Ученица Бабы-Яги или (Не) подарок для кощея

А еще ночью должны были начаться гадания. Самые настоящие, девичьи. В основном, конечно, гадали молодые дурехи на суженого-ряженого. Плели венки из двенадцати трав, пускали их по воде при свете луны: куда поплывет венок - оттуда и жениха ждать, а если утонет - то сидеть девке в девках еще год. Чем еще, спрашивается, кроме этой чепухи, их глупые головы могут быть забиты? О замужестве только и мечтают!

Ой, чуть не забыла! Еще ведь в эту единственную ночь в году положено искать в лесной чаще волшебный цветок папоротника, что распускается ровно на один миг огненным цветом и дарует нашедшему знание всех тайн, кладов и понимание языка зверей. Да только в наших краях этого отродясь никто не делал.

Почему именно в наших? Да потому что наше царство - единственное, что граничит с тем самым проклятым Тёмным лесом, где вся нечисть окопалась. Рисковать жизнью ради призрачного цветка дураков не находилось. Хотя, если послушать рассказы старых бабок, раньше на земле все было иначе. Не было такого, чтобы вся нечистая сила ютилась в одном-единственном лесу. Раньше они везде были: Лешие в каждой роще безобразничали, Водяные в любой речушке омуты крутили, русалки на ветвях качались по всей Руси. А сейчас - только у нас, за нашей чертой.

Вообще, среди стариков ходит одна очень старая, мрачная легенда, которая и объясняет столь страшную историческую несправедливость. В общем, когда-то давно, когда люди начали забывать старых богов и строить большие города, светлые князья и богатыри упрятали всю нечисть, согнали ее великим заклятием со всех концов земли в этот один тупиковый угол, запечатав границы. И правил ими всеми...

- Заряна! - этот звонкий, до боли знакомый голос, прозвучавший из толпы, заставил меня резко оборвать свои мысли и вздрогнуть.

Ой... Ну вот, на самом интересном месте.

Продолжение следует...

Глава 3 — От женихов одни проблемы

— Заряна! — этот звонкий, до боли знакомый голос, прозвучавший из праздничной толпы, заставил меня резко оборвать свои мысли и вздрогнуть.

Ой... Ну вот, на самом интересном месте.

Ко мне, высоко подбирая полы нарядного сарафана и едва не сбивая с ног лотошников с пирогами, во весь дух мчалась моя бывшая нянечка — тётя Надя. Ну, как бывшая... Просто мы с сёстрами давно выросли из колыбелей, раздались в плечах, и ходить за нами хвостиком, утирая носы, уже не требовалось. Хотя сама Надежда Васильевна, судя по её грозному виду, считала совершенно иначе.

— Заряна! Ну что за негодница, что за девка окаянная! — запричитала она, подлетая ко мне. Лицо её раскраснелось от быстрого бега, на лбу выступили капельки пота, а узорчатый платок съехал набок. Она мертвой хваткой вцепилась в мои плечи, затянутые в жесткие кольца кольчуги, и едва ощутимо, но очень сердито встряхнула. — Я весь град уже обошла, все ноги до мозолей стёрла, наорудовала расспросами у всех кузнецов да конюхов! А тебя как не было, так и нет! Где тебя лешие носят?!

— Тётя Надя, да мы только с тренировки... — попыталась было вставить я слово, но куда там! Надежду Васильевну если несло, то остановить её могла разве что каменная стена.

— Дома царь-батюшка уж совсем злой ходит, рвёт и мечет, усы от ярости кусает! Иван-царевич приехал-то давно! Гость знатный, долгожданный, у ворот его с хлебом-солью встретили, приём по высшему разряду оказали, в палатах столы от яств ломятся, пиры полным ходом идут! Одной тебя, чучело ты болотное, во всем городе нет! Все сестры как сестры — наряженные, причесанные, а ты? В железо закованная, пылищей присыпанная, пахнешь как конюх после сенокоса!

Надежда Васильевна совсем уж в панику впала, из глаз чуть искры не сыпались. Ну да, если посмотреть на ситуацию со стороны, то выглядело всё это с моей стороны действительно... не очень красиво. Даже спорить не буду. Царская дочь обязана сидеть в светлице, пахнуть лавандой и улыбаться гостям. Но если учесть тот неоспоримый факт, что меня за этого самого Ивана — за этого царевича недоделанного, рафинированного — замуж выдать хотят? Да без моего на то согласия и воли? Тут уж извините, у меня включается чистокровное богатырское упрямство. Пусть сидит и ждет, не рассыплется его царское величество.

