Последний семестр страсти

Утро началось с тихого, методичного насилия. Элайза пришла в библиотеку Харрисона в семь тридцать, как всегда, с намерением занять свой стол – тот самый, что стоял у окна в дальнем углу второго этажа, где свет падал под правильным углом и где её никто не беспокоил. Но её стол уже был занят. На столе лежала одна-единственная вещь: тонкая, в тёмно-синем кожаном переплёте папка с инициалами «K.V.», вытисненными серебром. Ни книг, ни ноутбука, ни самого владельца. Только эта папка, лежащая ровно по центру, как флаг, водружённый на завоёванной территории.

Воздух в её лёгких застыл, превратившись в осколки льда. Она обвела взглядом читальный зал. Пусто. Только пыль танцевала в лучах утреннего солнца. Она подошла к столу, протянула руку, чтобы сбросить папку на соседний стул. И остановилась. Прикоснуться к ней было бы поражением. Признанием, что этот кусок кожи и металла имеет над ней власть. Она отвела руку, сжала кулак и развернулась. Её челюсти свело так сильно, что заболели виски. Она заняла стол напротив. Не тот. Чужой. Неудобный.

Когда она открыла свою книгу, буквы плясали перед глазами, не складываясь в смысл. Она чувствовала его присутствие в этой папке, как радиацию. Через двадцать минут он появился. Не спеша, как будто владея всем временем в мире. Он прошёл мимо её нового стола, даже не повернув головы. Подошёл к своему – к её – столу, взял папку, сел. Разложил перед собой не книги, а какие-то финансовые отчёты, листы с графиками. Он не смотрел на неё. Он просто существовал в её пространстве, перекраивая его под себя. Она пыталась читать, но каждое её движение, каждый шелест страницы казался ей громким, уязвимым. Он был тишиной, которая давила.

На следующий день она пришла ещё раньше. В семь. Стол был пуст. Победа, кислая и неполная, отозвалась в груди слабым, тревожным облегчением. Она проработала час, погрузившись в текст, почти забыв. И тогда к её столу подошёл библиотекарь, пожилой мистер Хеншоу, с виноватым видом.

– Мисс Рид, прошу прощения. Книга «Этика капитала: невыученные уроки XIX века». Вы её заказывали?

– Да, – сказала Элайза, почувствовав холодок. – Она должна была прийти из межбиблиотечного абонемента.

Мистер Хеншоу покраснел. – Видите ли… её уже забрали. По вашей же карте. Система показывает, что вы…

– Я её не забирала, – отрезала она, и её голос прозвучал слишком резко в тишине зала.

– Но… кто-то предъявил вашу карту… – библиотекарь беспомощно развёл руками.

Она не стала спрашивать. Не нужно было. Она подняла глаза и увидела его. Кайл Вейл сидел за своим столом в двадцати метрах от неё. Он не смотрел в её сторону. Он листал книгу. Толстый, старый том в зелёном переплёте. Ту самую книгу. Он перелистнул страницу, и звук этот, мягкий, шелестящий, донёсся до неё, как плевок.

Он не просто взял её книгу. Он сделал так, чтобы система показала, что взяла она. Подлог. Незначительный, но идеально исполненный. Он продемонстрировал не только власть, но и доступ. Он мог быть ею в любой системе Астера. Он мог стереть её. Заменить её. Она встала, подошла к его столу. Ноги были ватными. Она остановилась перед ним, тенью упав на его графики.

– Моя книга, – сказала она ровно.

Он медленно поднял на неё глаза. В них не было ни насмешки, ни злорадства. Было пустое, почти научное любопытство.

– Я её не видел, – ответил он. – Уверен, что она твоя? Здесь много книг.

– Вы воспользовались моим доступом.

– Доказательства? – он слегка наклонил голову. – Может, ты просто забыла, что взяла её? Стресс, перегрузки… Стипендиатам свойственно надрываться.

Она протянула руку, чтобы вырвать книгу из его рук. Он не стал удерживать. Отпустил. Она схватила её, и её пальцы впились в переплёт.

– Вы – тварь, – прошептала она, и в её голосе запрыгали искры настоящей, неподдельной ненависти.

На его лице впервые появилось что-то, отдалённо напоминающее эмоцию. Удовольствие. Чистое, холодное удовольствие от того, что он сорвал с неё маску спокойствия.

