За все приходится платить, мой милый!

- Ах вон оно что, - говорит он.

И мы оба смотрим туда.

Мой муж стоит у стола в банкетном зале рядом с Розой.

Он улыбается Розе.

Не просто вежливо разговаривает. Не просто поддерживает корпоративную беседу. Он склоняется к ней ближе, слишком близко, говорит что-то ей на ухо. Роза смеется - громко, ярко, запрокидывая голову так, будто в шутке Ивана действительно было что-то невероятно смешное. Ее рука легко касается его рукава. Потом задерживается на локте.

Я чувствую, как щеки начинают гореть.

Мне стыдно. Так стыдно, будто это я сделала что-то неприличное. Будто это я стою сейчас посреди чужого праздника и унижаю человека, с которым пришла.

Но на самом деле унижают меня.

Муж даже не смотрит в мою сторону.

- Он… обычно не такой, - зачем-то произношу я.

Сама не понимаю, почему начинаю его оправдывать. Перед кем? Перед этим мужчиной? Перед собой?

Царевский молчит.

От этого молчания становится еще хуже.

Я бросаю быстрый взгляд на него и вижу, что он тоже наблюдает за Иваном. Взгляд у Михаила Арсеньевича более чем красноречивый: спокойный, холодный, оценивающий. Кажется, ему тоже не по душе, что его сотрудник бросил собственную жену в фойе и теперь отчаянно флиртует с другой женщиной.

Я не знаю, что на это сказать.

В горле стоит ком. Мне хочется либо рассмеяться, либо расплакаться, либо развернуться и уйти прямо сейчас, не дожидаясь, пока Иван вспомнит обо мне. Но ноги почему-то не двигаются.

- Михаил Арсеньевич, - вдруг раздается рядом другой мужской голос.

К нам подходит мужчина в сером костюме. Я уже видела его раньше: он крутился возле Царевского, задавал вопросы, что-то уточнял, смотрел в планшет и явно боялся упустить какую-то важную деталь. Сейчас он снова выглядит напряженным.

- Простите, что отвлекаю, - говорит он, бросив на меня короткий взгляд. - Но там по рассадке возник вопрос. И еще нужно согласовать порядок выступлений. Финансовый отдел просит перенести их блок после награждения.

Царевский не сразу отрывает от меня взгляд.

- Через пять минут, - спокойно говорит он.

- Михаил Арсеньевич, там уже все ждут, - осторожно напоминает мужчина.

Я делаю шаг назад.

Царевский смотрит на меня еще секунду. Будто хочет что-то сказать. Но потом едва заметно кивает.

- Хорошего вечера, Вероника.

От того, что он называет меня по имени, мне почему-то становится еще тяжелее.

- Спасибо, - тихо отвечаю я.

Мужчина в сером костюме тут же уводит Царевского в сторону банкетного зала, начиная на ходу перечислять рабочие моменты:

- По списку гостей все подтвердили, но представители филиала задерживаются. Еще ведущий просил уточнить, вы выступаете до слов учредителей или после…

Их голоса постепенно растворяются в общем шуме.

Я снова остаюсь одна.

В холле становится прохладнее, хотя, наверное, это только мне так кажется. Я стою с клатчем в руке и смотрю, как люди начинают рассаживаться. Сотрудники, приглашенные на корпоратив, парами и компаниями проходят в зал, смеются, переговариваются, машут друг другу руками. Кто-то уже держит бокалы с минералкой, кто-то фотографируется у украшенной фотозоны, кто-то громко обсуждает премии и подарки.

А я просто стою у стены.

Как чужая.

Роза тем временем замечает Царевского.

Это происходит мгновенно. Еще секунду назад она смеялась над словами Ивана, а в следующую уже выпрямляется, поправляет волосы и переводит на Михаила Арсеньевича совсем другой взгляд. Я вижу, как Иван что-то говорит ей, но она почти не слушает. Ее улыбка становится шире, движения мягче, голос - звонче.

Она бросает моего мужа так же легко, как он бросил меня.

Иван замирает.

На его лице появляется растерянность, а потом раздражение. Он смотрит Розе вслед, поджимает губы. Мне даже на расстоянии видно, как ему неприятно, что внимание, которое он считал своим, ускользнуло к кому-то более важному.