— Надька, чего раскричалась-то на всю улицу, как торговка на базаре? — мне на спасение, слава богам, пришел Микула Иваныч. Он хоть меня сам порой за промахи на плацу гонял так, что искры из глаз летели, а вот чужакам — даже любимой няньке — меня в обиду никогда не давал. Богатырь шагнул вперед, заслонив меня своей могучей спиной от праведного гнева Надежды. — Неужто царевич уже тут? Разве ж он не в первую седмицу следующего месяца пожаловать должен был? Мы так с государем уславливались.

Надя замерла, набрала в грудь побольше воздуха, уперла руки в бока и посмотрела на воеводу так, словно перед ней стоял не прославленный воин, а неразумный младенец.

— Богатырская твоя башка, Микула! Половина извилины — и та от шлема круглая! — рявкнула она, аж стражники у ворот вытянулись по стойке «смирно». — А сегодня, по-твоему, что за день?! Сегодня и есть первый день той самой седмицы! Календарь-то в вашей оружейке хоть иногда переворачивают, или вы по солнцу да по мху на деревьях время считаете?!

Микула Иваныч на секунду завис. Его густые седые брови поползли вверх, он безмолвно пошевелил губами, что-то подсчитывая в уме, а потом виновато крякнул и почесал затылок под тяжелым шлемом. Понял-таки, что и впрямь просчитался со своими бесконечными смотрами да учениями.

Я посмотрела на своего учителя со всей надеждой и мольбой, на какую только была способна. Мои глаза буквально кричали: «Спаси! Уведи обратно в поле! Спрячь в стоге сена!». Ведь Микула Иваныч, как никто другой в этом царстве, был прекрасно осведомлен о моих отношениях с заезжим гостем... Точнее, о моих вот совершенно полных НЕотношениях с этим самым хваленым Иваном-царевичем.

А ведь поначалу-то он казался вполне себе хорошим пареньком. Батюшка еще года три назад начал заводить эти нудные разговоры о том, что наши пограничные царства обязаны объединиться перед лицом возможной угрозы. А как в наших землях испокон веков союзы крепко-накрепко скрепляли? Правильно, через брак. Кровь с кровью мешали, земли к землям приращивали.

Иван к нам первый раз два года назад приехал, с официальным, так сказать, визитом знакомства. Молодой был, видный, статный — ну прямо вылитый герой со страниц бабушкиных сказок, аж приторно. Светлые кудрявые локоны, чистый шелк, густые да ухоженные, порой так картинно спадали на его белое, холеное, без единого изъяла лицо. Серые глаза, подернутые легкой дымкой, прямо-таки излучали на публику вселенское добро, заботу и благородство.

Красивый был Ваня, тут не придерешься, чеканный мальчик. У нас в девичьей слободе девок столько за ним бегало — мама родная, тьма тьмущая! Каждая норовила то платочек перед его конем выронить, то пирогом собственного печения угостить. Но приперся Ваня со своими ухаживаниями именно к нам в терем.

И ведь что самое обидное — полюбился-то этот Ваня изначально нашей Таньке! Старшей сестре моей, умнице и сухарю, которая кроме свитков и государственных законов вообще мужчин не замечала. До сих пор помню это ее глупое, абсолютно нетипичное влюбленное состояние, когда Иван впервые ступил на порог нашей горницы. Как увидела его — так прямо растерялась, дар речи потеряла. Я ее за все двенадцать лет нашей совместной жизни такой беспомощной ни разу не видела! Танька — и вдруг покраснела густо, до самых ушей, пальцы в складках юбки запутала и заулыбалась так глупо, блаженно, как умалишенная какая-то.

А Иван... Господи, да у этого царевича чувство юмора отсутствовало от слова «совсем»! Ну вот не одарил его Бог при рождении этой милостью. Шутки у него были плоские, сухие, заскорузлые, как прошлогодний пряник. Бывало, сядет за стол, расправит кафтан и ка-а-ак выдаст какую-нибудь историческую притчу с претензией на смешиночку. Да от таких шуток, точнее, от тоски зеленой и скуки смертной, скорее бы вся нечисть в Тёмном лесу передохла сама собой, без всяких богатырей! А Танька наша — сидит, глазами-плошками на него лупает и смеется. Заливается прямо, будто он скоморох лучший на Руси. Что она смешного находила в его речах — одной нечисти в болоте известно.

Вот что с девицами молодыми и разумными эта ваша любовь проклятая делает! Мозг начисто вымывает, оставляя один розовый туман. И ладно бы он на Таньке жениться решил — они бы идеально подошли друг другу: два зануды на одном троне. Так нет же! Батюшка рассудил иначе, да и сам Иван почему-то упрямо начал просить руки именно моей...