– О, Рид. Мы все твари. Просто некоторые из нас носят лучшее обмундирование. И знают, какую кнопку нажать.

Она развернулась и ушла, прижимая книгу к груди, как раненую птицу. Его смех, тихий и беззвучный, преследовал её до самого выхода.

Игра продолжилась. Он занимал её место не каждый день, а через раз. Достаточно, чтобы она никогда не могла быть уверена. Он заказывал книги, которые были критически важны для её диплома, и оставлял их лежать на столе у себя в лофте, о чём она узнавала случайно, от болтливого ассистента кафедры. Он не скрывал этого. Он словно говорил: «Смотри, что я могу. Смотри, как легко я могу перекрыть тебе кислород».

Но самое изматывающее было другое. Публичные, безболезненные и оттого ещё более унизительные уколы. Он ловил её взгляд в переполненном коридоре и медленно, с демонстративной скукой, отводил его, как отслужившую вещь. Он проходил мимо, ведя под руку то одну, то другую девушку из его круга – всегда безупречных, всегда смеющихся его холодным шуткам. Он нарочно замедлял шаг рядом с ней, и она слышала обрывки разговоров, его низкий голос, произносящий что-то вроде: «…да, это та самая, что верит в справедливость. Мило, не правда ли?» И смех девушки, лёгкий, как звон хрустального бокала.

Элайза отвечала ледяным игнором. Она смотрела сквозь него, как сквозь стекло. Она не поворачивала головы, когда он проходил. Не реагировала на его колкости на семинарах, отвечая только профессору, как будто Вейл был пустым местом, источником незначительного шума. Она вкладывала всю свою ярость в учёбу. Её работы становились блестящими, острыми, как отточенный клинок. Она побеждала его в академическом поле. Но эта победа не приносила облегчения. Потому что война шла не за оценки. Она шла за нервы. За сон. За право чувствовать себя в безопасности в собственной шкуре.

Нервы её были оголёнными проводами. Она вздрагивала от каждого резкого звука. Перестала спать по ночам, ворочаясь под тонким одеялом в своей каморке в Холлоуэлл-Холле, слушая, как скрипят трубы и плачут за стеной. Она ела мало, чувствуя постоянный комок напряжения под рёбрами. Его лицо преследовало её – не в мыслях, а в подкорке, в мышечной памяти страха и гнева. Она видела его в узорах на потолке, в тени от лампы. Его запах, тот самый, с бергамотом и кожей, иногда чудился ей в толпе, заставляя сердце бешено колотиться, даже когда его не было рядом.

Однажды, после особенно изнурительного дня, когда он целых три раза «случайно» оказался на её пути с разными спутницами, она заперлась в кабинке уборной на первом этаже пустого корпуса и, прижав кулаки ко рту, просто задыхалась от тихих, сухих спазмов. Слёз не было. Была только эта всепоглощающая, выворачивающая наизнанку ярость, смешанная с чувством абсолютной ловушки. Она не могла пожаловаться. Кому? На что? «Он смотрит на меня безразлично? Он ходит мимо? Он берёт книги?» Это было бы смешно. Это сделало бы её смешной. И он это знал. Он играл на грани, никогда не переступая ту черту, за которую его можно было бы зацепить. Это была чистая, рафинированная психологическая пытка.

И вот настал день лифта. В главном административном корпусе «Фостер-Холл», башне из стекла и стали, лифты всегда были переполнены в час пик. Элайза спешила на встречу с научным руководителем. Она втиснулась в уже почти полную кабину, повернувшись лицом к дверям, сжимая папку с черновиками. Воздух был спёртым, пахнул духами, кофе и человеческой усталостью. Двери начали закрываться. И в последний момент в щель протиснулась ещё одна фигура.

Она узнала его по тому, как изменилось давление воздуха. По волне холода, что пришла с ним, смешавшись с запахом дорогого одеколона. Он встал сзади неё. Справа. Очень близко. Она не оборачивалась. Она смотрела на отражение в полированной стали дверей. Видела смутный контур его головы, его плеч в тёмном пальто. Она замерла, стараясь не дышать.

