Спаси меня грехом

— Я не хочу приказывать, — объясняю, тщетно выпрашивая зрительный контакт, — Кто я такой, чтобы диктовать тебе правила? Мы одинаковые люди с одинаковыми правами.

Френсис лишь поджимает губы и изнеможенно прикрывает глаза. Не развивает диалог и не планирует: либо из-за несогласия, либо из-за страха. Я в курсе, что утомил ее. Поэтому неохотно предлагаю, вновь проводя рукой сквозь волосы.

— Встретимся завтра? В это же время. Хочешь?

Она впадает во вспышку оцепенения, будто полагала, что это наша последняя встреча. Прикладывает два пальца к подбородку и тихо думает, прежде чем настрочить:

«Можно послезавтра, пожалуйста? Будет плохо, если родители заметят пропажу. И... подожди чуток, не уходи. Я хочу сделать кое-что для тебя. Поблагодарить поступком. Разрешишь?»

Я гляжу на нее, как истукан, совершенно сбитый с толку. А Френсис переживает: невинное дыхание сбоит. Лучшее, что она способна мне подарить — возможность забрать ее из секты. Однако речь сто процентов не об этом. Тогда о чем? Я сконфужено прочищаю горло и непонятливо бормочу:

— Эм... да. Конечно.

Она зачем-то отрывает квадратный лист с колец альбома и прячется за локонами, принимаясь вертеть его подрагивающими пальцами. Складывает... опять и опять. Даже отворачивается на мгновение, перепроверяя промежуточный результат. Я тупой увалень, потому что почесываю затылок в смятении. И ощущаю потребность покурить.

Необходимость в Chapman возрастает, когда, спустя минут пятнадцать, кошечка, вся на взводе, с тряской протягивает чудаковатую фигурку. Я нахмуренно беру поделку, как нечто бесценное, и провожу подушечками по бумаге. Она... свернула оригами? Мне?

Это птица. Всего лишь крылья, всего лишь подобие туловища и головы. Но сердце так не считает: оно пропускает мощнейшие удары, будто я получил что-то намного большее. За двадцать пять лет принял хренову тучу подарков. О чем говорить, если верхняя полка комода в спальне забита наручными часами — и ни одни из них не были куплены мной лично. Но я бы без раздумий выкинул побрякушки за миллионы долларов, освободив это место для птичек Френсис, и стал бы самым счастливым.

Она сложила оригами. Для меня свернула.

Я смыкаю челюсть от долбаного чувства, которое охватывает мышцы, как тиски, и снимаю чехол телефона, чтобы положить фигурку между ним и айфоном: в джинсы не засуну, дабы не память, в рюкзаке тоже может повредиться. Не определюсь, что главенствует внутри: боль или тепло. Кажется, будто эти ощущения переплетаются и душат меня до потери пульса.

Брат тоже любил... нет, неважно, не вспоминай.

Я закусываю губу до железного привкуса и морщусь, нелегко поворачиваясь к встревоженному созданию. Стараюсь контролировать голос, держать его ровным, и не кинуться, блять, целовать ее шею, параллельно поглаживая фарфоровые щеки.

— Без телефона никуда не выхожу. А значит, и птичка твоя рядом будет. Мне очень приятно, Френсис. Спасибо.

Я не особо умею выражать признательность. Надеюсь, получилось достойно. Это было безмерно искренне. Позже порепетирую иные варианты, потому что на уме вертится всего один — устроить язык на ее кис... интимной части и выписать там развернутые благодарности. Ну почему мне нельзя?

Плечи Френсис опускаются в малом облегчении, а на коже появляется оттенок румянца. Трет носик и вновь кивает перед тем, как отвернуться.