— Так, всё, Заряна, разговоры кончились, — Надя бесцеремонно прервала мои мысленные излияния, ухватив меня за руку чуть пониже налокотника. — Микула, марш в палаты, царь тебя тоже заждался. А ты, егоза, шагом марш за мной. Сейчас мы из тебя обратно царевну делать будем, покуда у Ивана-царевича от ожидания усы не отвалились!

Я уныло поплелась за нянькой, мысленно прощаясь с любимым праздником Купалы и предвкушая самый невыносимый вечер в моей жизни.

Тетя Надя вела меня по переходам нашего высокого бревенчатого терема решительно, словно конвоир опасного бунтовщика. Привела в мою светлицу, с размаху усадила на резной дубовый стул перед большим зеркалом в серебряной оправе и громко, на все палаты, скомандовала заглянувшим служанкам:

— Так, девки, а ну-ка подсобите мне! Царевну отмыть надобно да в божеский вид привести, пока жених окончательно в пирогах не увяз!

Вокруг меня тут же завертелась, запорхала целая стайка девчонок. Понеслись тазы с теплой водой, зашелестели расшитые полотенца, в воздухе разлился сладкий, густой аромат лавандового мыла и отвара ромашки. Пока они суетились, смывая с меня пыль чистых полей и запах богатырского пота, я лениво накручивала на палец длинный, шелковистый локон.

Я разглядывала свое отражение в зеркале, пытаясь отыскать в нем хоть каплю той царственной стати, которую так ценил батюшка. Из серебряной глубины на меня смотрела девица с чистой, светлой кожей, по которой на переносице и чуть на щеках рассыпались едва заметные золотистые веснушки — вечное напоминание о часах, проведенных на солнцепеке оружейного двора. Глаза большие, серые, но если присмотреться на свету — в них упрямо отливало льдистой синевой. Розовые губы обиженно сжаты, носик аккуратный, маленький, лицо худое, строгого овального кроя.

Я поежилась на месте, чувствуя себя жутко неуютно. Девки принялись бережно расчесывать мои тёмно-рыжие, отливающие медью волосы, что густой волной спускались до самой поясницы, и начали заплетать их в нарядную, свободную косу набок. Стоило им закончить, как я тут же, улучив момент, незаметно вытащила пальцами пару длинных прядок у самого лица, чтобы хоть немного сбить эту праздничную прилизанность.

— Тёть Надь, — позвала я, косясь на няньку через зеркало. — А ты сама-то этого Ивана видела близко? Ну, сейчас, как он приехал?

— Видела, царевна, видела, — проворчала Надежда Васильевна, расправляя на моих плечах ворот нарядной рубахи. — Настоящий сокол. На кобыле белой, кафтан золотом шит, из себя весь такой чистенький, благородный.

— Вот и я видела… — грустно вздохнула я, подпирая подбородок ладонью. — Ну и на что мне сдался такой суженый? Тьфу, прости господи. Он ведь меч-то боевой в руках не удержит — ручки отвалятся, сухожилия потянет. Он же меня на свадьбе, как положено по обычаю, через порог поднять не сможет — замертво рухнет под хохот дружины!

Я, конечно, подшучивала. Фигура у меня на самом деле была тонкая, ладная, куда худее, чем у старших сестер. Ростом батюшка меня тоже не обделил — девка я была высокая, статная, хоть Танька с Милой и уродились еще выше, из-за чего рядом с ними я всегда казалась пониже да поизящнее. На формы свои я тоже не жаловалась — все, что положено девке в моем возрасте, у меня имелось в лучшем виде, придраться не к чему. Но, знамо дело, от изнурительных тренировок Микулы Иваныча особо не растолстеешь, тело под кольчугой стало крепким, гибким, как молодая ивовая лоза. Куда там изнеженному царевичу меня тягать!

Тетя Надя вдруг резко замерла. Ее руки, поправлявшие мои волосы, опустились. Она тяжело вздохнула, огляделась по сторонам, проверяя, плотно ли прикрыта дверь в светлицу и не греют ли уши служанки. Наклонившись к самому моему уху, нянька заговорила тихим, леденящим шепотом, от которого у меня на затылке зашевелились мелкие волоски:

— Дурёшка ты, Зарянка… Глупая, упрямая девка. Ты радуйся, что за Ивана тебя сватают, пускай и скучного, пускай и белоручку. Уж лучше за него пойти, тихую жизнь прожить, детей нянчить, чем за…

Няня на секунду запнулась, испуганно скользнув взглядом в сторону темнеющего за окном леса, и договорила едва слышно:

— …чем за Кощея.