Лифт с лязгом тронулся вверх. Кто-то кашлянул. Кто-то прошептал что-то по телефону. Она чувствовала каждую молекулу пространства между его телом и её спиной. Оно было раскалённым, как вакуум перед взрывом. На третьем этаже лифт резко, с неприятным толчком остановился. Народ внутри качнулся. Она потеряла равновесие, отшатнувшись назад.

И тогда его рука нашла её талию. Не обхватила. Не придержала вежливо. Она врезалась в неё. Ладонь, широкая, твёрдая, холодная сквозь тонкую ткань её блузки, прижалась к изгибу её тела чуть ниже рёбер. Контакт был мгновенным, шокирующе интимным. Это не было прикосновение. Это было присвоение. Её кожа под тканью вспыхнула, как от удара раскалённым железом. Внутри всё оборвалось, упало куда-то в темноту, а затем выстрелило вверх густой, горячей волной, которая ударила в виски, в горло, ниже.

Она вскрикнула – коротко, беззвучно, только воздух вырвался из легких. Её тело напряглось, стало деревянным. Он не убирал руку. Секунду. Две. Казалось, будто вся вселенная сжалась до этой точки – пятна жгучего холода на её коже, проникающего внутрь, смешивающегося с внезапным, позорным теплом, которое разлилось по её животу. Он дышал ей в волосы. Она чувствовала его дыхание.

Затем давление исчезло. Он убрал руку так же внезапно, как и положил. Всё это заняло не больше трёх секунд. Но её тело продолжало гореть. В отражении она увидела, как он отодвинулся на полшага, его лицо оставалось бесстрастным. Он смотрел на индикатор этажей, как будто ничего не произошло. Как будто не прикоснулся к ней и не оставил на её коже невидимый, пылающий шрам.

Лифт остановился на её этаже. Двери открылись. Она выскочила наружу, не оглядываясь, почти бегом. Она шла по коридору, не видя ничего перед собой. Там, где он коснулся её, всё ещё горело. Физически. Это было ощущение такой яркой, такой унизительной ясности, что она хотела выдрать кусок собственной кожи. Её тело предало её. Оно не отшатнулось в ужасе. Оно… отозвалось. Сжалось, а затем расплавилось от этого грубого, холодного захвата.

В кабинете руководителя она сидела, уставившись в свои бумаги, и не слышала ни слова. Внутри неё бушевала буря из стыда, ярости и этого чёртова, невыносимого возбуждения, которое никак не унималось. Он сделал это специально. Конечно, специально. Это был новый ход. Более прямой. Более животный. Он перешёл от игр разума к игре с нервами. К игре с её телом. И самое ужасное было то, что она, со всей своей ненавистью и брезгливостью, была вынуждена признать: это сработало. Он нашёл её ахиллесову пяту. И это была не гордость, не принципы. Это была плоть. Глупая, предательская, откликающаяся на прикосновение врага плоть.

Вечером того же дня, вернувшись в общежитие, она стояла под душем, включив воду настолько горячую, насколько могла вытерпеть. Она терла кожу на талии мочалкой, пока та не стала красной и болезненной. Но ощущение его ладони – точное, холодное, давящее – не смывалось. Оно въелось глубже кожи. Оно стало частью её карты тела. Как шрам.

А он, должно быть, сидел в своём лофте или был на очередной вечеринке, и в его ледяных глазах, возможно, горел тот же холодный огонь удовлетворения. Он провёл эксперимент. И получил реакцию. Самую чистую, самую неконтролируемую реакцию. Он прикоснулся к источнику её силы – к её ненависти – и обнаружил под ним пороховой погреб. И теперь он знал. Война вступила в новую, ещё более опасную фазу. И оба делали вид, что ничего не было. Но это было ложью. Потому что всё изменилось. Теперь между ними была не только идеология. Теперь между ними была эта точка на её талии, где ненависть и вожделение сплавились в один тлеющий, ядовитый сплав.

Линия разлома

Грозовой фронт, который копился неделями, разрядился не на семинаре, а после него. Всё началось с дебатов о социальной ответственности бизнеса. Формально – в рамках курса. По факту – это был ринг, и они были единственными настоящими бойцами на нём.

Он оперировал цифрами, холодной логикой корпоративных отчётов, цитатами из экономистов, которые рассматривали человека как переменную в уравнении. Его голос был ровным, как поверхность замерзшего озера, и так же смертельно опасным. Каждое его слово было ледяным шипом, вонзающимся в мягкую ткань её идеалов.