Прошу, простите меня, но я действительно горю тем, чтобы взять ее в эту секунду и ласкать не прекращать до рассвета. Это не про пошлость. Это про... будто я не понимаю, как выразить всю величину кипящих эмоций. Мой член впервые давит в джинсах не от разврата, а от необъятного трепета в груди. Я, черт возьми, переполнен до краев, и мне слишком тяжело переваривать это. Как она провернула такой трюк?

Отвлекаю себя заметанием следов: складываю оставшиеся сладости в рюкзак. Френсис стремится помочь с пледом, но я не разрешаю, поднимая его первее. Свеча давно догорела: она была лишней, ведь яркость неба проникала сквозь стекло под крышей. Я слезаю первый, а потом держу лестницу для девушки. Кое-как не обхватываю талию на последних ступенях. Прижал бы к себе, потом к стене, и даже бы не входил, просто о ней заботился... угомонись, нахуй.

— Завтра проповедь в полдень? — хриплю, потирая боковую сторону шеи, ведь она горит от нехватки сладкого дыхания.

Кошечка скромно дергает головой, повесив нос.

— Я приду, ладно? А послезавтра встретимся лично.

Девушка одаривает меня очередным кивком и скрепляет руки в замок, выходя из амбара, как шустрая мышка. Что ж... следует ли мне подняться обратно наверх и успокоить свой член прямо здесь или все-таки подождать до дома?

Извини, Френсис, я обещал, что не стану, но ты не дала мне выбора.

Глава 6

Светить членом перед сектантом, зашедшим ночью в сарай, — не проблема. Проблема в том, что придется прерваться, а тело и так уже на взводе. Поэтому я еду в загородный особняк, куда припарковал Мустанг, чтобы взять мотоцикл. Заезжаю в серый гараж, снимаю шлем и попадаю в пустой дом, где сразу же отправляюсь в душ.

Сниму напряжение, и все пройдет. Останется позади, как сон, который был прекрасным, но недосягаемым. С чего вообще решил, что Френсис уйдет из секты добровольно? Насильно тащить не стану: не хватало еще ввязываться в драму «ненавижу тебя, ты сломал мою жизнь». По горло сыт гложущими чувствами, а добавлять новое, чтобы потом его подавлять — бред.

Я все равно не тот, кто ей нужен, и порядком устал обсуждать это с самим собой. Представим ситуацию: мы поругались в отношениях. Что я сделаю? Правильно: махну рукой и закроюсь. Не буду, как Морис, носиться и страдать. Запру лишнюю проблему в чулан, забью болт. Потому что если что-то нерешаемо, ты либо тонешь в боли, либо ждешь момент отмщения. Френсис мне мстить не за что, а даже если и было бы за что, я бы не посмел. Увядать от разрыва тоже бы себе запретил — занятие для соплежуев. В том числе поэтому не вступаю в длительную связь: ты обязательно потеряешь обретенное. Получается, заранее выбираешь мучиться позже, лишь бы сначала побыть в окрыляющих ощущениях. Я хорошо понимаю такие вещи — не нужен опыт, достаточно пораскинуть мозгами, что, между прочим, полезное качество для двадцати пяти лет. Так что мне не по пути не только с Френсис, но и с любой другой женщиной.

Твержу одно и то же вслух, пока раздеваюсь: «Не смей очароваться дальше и глубже. Не смей. Подрочи и выкинь из перевозбужденной бошки чепуху». Захожу за стекло и ступаю на черный мрамор, врубая теплую воду. Стенки быстро запотевают, как и лоб, который прислоняю к стене. Закрываю глаза, перед которыми видится лишь она. Аккуратные руки и хрупкий профиль. Чуть волнистые светлые волосы. Большие глаза. Изящные пальцы, впервые обращающиеся с синими чернилами. И губы... манящие губы нежного оттенка.