Продолжение следует...

Глава 4 — Царские дела

Я тут же резко обернулась. Девки, что колдовали над моей прической, испуганно отпрянули, чуть не выронив костяной гребень.

— А что там, теть Надь? Что там с Кощеем-то? — выпалила я, подавшись вперед.

Мои глаза вмиг загорелись тем самым опасным, охотничьим блеском, какой бывает у меня на тренировках, когда Микула Иваныч показывает новый обманный выпад. Любые тайны и запретные сказки манили меня сильнее, чем спелая земляника в июне.

— Не шуми, дурёха! — Надежда Васильевна аж подпрыгнула на месте и замахала на меня руками, точно на гусыню нерадивую. Лицо ее вмиг растеряло весь румянец, став белым, как полотно. Она испуганно заозиралась по углам, будто из теней светлицы на нас мог кто-то смотреть. — И имя его всуе так громко не произноси! Не дай боги, услышит же! У него ведь слуги везде — каждая птица в небе, каждая мышь подпольная ему весточку принести горазды.

— Да как услышит-то, тётушка? — я не сдержалась и звонко хихикнула, поднимаясь со стула.

Служанки тут же подступили ближе, бережно расправляя тяжелую ткань праздничного наряда. Они накинули на мои плечи роскошный, расшитый золотыми нитями сарафан из плотного червлёного сукна. Он сел по фигуре просто идеально: плотно обнял мою тонкую, крепкую от постоянных упражнений талию, подчеркнул девичью грудь и мягкими складками спустился к самым носкам сафьяновых сапожек. Я окинула себя быстрым взглядом и лукаво подмигнула няньке:

— Где он — и где я? Между его чертогами костяными и нашим теремом версты безводные да чащи непролазные. Он там у себя из угла в угол ходит, костями гремит, а мы здесь, под защитой высоких стен да батюшкиной дружины. Оставь ты эти страхи старикам.

— Ох… Не гневи ты судьбу, Зарюшка, не гневи, — няня тяжело, со свистом вздохнула и прижала пухлую ладонь к сердцу. — Судьба — девка мстительная, она шуток да гордыни человеческой не любит.

Видя, как старушка искренне расстроилась и разволновалась, я мгновенно раскаялась в своей колкости. Шагнув вперед, я мягко обняла ее за теплые, родные плечи, утыкаясь носом в ее пахнущий мятой платок.

— Ну прости, теть Надь, не обижайся на меня, глупую, — ласково прошептала я, чуть сжав ее объятиях. — Просто это всё так на старые сказки похоже, которыми нас в колыбели пугали. Замуж за Кощея… Ну куда ему? Старый он уже, поди, еле ходит. Да и вообще, если вдруг что — я ведь десять лет у Микулы не щи варить училась. Одолею я твоего Кощея, если надо будет, мечом махать я попривыкла!

Не успела Надежда Васильевна сотворить охранное знамение или отвесить мне заслуженный подзатыльник за такое богохульство, как тяжелая дубовая дверь нашей светлицы с грохотом распахнулась, едва не слетев с кованых петель.

На пороге вырос царь-батюшка.

Выглядел он грозно: парчовый кафтан расстегнут на вороте, седеющие усы топорщились в разные стороны от гнева, а тяжелая золотая корона на голове чуть съехала набок. Было видно, что государь на грани того, чтобы начать метать громы и молнии прямо посреди горницы.

— Заряна! — рявкнул батюшка так, что у меня в ушах зазвенело, а служанки испуганными перепелками забились по углам. — Вот девка нерадивая, вот наказание на мою седую голову! Где тебя черти носили?! Почему так долго?!

Он сделал широкий шаг в комнату, тяжело дыша и упирая руки в бока.

— Я же тебе еще с утра городил, трижды повторял: сегодня Иван-царевич с великим посольством прибывает! Встретить гостя надобно у крыльца, чин по чину, улыбаться да поклоны бить, как приличной царевне положено! Все глаза уже проглядели, у Ивана кони застоялись, пиры в гриднице вовсю гремят, Танька с Милой перед ним соловьями разливаются… А тебя, егоза ты полевая, обыскались по всем задворкам! Долго я еще позориться перед соседями буду из-за твоих богатырских замашек?! А ты… Уххх! — батюшка сокрушенно взмахнул руками, не находя слов от возмущения, и грозно уставился на меня, ожидая ответа.

— И я тебя рада видеть, батюшка, — отозвалась я как можно более невинным голосом, хотя глаза мои так и искрились озорством.