Она парировала историческими примерами, этическими кодексами, гневной страстью, которая исходила из самого нутра. Её голос звенел, временами срывался на высокие ноты, но в нём была сила убеждённости, которой он был начисто лишён. Она говорила о человеческих жизнях, о разрушенных городах, о реках, отравленных в погоне за прибылью. Она говорила, и её глаза горели тем самым фанатичным светом, который он когда-то счёл наивным, а теперь воспринимал как личный вызов.

Профессор, старый циник, наблюдал за ними, прикрыв глаза, как кот на солнце, едва заметно улыбаясь. Остальные студенты замерли, перестали шептаться, перестали перебирать телефоны. Они смотрели на дуэль, как на кровавый спорт.

– Ваши «человеческие жизни», мисс Рид, – произнёс Кайл, откинувшись на спинку стула, – это абстракция. Сентиментальный шум. Ни один совет директоров не принимает решения, руководствуясь сантиментами. Руководствуются рисками. И прибылью. Всё остальное – пиар для масс, которые как раз и верят в эти ваши сказки.

– И поэтому вы считаете себя выше? Умнее? Потому что способны выключить совесть и считать только риски? – её голос дрожал, но не от страха. От презрения. – Это не интеллект, Вейл. Это моральная трусость. Оправдание для того, чтобы не чувствовать.

– Чувства, – он выдохнул слово, как дым сигареты, – дорогая, это то, что продают в аптеках в виде таблеток. Или в барах в виде алкоголя. Они не строят империи. Они их разрушают.

Колокол, возвещающий конец пары, прозвучал как выстрел. Спор остался незавершённым, но напряжение не рассеялось. Оно сгустилось, стало вязким и тяжёлым, как ртуть. Студенты стали поспешно собираться, бросая на них взгляды, полные любопытства и лёгкого страха. Элайза судорожно пихала книги в рюкзак, её пальцы не слушались. Она чувствовала его взгляд на себе. Пристальный, неотрывный. Он не двигался с места.

Она вырвалась из аудитории одной из первых. Ей нужно было вдохнуть воздуха, любого, только не этого – пропитанного его цинизмом и её собственным бессильным гневом. Она почти бежала по коридору, но её ноги сами понесли её не к выходу, а в сторону старого крыла, в ту самую большую аудиторию имени Рэтленда, где по вечерам было пусто и где она иногда готовилась. Инстинкт загнанного зверя, ищущего знакомую нору.

Аудитория поглотила её, холодная и темная. Только несколько аварийных ламп освещали гигантский амфитеатр. Она бросила рюкзак на первый ряд и ухватилась руками за спинку стула, пытаясь унять дрожь в коленях. Воздух здесь пах старым деревом, мелом и пылью. Тишина была оглушительной, звенящей в ушах.

И тут она услышала шаги. Медленные, чёткие, отдающиеся эхом по каменному полу. Она узнала этот ритм, ещё не обернувшись. Её спина напряглась, как струна.

Он вошёл в луч света от высокого окна, превратившись на мгновение в силуэт. Затем шагнул в полумрак, к ней. Он снял пальто и перекинул его через спинку одного из стульев. Под ним был тёмно-серый свитер. Он выглядел спокойным. Смертельно спокойным.

– Убегаешь? – его голос раскатился по пустым рядам. – Обычно ты более стойкая. Видимо, сегодня задела за живое.

Она обернулась. В полутьме его лицо было набором резких теней и скупо освещённых плоскостей.

– Я не убегаю. Я ухожу от источника заразы, – выпалила она. – Есть разница.

– О, есть, – он согласился, делая ещё шаг вперёд. Теперь они были в десяти метрах друг от друга. – Убегают те, кто боится. А ты… ты просто не знаешь, что делать с гневом. Он тебя пугает. Потому что он не вписывается в твой идеальный мир, где всё решается за круглым столом с чашкой чая.

– Не смей говорить, что ты меня знаешь! – её голос сорвался, стал громким, резким, неприлично громким для этой тишины. – Ты не знаешь обо мне ничего! Ты видишь только схему, ярлык! «Стипендиатка». «Идеалистка». Ты даже не пытаешься увидеть человека!