От этой картины по венам разливается трепещущий жар. Я думаю о том, как чувствуется ее поцелуй. Наверняка сладко до опьянения. Вероятно, болезненно прекрасно. Запретный плод, вкусив который уже не остановиться. Я надеюсь не попробовать. И, вместе с тем, молюсь на обратное. Представляю, как впервые притягиваю аккуратную фигуру и склоняюсь, чтобы соединить наши рты. Мечтаю о сбивчивом девичьем дыхании, о переполненном шепоте:

— Флойд.

Длина каменеет без вспомогательных движений, и я неторопливо веду руку вниз, чтобы обхватить себя со стоном, хотя обычно особых звуков не издаю. Кожа покрывается мучительными мурашками, стоит провести кольцом из пальцев лишь один раз.

Я кладу девушку на постель и мощу поцелуи на шее, разогревая ее ласками. Она задыхается от касаний и просит еще. Просит меня. Тогда следую ртом к груди, внимательно обводя языком каждую...

— Блять, — вырывается из горла заливисто и раздавлено, крайне низко, движения руки ускоряются.

Мне приходится опереться о стену второй ладонью, не отрывая оттуда же лоб, и зажмуриться.

Ноги разводятся. Я расставляю их с ее огромного согласия. Размещаю голову меж бедер и проникаю нежным языком к клитору, чтобы мягко посасывать и кружить узоры. Френсис скулит и закапывается пальцами в моих волосах, притягивая к теплу поближе, умоляя быть настойчивее. Я слушаюсь. Полностью. Что угодно, только бы услышать крики и сгореть тем, что они раздаются исключительно для меня.

— Господи, Боже, дерьмо, — сочится бездумным поглощенным хрипом.

Она скулит и трясется чаще. Я погружаю пальцы внутрь и сгибаю их в правильной области, тут же внимая:

— Да, пожалуйста, еще!

И кошечка не прекращает молить. Теряет последние капли стеснения, насаживается на пальцы сама, дергает меня за локоны. Я ускоряю работу ртом. Секунда, две, три. Она замирает на миг, прежде чем переступить рубеж и кончить с единственным пылающим словом:

— Флойд!

— Френсис! — вылетает в тотальном поражении через заикания, и разрядка неожиданно выплескивается под финальные жесты плотно сомкнутого кулака.

Мой член дергается и конвулисирует, пока я распахиваю ресницы, в шоке отшатываясь назад, рушась спиной к стеклу. Сердце колотится судорожно, как и мышцы, а сперма выливается до конца, опустошая меня и приводя в чувства.

Я... я... что это, нахуй, такое?

Френсис.

Френсис, Господи, что ты натворила?

Даже не перешел к сексу. Выцеловывал. Готовил. И кончил за две, сука, минуты.

Хорошо, что об этом буду знать только я. Было бы позором, если бы подобное произошло с какой-то женщиной. Унесу случившийся стыд в могилу, не рассказав ни единой душе — хотя стоило бы посоветоваться с Морисом, дабы получить подсказку, что это, черт возьми, за херня.

Я отвешиваю себе пощечину и смыкаю челюстью, приступая к мытью. Шаркаю мочалкой с силой. Хочу забыть. Перестать размышлять о том, что так плохо влияет на самообладание. Втираю шампунь в корни волос до дискомфорта в черепе. На член злюсь немерено: он снова превратился в камень, ведь Френсис не покидает мысли. Потому выхожу из душа, закипевший яростью. Завалюсь спать как можно скорее, а завтра ночью напьюсь и накурюсь до беспамятства. Уверен, это понадобится: днем снова встречусь с главным искушением всей жизни. Снова с катушек слечу и расплывусь. Это необходимо прекращать.

Но, нервно натягивая штаны, слышу отдаленный стук. Доносится с первого этажа. Кого, блять, занесло ко мне в четыре утра?! Он явно не вовремя: потому хватаю пистолет из комода, чеканя по широкой лестнице вниз. Сразу доходчиво донесу, как важно убраться, мать его, прочь. Не послушается — пристрелю. Меня заебало все, что творится последние пару дней, и я не в настроении на снисхождение.