Надежда Васильевна, видя, что над моей бедной головой вот-вот разразится царская гроза, тут же грудью встала на мою защиту. Она затеребила подол моего нового червлёного сарафана, заставляя меня повернуться перед отцом во всей красе, и запричитала с притворно-сладкой улыбкой:

— Царь-батюшка, ох, не гневись ты понапрасну, не шуми на девку! Вы лучше посмотрите на неё, а? Какая красавица уродилась! Ну невеста же, истинная царевна, глаз не оторвать! Чистая лебёдушка!

Я послушно замерла, но на лицо мое сама собой выползла ехидная, натянутая улыбочка. Посмотрев на отца из-под опущенных ресниц, я тихо, но так, чтобы он точно услышал, пробормотала:

— Ага, невеста-то невеста… Жених бы ещё на жениха был похож, а не на…

Я уже набрала в грудь воздуха, чтобы выдать ласковое и крайне точное сравнение высокородного Ивана с каким-нибудь рогатым, упрямым и не блещущим умом домашним скотом — к примеру, с приграничным козлом или плешивым бараном, — как батюшка, покраснев от возмущения, оглушительно меня перебил.

— Заряна! Ещё хоть одно слово — и я тебя в твоей же светлице под замок запру! Будешь на хлебе и воде сидеть, пока дурь богатырская из башки не выветрится!

— О! — мои глаза радостно округлились, а в душе забрезжил лучик искренней надежды. — Батюшка, а если ты меня закроешь, это значит, что и замуж за него выходить не надо будет? Ну, раз я под арестом?

Я подалась вперед, сияя от собственной догадливости, но царь моего искрометного юмора и находчивости, увы, совершенно не разделил. Он лишь тяжело вздохнул, прижав пальцы к вискам, будто у него разом разболелись все зубы, а потом указал тяжелой рукой на выход.

— Марш к Ивану. Живо! И чтобы улыбалась там так, будто тебе лучшую кобылу в царстве подарили, поняла?!

Понимая, что чаша отцовского терпения не просто полна, а уже изливается через край, я не стала искушать судьбу. Ловко юркнула мимо его широкого плеча за дверь и быстрой, легкой походкой припустила по коридору. Батюшка, тяжело отдуваясь и шурша парчовым кафтаном, зашагал следом, едва поспевая за моими натренированными ногами.

Мы подошли к малой приемной палате, откуда уже доносились взрывы чужого хохота и звон кубков. Отец обогнал меня, расправил плечи, напустил на себя важный, державный вид и первым толкнул резные двери.

Я скользнула внутрь следом за ним и сразу же окинула взглядом комнату. Картина, представшая предо мной, была достойной кисти лучшего летописц.

У окна, сияя как начищенный медный таз, стояла моя средняя сестра, Мила. Она ласково улыбалась, теребила кружевной платочек и всем своим видом выказывала гостеприимство. А вот старшая, Таня… О, Таня превзошла саму себя! Она буквально вилась вьюном вокруг нашего драгоценного гостя. То и дело поправляла на себе то бусы, то шелковый рукав, крутилась и так, и сяк, стреляла глазами, кокетливо прикрывала рот ладошкой и без умолку что-то лепетала своим самым приторным, певчим голосом.

Сам же Иван-царевич с поистине царственным, заносчивым видом развалился в резном дубовом кресле, словно уже был полноправным хозяином не только своего, но и нашего терема. Кафтан его, расшитый речным жемчугом, был слегка распахнут, золотые кудри картинно растрепались, а на бледном лице застыла маска снисходительного одобрения. Он изредка кивал Тане, явно упиваясь ее вниманием.

Рядом, в точно таком же кресле, сидел его родитель — государь соседнего королевства. Ну, как сидел… Скорее, уютно располагался. Царь этот был круглым, пухлым и невероятно толстым — ну вылитый колобок из старой нянькиной сказки, который чудом сбежал и от дедки, и от бабки, попутно разграбив чью-то кладовую. Его багровое лицо лоснилось от жирного жаркого, пальцы-сосиски были унизаны массивными перстнями, а пузо, обтянутое парчой, колыхалось в такт его громогласному хохоту.

Стоило нам войти, как в палате на мгновение воцарилась тишина. Батюшка, нацепив на лицо самую радушную из своих улыбок, шагнул вперед и заговорил, виновато разводя руками:

— Простите великодушно, гости дорогие! Заждались, поди? Дела государственные, суета праздничная, девки мои пока наряды примерят — вся седмица пройдёт! — он обернулся ко мне и аккуратно, но настойчиво выдвинул меня вперед, подставив под прицел чужих глаз. — А вот и она, младшенькая моя, Заряна! Наконец-то соизволила к столу пожаловать.