– А ты видишь человека во мне? – внезапно спросил он, и его голос потерял оттенок насмешки. В нём появилось что-то низкое, опасное. – Или я для тебя просто «циник»? «Наследник пустоты»? «Продукт системы»? Ты сама плодишь ярлыки, Рид. Только твои пахнут дешёвым морализаторством.

Он сделал ещё несколько шагов, сокращая дистанцию. Теперь между ними было пять метров. Она не отступала. Стояла, вцепившись в спинку стула, как в якорь.

– Твоя система – это болезнь! – крикнула она, и эхо подхватило её слова, разнеся по углам: «болезнь… болезнь…» – Она убивает в людях всё человеческое! И ты, ты – её идеальный продукт! Красивый, холодный, мёртвый внутри!

– Мёртвый? – он рассмеялся, коротко и сухо. – Ты уверена? Потому что то, что я чувствую, глядя на тебя, совсем не похоже на смерть, Рид.

Он сказал это тихо, но эти слова прозвучали громче любого крика. Они повисли в воздухе, отравляя его. Элайза почувствовала, как по её спине пробежали мурашки.

– Что ты чувствуешь? – выдохнула она, и в её голосе проскользнула дрожь. – Желание сломать? Унизить? Доказать своё превосходство?

– Да, – отрезал он, делая ещё шаг. Теперь было три метра. – Всё это. И ещё кое-что. Нечто гораздо более… примитивное. Нечто, от чего твои умные книжки тебя не спасут.

Она отпустила спинку стула и сделала шаг навстречу. Инстинкт борьбы, животный и неконтролируемый, пересилил страх.

– Покажи, – прошипела она. – Покажи мне эту примитивную тварь, которую ты прячешь под кашемиром и цитатами. Или ты и её приручил, выдрессировал, чтобы она кусала только по команде?

Его лицо исказилось. Маска холодного безразличия треснула, и сквозь трещины проглянула настоящая, сырая ярость. Ярость, которую он, видимо, годами держал под замком.

– Ты действительно этого хочешь? – его голос стал хриплым, глухим. – Ты хочешь посмотреть в бездну? Потому что, дорогая, я живу в ней. И она голодна. И она хочет тебя. Не твои идеалы. Не твои принципы. Тебя. Твою плоть, твой гнев, твои слёзы. Она хочет всё это сожрать и оставить от тебя только пепел, который будет пахнуть мной.

Он бросился вперёд. Не бежал. Рванулся, как пантера. Она вскрикнула, отшатнулась, но он был уже рядом. Его руки схватили её за плечи, отшвырнули назад. Она ударилась спиной о край преподавательского стола, боль пронзила лопатки. Он навис над ней, вложив свои руки в дерево по обе стороны от её бёдер, загородив её собой. Их лица были в сантиметрах друг от друга.

Его дыхание – учащённое, горячее – било ей в губы. Оно пахло мятой и чем-то металлическим, как кровь. Её собственное дыхание сбилось, сердце колотилось так, что она слышала его стук в висках. Тело её было прижато к столу, она чувствовала холод дерева сквозь тонкую блузку, и жар, исходящий от него. Контраст сводил с ума.

– Вот он, – прошипел он, глядя ей прямо в глаза. Его глаза были не ледяными сейчас. Они горели. Тёмным, адским пламенем одержимости. – Твой монстр. Доволен? Видишь пустоту? Она не серая и холодная. Она чёрная и горячая. И она хочет тебя.

Она не могла отвести взгляд. Её охватил паралич, смесь ужаса и того самого запретного, тёмного возбуждения, которое преследовало её с того дня в лифте. Его тело было твёрдым, напряжённым, почти вибрирующим от сдерживаемой силы. Она чувствовала его бёдра, едва касающиеся её. Видела пульсацию вены на его шее.

– Отпусти, – прошептала она, но в её голосе не было силы приказа. Был только хриплый шёпот.

– Почему? – он наклонился ещё ближе. Его губы почти коснулись её кожи у виска. Она зажмурилась. – Ты ведь тоже этого хочешь. Ты хочешь посмотреть, сможет ли твой свет выжечь эту тьму. Или ты боишься, что тьма окажется сильнее? Что она поглотит тебя, и тебе понравится это падение?