К кому-то выше.

К кому-то сильнее.

Я почти усмехаюсь, но улыбка выходит горькой.

Роза направляется к столу, где должен сидеть Царевский. Она идет уверенно, будто место рядом с ним уже принадлежит ей. Несколько женщин провожают ее взглядами. Мужчины уступают дорогу. Она привыкла быть заметной, привыкла, что ей улыбаются, что ее хотят видеть рядом.

Но Царевский, едва заметив ее намерение, что-то коротко говорит распорядителю.

Тот сразу оживляется и, вежливо улыбаясь, указывает Розе на другой стол.

- Роза Викторовна, ваше место вот здесь, прошу, - доносится до меня.

- Но мне казалось… - начинает она, не скрывая недовольства.

- Обновленная рассадка, - мягко, но твердо отвечает распорядитель. - Михаил Арсеньевич просил придерживаться списка.

Роза на секунду каменеет. Потом натягивает улыбку и, бросив быстрый взгляд на Царевского, все же идет к указанному месту.

Мой муж тем временем оказывается в центре внимания других женщин. Его окружают коллеги, кто-то смеется, кто-то хлопает его по плечу, кто-то поднимает бокал с минералкой. Иван быстро приходит в себя. Снова становится уверенным, оживленным. Он садится во главе стола, как будто, так и должно быть.

И рядом с ним нет пустого места.

Ни одного.

Я смотрю на занятые стулья возле него. На людей, которые уже заняли все места за столом моего мужа. На его расслабленную позу. На то, как он берет салаты и делает вид, будто меня не существует.

Потом он все-таки смотрит на меня.

На секунду.

И в его взгляде нет ни вины, ни тревоги. Только что-то злорадное. Почти довольное. Будто он специально показывает: вот твое место, Вероника. Нигде. Стой в фойе и знай свое место.

У меня внутри все сжимается.

Я крепче сжимаю клатч, где лежит визитка Царевского. Одному Господу известно, зачем он мне ее вручил.

Надо уйти.

Просто уйти.

Вызвать такси и уехать домой. Пусть Иван потом сам объясняет, почему его жена исчезла с корпоратива. Пусть злится, пусть кричит, пусть говорит, что я снова все испортила. Какая разница? Хуже, чем сейчас, уже не будет.

Я делаю шаг назад, потом еще один.

Музыка становится громче. Ведущий что-то говорит в микрофон, гости хлопают. В зале включают теплый свет, на столах блестят приборы, в бокалах переливается свежевыжатый сок. Все красиво. Празднично. Дорого.

И совершенно не для меня.

Я разворачиваюсь, собираясь уйти.

- Вероника Кольцова?

Я останавливаюсь.

Ко мне подходит тот самый мужчина в сером костюме. Теперь он уже не выглядит таким суетливым, но в голосе у него слышится деловая вежливость.

- Да, - осторожно отвечаю я.

Он слегка наклоняет голову.

- Пройдемте, пожалуйста.

- Куда? - не понимаю я.

Мужчина спокойно указывает в сторону центрального стола.

- Михаил Арсеньевич просил пригласить вас за его стол.

Я несколько секунд просто смотрю на него, не в силах сразу осознать сказанное.

- Меня? - переспрашиваю я глупо.

- Да, - подтверждает он. - Для вас подготовили место. Прошу.

Я невольно бросаю взгляд в зал.

Иван тоже это видит. Его лицо меняется. Улыбка исчезает, пальцы крепче сжимают бокал с лимонадом.

А я стою посреди холла, с клатчем в руках, с пылающими щеками и бешено колотящимся сердцем, и судорожно соображаю, не розыгрыш ли это.

ГЛАВА 4

ВЕРОНИКА

Глазам своим не верю, когда человек в сером костюме подводит меня прямо к центральному столу. Не туда, где можно незаметно приткнуться и сделать вид, что так и было задумано. А именно к столу, за которым сидит все руководство компании: заместители, директора направлений, руководители подразделений, какие-то важные мужчины в дорогих костюмах и женщины с идеальными укладками.

И к свободному стулу рядом с Царевским. Рядом с Михаилом Арсеньевичем.

- Прошу, - вежливо говорит мужчина в сером костюме и отодвигает для меня стул.

