли, которую он когда-то понимал.

**Эль:** Ты трус. Писатель красивых фраз о тишине между криками, а когда крик становится осязаемым, прячешься за экраном. Я знаю, кто ты. Ксавье Вейл.