Стук не стихает. Я дергано верчу железный механизм замка и отворяю массивную дверь из дерева, тут же выставляя дуло на гостя...

Матерь Божья, да вы издеваетесь!

— Мы дожили до такого приветствия, сын? — вздыхает отец, поправляя свою черную рубашку.

— Ты че сюда приперся?! — рычу басом, не опуская пистолет, — Нахуй свали, мне не до тебя вообще!

Он знает, что курок не спущу, поэтому страх не испытывает. Гребаная скотина, довольствующаяся временной отсрочкой.

— Ты не отвечаешь на звонки, —поджимает губы, шагая за порог и отводя оружие тыльной стороной ладони, — Я съездил до квартиры. Там тебя не было. Решил попробовать...

— Пробуй проституток в своем борделе! — говорю низменным гневом и пихаю его назад, упирая дуло в лоб с беспредельной ненавистью, — Еще шаг, и я тебя вынесу нахер отсюда, папаша ты недоделанный!

Он смотрит в мои неадекватные глаза с проблеском боли, и я быстро отвожу пистолет, чтобы захлопнуть долбаную дверь так, что та чуть не слетает с петель.

Ты убьешь какую-то мразоту в пятницу, представив, что вышибешь мозги этому уроду, и на душе полегчает. Успокойся и ляг спать. Выпустишь пар позже.

По пути в спальню хватаю с кухни виски и глотаю с горла. Это помогает. Или я просто пытаюсь верить в хоть какое-то исцеление... потому что, ступая мимо картин, купленных на аукционах за бешеные бабки, сердце кровоточит. Сколько бы ни строил стержень, остаюсь плаксивым мальчишкой, скучающим по маме в потайных отделах нутра.

Так что Френсис не проникнет в меня корнями, чтобы не пришлось когда-то скучать и по ней.

Так что отец поплатится сполна, когда настанет час моей свободы.

Я знаю, что не поддамся мимолетной дурости и не собьюсь с настроя мести. Завтра будет новый день. Начну его правильно: с холодом внутри. Возьму себя в руки и обрету прежний контроль. Иных исходов не рассматриваю.

***

Сегодня среда. В третий день недели я обычно еду в шахматный клуб и принимаю отчеты по проделанной работе. Последние два года — вот, сколько не менялся распорядок. Но теперь расписание перестроилось: пообещал Френсис прийти на службу, а обещания я чту и держу. Пришлось обзвонить подчиненных, перенести встречи на завтра. Они удивились, хоть и старались завуалировать ступор в голосе. Я удивлен тоже. Плюс раздражен. Но одна вещь конкретно успокаивает: власть над эмоциями удалось взять. Питаю меньше трепета и с ума не схожу. Говорил же: помутнение исчезнет.

Надел черные брюки и облегающую футболку такого же цвета. Ремень, часы, солнцезащитные очки и лоферы. Пикаю ключами от второй машины — матовый Aston Martin. Копил на него долго, и все-таки исполнил хотелку. Морис покрутил пальцем у виска, когда увидел, куда я влил двести пятьдесят тысяч долларов. Назвал понторезом, за что получил справедливый ответ:

— Кажется, в воздухе витают комплексы.

Он выдохнул, потерев лоб:

— Суть не в комплексах, а в целесообразности трат. Тем более ты расстроишься, если его расхреначишь. Я имею в виду... слишком расстроишься.

— Я не попадал ни в одну аварию, — пожал плечами, — А если кто-то его разобьет, заставлю заплатить за новый. Ну, потом убью: чтобы покрыть и моральный ущерб.

Я действительно люблю эту машину. Пользуюсь нечасто. Лишь тогда, когда настроение отвратное, чтобы напомнить себе о достигнутых высотах и не страдать по херне. А в данную минуту я действительно не в духе, поэтому возвращаюсь в перманентное состояние стабильности, как могу.