Я на секунду замираю, потому что мне кажется, будто весь зал смотрит только на меня. Хотя, наверное, так и есть.

- Спасибо, - выдыхаю я едва слышно.

Он помогает мне присесть, задвигает стул ровно настолько, чтобы мне было удобно, и отходит в сторону.

Я сижу прямо рядом с Царевским. Так близко, что наши локти едва не соприкасаются. Я чувствую едва уловимый аромат его парфюма — сдержанный, дорогой, спокойный. Не резкий, не навязчивый. Такой же, как он сам.

Михаил Арсеньевич поворачивает ко мне голову.

- Устроились? - спрашивает он негромко.

- Да, - отвечаю я, хотя внутри у меня все дрожит. - Спасибо.

- Если что-то понадобится, скажите.

Он говорит это просто, без демонстративной галантности, без лишней улыбки.

За столом повисает короткая пауза.

Я кожей чувствую взгляды. Один из заместителей, седоватый мужчина с тяжелым подбородком, смотрит на меня с плохо скрываемым недоумением. Женщина напротив чуть заметно приподнимает брови. Кто-то переглядывается с соседом. Но никто ничего не спрашивает.

Раз Михаил Арсеньевич решил посадить меня рядом с собой, значит, это не обсуждается.

Ко мне тут же подходит официант.

- Добрый вечер, - произносит он с безупречной улыбкой. - Позвольте?

Он аккуратно раскладывает у меня на коленях белоснежную салфетку, поправляет приборы, наливает в бокал воду без газа.

- Вам предложить что-то из напитков? У нас есть свежевыжатый апельсиновый сок, яблочный, ягодный морс, домашний лимонад, минеральная вода с газом и без.

- Морс, пожалуйста, - говорю я.

- Конечно.

Он наполняет высокий бокал темно-рубиновым морсом, ставит рядом воду и тут же принимается сервировать мою тарелку. Сначала кладет легкий салат с рукколой, грушей и тонкими ломтиками сыра. Потом предлагает горячую закуску.

- Запеченная форель с лимонным соусом, индейка с пряными травами или овощи на гриле?

- Немного рыбы, - прошу я, все еще чувствуя себя так, будто попала в чужой сон.

- Разумеется.

Он выкладывает на тарелку небольшой кусочек форели, добавляет рядом спаржу, несколько ломтиков цукини и миниатюрную картофелину с розмарином. Все выглядит красиво, дорого и почти нереально.

Царевский тем временем сидит спокойно, величественно, будто шум зала и чужие взгляды не имеют к нему никакого отношения. Он не суетится, не оглядывается, не пытается специально демонстрировать, что оказывает мне внимание. Но при этом я ни на секунду не чувствую себя брошенной.

Он время от времени поворачивается ко мне, коротко поясняет, кто сидит напротив, кто справа, о чем сейчас говорят. Его голос ровный, располагающий. Он слушает собеседников внимательно, отвечает спокойно, иногда чуть улыбается, и каждый за столом ловит его реакцию.

Удивительно, как человек может ничего особенного не делать, но все равно оставаться центром всего происходящего.

Я осторожно беру бокал с морсом и делаю глоток.

И в этот момент замечаю Ивана.

Мой муж буквально шею свернул, рассматривая меня за столом с генеральным. Он сидит в нескольких столах от нас, но теперь ему явно не до разговоров и не до женщин вокруг. Лицо у него растерянное, злое, белесое. Он смотрит то на меня, то на Царевского, будто пытается понять, как вообще такое могло случиться.

А потом Иван делает мне знак.

Кивает головой.

Резко, требовательно.

Мол, немедленно встань и иди сюда.

Я едва не смеюсь.

Ага. Опомнился.

Когда бросал меня одну в холле, не вспоминал. Когда флиртовал с Розой, не вспоминал. Когда сел за стол, не оставив мне места, тоже как-то не переживал. А теперь вдруг решил, что я должна сорваться по первому его кивку?

Нет уж.

Я отвожу взгляд.

И почти сразу замечаю Розу.

Она сидит за своим столом, но смотреть на нее даже страшновато. Не должна бы я радоваться чужому унижению, но ничего не могу с собой поделать. Ее лицо буквально перекосило от злости. Она смотрит на меня так, будто я украла у нее что-то законное. Будто место рядом с Царевским изначально принадлежало ей, а я каким-то чудом, какой-то наглой ошибкой оказалась там вместо нее.

От ее былого шарма не остается и следа. Еще недавно она была вся такая сияющая, легкая, уверенная, бросала на мужчин взгляды, смеялась, касалась рукава моего мужа. А теперь сидит с каменным лицом, с поджатыми губами, зеленая от злости.

Настоящая Баба-яга в дорогом платье.

И это меня, как ни странно, радует.

Еще больше радует, что сотрудники компании тоже мгновенно забывают и о ней, и об Иване. Теперь все украдкой смотрят на меня. На женщину, которую только что никто не замечал. На жену Кольцова, которую сам генеральный директор посадил рядом с собой.

- Вероника, вам удобно? - негромко спрашивает Царевский.

- Да, Михаил Арсеньевич, - отвечаю я и заставляю себя расправить плечи. - Спасибо.

Он едва заметно кивает.

И тут Иван поднимается.

Я вижу это боковым зрением и сразу напрягаюсь.

Он идет к нашему столу, а значит - не только ко мне, но и к Царевскому. На лице у него появляется выражение, которое я слишком хорошо знаю: натянутая улыбка, заискивающий взгляд, попытка выглядеть уверенно, хотя внутри он уже паникует.

- Михаил Арсеньевич, - произносит Иван, подходя ближе.

Голос у него слишком вежливый. Даже приторный.

Царевский медленно поднимает на него глаза.

- Иван Артемович.

Одного этого спокойного обращения хватает, чтобы мой муж побледнел еще сильнее.

- Простите, что отвлекаю, - Иван быстро бросает взгляд на меня, потом снова на генерального. - Тут, видимо, небольшое недоразумение вышло. Моя супруга должна сидеть со мной. Я сейчас все улажу.

Он протягивает ко мне руку, будто я вещь, которую можно просто забрать.

- Вероника, пойдем.

Я не двигаюсь.

Царевский тоже не двигается. Только откладывает приборы и спокойно смотрит на Ивана.

- Насколько я понял, за вашим столом для вашей супруги места не нашлось.

У Ивана дергается щека.

- Нашлось, Михаил Арсеньевич, конечно нашлось. Просто путаница с рассадкой. Сейчас я все решу.

- Путаница? - ровно уточняет Царевский.

- Да. Организационный момент, - торопливо кивает Иван. - Я уже нашел место.

Мне хочется спросить: где? На коленях у кого-нибудь? Между стульями? У стены?

Но я молчу.

Михаил Арсеньевич поворачивается ко мне. В его взгляде нет давления. Ни капли. Только спокойствие и странное уважение, к которому я совершенно не привыкла.

- Вероника, вы можете идти, если хотите, - говорит он. - Или остаться. Мне приятна ваша компания.

За столом становится тихо.

Очень тихо.

Даже музыка будто отодвигается куда-то на задний план.

Иван смотрит на меня так, словно уже заранее уверен: я встану. Конечно, встану. Я ведь всегда уступаю. Всегда сглаживаю. Всегда спасаю его лицо, даже когда он сам топчет мое.

И в эту тяжелую паузу перед глазами вдруг проносится весь сегодняшний день.

Как утром он крутил мне мозги из-за галстука, будто я обязана была заранее угадать, какой именно ему нужен. Как раздражался из-за каждой мелочи. Как говорил, что я должна выглядеть прилично и не позорить его. Как в машине почти не разговаривал. Как в холле бросил меня одну со словами «веди себя прилично». Как улыбался Розе. Как наклонялся к ней. Как даже не оставил мне места рядом с собой.

Все это вспыхивает внутри разом.

Я поднимаю взгляд на мужа.

- Не беспокойся, Иван, - говорю я ровно. - Я уже села рядом с Михаилом Арсеньевичем.

У Ивана лицо меняется мгновенно.

Он зеленеет от злости почти так же, как недавно Роза. Губы сжимаются в тонкую линию, пальцы дергаются, взгляд становится жестким. Но сделать он ничего не может. Не здесь. Не перед Царевским. Не перед всем руководством.