Постукиваю пальцами по рулю, пока гоню в секту, подпевая любимой песни «Fleetwood Mac - The Chain». Интересно, как поет Френсис?...

Блять, прекрати.

Морис и Альма не придут на проповедь: у них свидание, а значит, начнут они с самого утра, в постеле, потом продолжат за каким-то развлечением и зафиналят романтику чем-то пожестче вне дома. Поэтому судьбой отведено слушать Сраллю Дика без группы поддержки. Я ведь так обожаю проповеди, да-да...

Паркуюсь у церкви и опускаю очки, вылезая из авто. Обеденное солнце припекает голову. Я уложил волосы и словно чувствую, как гель плывет от жарких лучей... сердце без предупреждения сжимается в прежней громоздкой манере.

Френсис следует к зданию и мельком обводит мой силуэт глазами, тут же смущенно отворачиваясь.

Она посмотрела выше земли?

Она посмотрела на меня?

Господи, моя же ты умничка. Моя же ты прелестная кошечка.

И как удачно, что случилось это чудо именно тогда, когда я впервые за наше знакомство одет более чем хорошо. Румянец на бледных щеках является подтверждением: понравился ей, точно очаровал. Стеснительная, милая девочка.

Так бы и обнял, глазки к себе поднял, личико заласкал мягкими поцелуями...

Я, что, черт возьми, поплыл опять?!

Определенно. Так и застыл с ключами от авто, давясь подскочившим волнением. А она тупится в ноги и исчезает за дверьми здания. Будто осознала «оплошность». Раскаивается за грех. Оглядела секундно, бездумно, и мигом себя покарала. Но это не ошибка. Мы несколько часов назад были наедине. Общались. Преодолевали препятствия. И это повторится завтра. Боже, как же я жду... Как же мне на самом деле нужна уже хоть минута с ней...

Встретил святое создание, которое стало моим адом.

Что Френсис подумала про мой вид? Какие мысли в ней проскользнули? Понятно, что неравнодушна, но... Показался ли я желанным? Захотела ли она прикоснуться? Появилась ли тяга, чтобы мои руки дотронулись талии? Вспомнила ли нашу ночь?

Мне очень нужно узнать, есть ли в ней взаимная симпатия. Не знаю, почему. Однако переживания об отказе внезапно захлестывают волной...

Мы друзья. И я велел себе быть отстраненным. Что, сука, снова случилось?!

Заправляю край футболки за брюки и глубоко выдыхаю, обреченно шагая к церкви. Собираюсь зайти, однако меня тормозит немолодой шепот:

— На Вас нет белого.

Я морщусь по типу «чего сказанул?» и поворачиваюсь к лысому мужику с презрением. Он серьезно собирается лишить меня встречи с моей женщиной? Вау, какая смелость.

Склоняю голову к низкому росту щуплого тела и припускаю очки одной рукой, которая не засунута в карман штанов. Грешные святоши правда испытывают мое терпение, и им повезло, что я не хочу пугать девушку трупом посреди дня.

— Видишь это лицо? — спокойно произношу с малым оттенком давления, отчего сектант робеет, — Оно не принимает отказов и жестоко карает рискнувших. Уяснил?

Кожа придурка приобретает оттенок платья, и я без промедлений получаю скомканное:

— Уяснил.

Ну наконец-то! Они умеют проводить работу над ошибками. А я-то думал, все потеряно.

— Верный ответ, — поддельно улыбаюсь и заношу ладонь, чтобы «по-дружески» похлопать чудика по щеке, прежде чем перешагнуть старенький порог.