- Вероника… - начинает он сквозь зубы.

Один из заместителей тут же поворачивается к соседу и начинает обсуждать какие-то рабочие итоги полугодия. Женщина напротив подхватывает разговор о новом проекте. За столом снова возникает деловая, спокойная беседа, в которой Ивану явно нет места.

Он стоит еще секунду. Потом коротко кивает.

- С вашего позволения, Михаил Арсеньевич.

На меня он бросает такой взгляд, что у меня холодеют пальцы. Но я не опускаю глаза.

Иван разворачивается и возвращается к своему столу.

Я выдыхаю только тогда, когда он садится.

Проходит меньше минуты.

Телефон в моей сумочке коротко вибрирует.

Я достаю его, уже зная, от кого сообщение.

На экране высвечивается имя мужа.

«Дома у меня получишь!»

ГЛАВА 5

ВЕРОНИКА

«Дома у меня получишь».

Я смотрю на сообщение и сначала даже не понимаю, что именно чувствую. Страх? Нет. Обиду? Злость? Вот она поднимается горячей волной откуда-то из груди, расправляет плечи, заставляет крепче сжать телефон.

Ага. Это кто еще из нас двоих получит?

Размечтался.

Я медленно блокирую экран и убираю телефон чуть ниже, чтобы никто за столом не увидел эту мерзость. Но внутри меня уже что-то щелкает. Окончательно.

Я из тех женщин, которые не терпят рукоприкладства от домашних боксеров. Если Иван опустится до того, чтобы поднять руку на мать своего ребенка, он немедленно вылетит вон из квартиры. Из той самой квартиры, которую мне купил отчим. Не ему. Мне.

И пусть потом хоть до посинения рассказывает своим коллегам, какой он важный мужчина и будущий заместитель.

Как я вообще могла позволить ему так со мной обращаться? Когда это началось? С каких таких пор он решил, что мне можно угрожать? Что можно бросать меня одну, унижать, смотреть сквозь меня, а потом требовать покорности одним сообщением?

И не он ли четверть часа назад вел себя как последняя скотина?

Так что кто от кого получит - еще большой вопрос.

Я делаю вдох, стараясь вернуть лицу спокойное выражение. За столом продолжают разговаривать, кто-то тихо смеется, официанты почти бесшумно двигаются между столами. Все вокруг выглядит дорого, красиво, пристойно. Только у меня внутри будто разбитая тарелка, осколки которой еще звенят.

Телефон снова коротко вибрирует.

Я напрягаюсь, думая, что это опять Иван, но на экране высвечивается мама.

Она прислала фотографию.

Я открываю сообщение и улыбаюсь.

Даня уже на даче. Стоит в резиновых сапогах, с серьезным видом держит в ладошке горсть зерна, а вокруг него толпятся желтые цыплята. Один особенно наглый почти залез ему на сапог. У Дани лицо сияет таким восторгом, будто он не цыплят кормит, а открыл новую планету.

Под фото мама пишет: «Твой фермер передает привет. Скучает, но держится».

У меня теплеет в груди.

Ну хорошо. Хоть сынок там не скучает без меня.

Я ставлю на фотографию реакцию сердечка, еще раз смотрю на его счастливую улыбку и только потом закрываю переписку.

- Дела никак не отпустят? - раздается рядом ровный голос Царевского.

Я поднимаю глаза и встречаю его внимательный взгляд.

Он не заглядывает в мой телефон, не пытается прочитать, что там было. Просто спрашивает. Спокойно, почти мягко.

Неужели я правда похожа на деловую особу, способную вечером в ресторане решать рабочие вопросы? Или он все-таки понял, что муж может строчить мне гадости?

- Мама прислала мне фото сына, - отвечаю я с невольной улыбкой.

- У вас есть сын?

- Да. Вот, смотрите.

Я сама не понимаю, почему так легко показываю ему фотографию. Наверное, потому что Даней я горжусь. Потому что это фото очень классное - только мой ребенок, лето, дача и цыплята.

Царевский наклоняется совсем немного, ровно настолько, чтобы увидеть экран. Смотрит несколько секунд и вдруг улыбается. Не той сдержанной деловой улыбкой, которой он отвечает за столом, а по-настоящему - тепло, добродушно.