В их праведном месте я становлюсь действительно добрым. Еще чуть-чуть, и над головой появится нимб. У Френсис, допустим, он уже давно сияет. Она стоит на привычном месте, вроде бы ничего необычного, однако сегодня девушка знает, что я здесь, с самого начала. Мне не нужно себя обозначать. Привлекать ее внимание. Хотя это вовсе не означает, что изо рта не польется сарказм. Было бы обидно не съязвить Сралле Дику, почти оскорбительно. Так что сажусь на свое место с неким предвкушением. Что он расскажет на этот раз? Выдвинет, как пагубно мужчинам бриться по пятницам без благословления камня? Я вот бреюсь каждое утро, а будь Френсис рядом, проводил бы с бритвой еще и вечера — вдруг кошечка запланирует сесть мне на лицо. Нельзя приносить ей дискомфорт щетиной.

Да, конечно, продолжай стоять у окна и разглядывать доски, пока я мечтаю распробовать тебя на вкус с ночи. Это так любезно с твоей стороны, моя робкая девочка.

Она меня злит. Тем, что беспрерывно манит.

Я поджимаю губы, складывая руки на груди и вытягивая длинные ноги вдоль пола. Тишина не длится долго. Куда же без многоуважаемого Сралли, который доживает свои последние дни.

— Приветствую вас, грешники! — возбужденно восклицает он из-за спины, бодро шагая вдоль рядов с горделивым видом.

Срань Господня, как я докатился до того, что слушаю это добровольно уже трижды?

Короткие ноги молодого проповедника несутся к тумбе самым энергичным образом. Сколько ему вообще лет? Примерно двадцать пять, может, на год старше. И ему доверили занимать такую должность? Не разбираюсь в подобном, но мне казалось, что те, кто больше всех пиздит в таких местах, должны иметь нажитое годами почтение.

Сралля улыбается во все кривые тридцать два, оглядывая сидящую толпу, и... тускнеет на глазах, как только встречает меня. Я не могу скрыть довольство: уголок губ подтягивается к верху в злорадной манере. Он сжимает выступы дерева и сводит брови от гнева, пока мои пальцы подтягивают очки к верху, а зрачки не сводятся с ублюдской рожи. Ой. Что случилось? Как же мы испугались и расстроились!

Суть в том, что он, очевидно, не глуп: подчинять столько людей — непросто. И ему известно, зачем я здесь. За кем я однажды пришел, сам того не ведая, и от кого не откажусь. Великая драма... жених становится куколдом, ведь его «невеста» милуется в сарае с другим мужчиной. За последние пару лет вел множество переговоров в опере — там важные шишки любят обсуждать дела. Но ни одно выступление не сравнится с нынешней пьесой. Пожалуй, я назову ее... «Спаси меня грехом». Молодая девушка заточена в секте, и тогда на помощь приходит один сексуальный мерзавец, который сожжет подчистую любой источник ее бед. Думаю, размах этой трагедии не осилит даже театр.

— Кхм, — прочищает горло урод, дергая щекой, что, к слову, крайне негостеприимно, — Наша служба называется «Порядок чистой семьи», — он набирает обилие воздуха и возвращается к свойственной артистичной громкой манере, — И я хочу ее открыть с наставления первого мужа: «Пусть брак ваш будет подобен строю воинскому, где один приказывает, а другой исполняет без промедления! Муж — властелин дома, поставленный выше не по слабости жены, но по замыслу свыше. А жена — не спутница, но сосуд, предназначенный для служения, послушания и продолжения рода! Жене не дано говорить первой, не дано спорить, не дано выбирать. Е е слово — не закон, а отголосок воли мужа. Е е желание — не путь, а тень от его шага! Жена не имеет власти ни над телом своим, ни над временем своим, ни над детьми, которых она рождает. Вс е принадлежит мужу: дыхание е е, труд е е, и сама она! Да не возгордится она мыслью о равенстве, ибо равенства нет, как нет равных между солнцем и свечей. Ибо муж, как огонь, дающий свет. А жена, как масло в лампе: сама по себе — ничто, но в воле огня — горит! Так установлено, и так да будет: жена — в молчании, в тени, в покорности. А муж — в слове, в свете, в решении. И да будет так в каждом доме, дабы порядок был сохранен, и бунт не поднялся от сердца женского, превратив мир в хаос!».

Ебаный стыд...

Я слушал, не перебивая, исключительно для того, чтобы окончательно вникнуть в их правила — важно лучше понимать кошечку. Но вы, сука, прикалываетесь? Чем он болеет? Одержимостью средневековьем, осложненной дефицитом здравого смысла? Это не проповедь, а мануал по превращению жены в посудомойку с дополнительной функцией репродукции.

Френсис, моя ты хорошая, если для тебя идеальный мужчина — это нищееб с комплексом фараона; а идеальная женщина — домашняя утварь с маткой... тогда, возможно, я все-таки точно не тот.

Со мной ей бы не пришлось готовить и прибираться. Рожать детей. Стоять молча, как фарфоровой кукле. Смеялась бы во все легкие. Шумела, сколько душе угодно. Наслаждалась, а не страдала. Она же серьезно не осознает, что может быть именно так.

Я смотрю на сжавшуюся фигуру и вижу смирение в красивых глазах, что попросту взрывает внутренности. Они вдолбили эту херню в ее нежную голову. Промывали мозги годами. Однако теперь я рядом. Я здесь. Пришло время спустить тормоза и поддаться искушению уничтожить этого мудака в споре.

— Так возрадуйтесь... — торжественно кричит Сралля, но я звучно щелкаю языком, мотая головой, отчего он резко поворачивается в мою сторону с раздраженным ебалом.

— Чувак, прости, я что-то не разобрал, — вздыхаю, изучая его намеренно лениво, дабы выбесить, — Ты забираешь у женщины слово, веля ей впасть в тишину, из-за страха, что она тебе в лицо скажет, какой ты на самом деле никчемный?

Я действительно подбираю фразы помягче, чтобы меня не прогнали отсюда, как в прошлый раз. Сегодня досижу до конца. Наверное. Во всяком случае попробую. Попытаюсь показать Френсис, какому бреду она потакает. И это работает, хоть и слабо: девушка хмурит бровки, скользя глазами к моей обуви. Черт, а лоферы вообще начищены?

— Никчемный? — хмыкает Сралля, стараясь держать себя выше «плебейских речей», — Нет, я просто знаю, кто отвечает за порядок — и это не место для сомнений.

Да, они начищены. Причем тщательно. Надо бы поблагодарить химчистку более щедрыми чаевыми.

— Продолжаем... — цедит проповедник, но я вздымаю голову, чтобы перебить вновь.

— Понял, спасибо, что разъяснили, — Сралля таращится на меня то ли с претензией, то ли с удивлением от принятия, но с последним он явно поспешил, — Только... у меня появился новый вопрос. Более откровенный. Могу ли я доверить его Вам, преподобный?

Он щурится в подозрениях, наблюдая, как выравниваю осанку и превращаюсь в пай-мальчика. Поистине прилежный отныне: чистота в глазах не солжет. Даже Френсис опешила: поежилась, смутилась. Не волнуйся, моя дорогая, я все тот же дьявол, которого ты, надеюсь, безмерно желаешь.

— Вы можете, — кивает он, одаривая меня надменной эмоцией.

Что ж, приступим ко второму акту унижения.

— Предположим, у Вас, достопочтенный Сралля Дик, маленький член, — безвредно бормочу, и скамейки скрипят от внезапного напряжения слушателей, лицо парнишки застывает, а Френсис расширяет глаза, — Такой... короткий и тонкий. Простите мою фантазию, но я уверен, что прав, — почти оправдательно жестикулирую одной рукой, — Так вот вопрос: неужели женщины, которых Вы подкладываете под себя, не имеют возможности прямо заявить, как им не повезло? Что делать той бедной и несчастной, которую Вы не то что не уважаете, а даже в постеле не удовлетворяете? Молчать?